- -
- 100%
- +
– Тьфу, ёпть, – отчетливо и брезгливо произнесла Народный учитель РФ. – Какая же убогая, предсказуемая скотина. И пес этот, и крыловская героиня.
Игорь Пистоборов вздрогнул и едва не свалился с перрона.
– Александра Сергеевна... вы чего? – пробормотал он.
– Того, Игорек. Посмотри на этот цирк, который нам двести лет впаривают в третьем классе под видом «морали о глупости». Нам же как объясняют? Лиса дура, дотянуться не могла, вот и назвала виноград зеленым. Защитный механизм психики, классический девиантный рефрейминг. Но если ты разуешь свои немытые зенки и вчитаешься в текст, ты увидишь там не басню, а страшный, клинический разбор эталонного ничтожества.
Она легко, одним движением, перекинула свое невесомое тело и села по-турецки, оказавшись лицом к племяннику. На фоне огромного неба ее маленькая голова с идеальным пучком седых волос казалась до безумия властной.
– Давай препарируем эту рыжую мразь, – вкрадчиво продолжила она, постукивая крошечным пальцем по обложке. – Крылов пишет: «Голодная кума Лиса залезла в сад». Залезла, Игорек! То есть совершила незаконное проникновение на чужую частную территорию. Она уже воровка и нарушительница конвенций. И ради чего? Ради высокого искусства? Хрен там. Ради жратвы. И вот перед ней «кисти сочные, как яхонты, горят». Иван Андреевич не зря использует ювелирную метафору. Виноград здесь – это олицетворение чужого, сука, благополучия. Роскоши, до которой эта помойная девка из леса никогда не дослужится. И что делает наша эффективная менеджерка? «У кумушки глаза и зубы разгорелись». Это же чистая, нефильтрованная жаба! Люмпенский экстаз при виде ништяков, которые ей не принадлежат.
Александра Сергеевна презрительно усмехнулась, и в ее лице мелькнуло что-то древнее, чингисхановское.
– Дальше – апофеоз никчемности. «Пробившись попусту час целый...» Час! Ты представляешь, какое это тупое, неэффективное существо? Вместо того чтобы сообразить элементарный инструмент – подтащить ящик, сбить палкой, позвать, в конце концов, медведя за долю в бизнесе – она час прыгает на одном месте, как дегенеративный тушканчик. Мой рост – девяносто сантиметров, Игорек. Если мне нужна книга с верхней полки министерской библиотеки, я не скачу перед ней, пуская слюни, я беру стремянку или заставляю двухметрового проверяющего дотягиваться до этой книги. У этой твари были все ресурсы леса, но мозгов – как у хлебушка.
Она перевела дыхание, и в ее голосе зазвенел чистый, хирургический цинизм.
– И вот тут наступает финал. Самая гнилая часть человеческой – и лисьей – натуры. Столкнувшись с собственной импотенцией, это ничтожество не говорит: «Я дура, я некреативна». Нет! Она включает режим токсичного эксперта. «Ну, что ж! На взгляд-то он хорош, да зелен – ягодки нет зрелой». Это же манифест любого неудачника, Пистоборов! Это комментаторы в Интернете, это критики, не написавшие ни строчки, это диванные философы, которые авторитетно клеймят чужие успехи, не скопив даже на ремонт собственного крыльца. Рыжая обесценивает результат чужого труда, чтобы спасти свое ущемленное эго. «Тотчас оскомину набьешь» – это не вывод, это аутотренинг нищеброда. Она уходит с гордо поднятым хвостом, унося в своей мелкой черепушке абсолютную уверенность в том, что виноград – говно, а она – непризнанный гений гастрономии. Крылов написал эпитафию человеческой гордыне, замаскировав ее под детскую сказочку для дебилов.
Александра Сергеевна замолчала, аккуратно расправила подол юбки и посмотрела на свои детские туфельки. Великий филологический ум, запертый в теле куклы, торжествовал над пространством.
– Ну что, Игорек, – подытожила она, снова возвращаясь к тону скучающей светской дамы. – Солнце садится. Воздух здесь стал слишком густым от испарений мазута. Понесли мою тушку в машину. И, ради Христа, купи по дороге нормального сухого вина. Надеюсь, в этом райцентре его не считают «зеленым» только потому, что не могут отличить штопор от отвертки.
«Лолита», В. Набоков
Майское солнце в провинциальном N не грело, а скорее разоблачало. Оно безжалостно высвечивало облупившуюся масляную краску на перилах старого дебаркадера, пришвартованного к обмелевшей реке, и обнажало стыдливую наготу ржавых барж вдалеке.
Александра Сергеевна Пушкина восседала на перевернутом деревянном ящике из-под сельди. Ее крошечные ножки в безукоризненных замшевых туфельках детского размера не доставали до дощатого настила, отчего она казалась оброненным кем-то изящным фарфоровым пупсом. Однако в ее осанке, в сухом развороте крошечных плеч и в том, как тонкие пальцы держали папиросу «Герцеговина Флор», сквозило величие, способное заставить умолкнуть любой цыганский табор.
Рядом, на корточках, тяжело дышал директор местной автобазы, Аркадий Павлович Переипатько – мужчина объемистый, пахнущий соляркой и дешевым одеколоном. Он привел учительницу сюда, на безлюдную пристань, чтобы тайно проконсультироваться по поводу сочинения своего сына-лоботряса.
Александра Сергеевна затянулась, выпустила идеальное колечко дыма в сторону противоположного берега, где уныло высились трубы силикатного завода, и заговорила. Городской шум стих, уступая место ее бархатному, грудному контральто, которое никак не вязалось с ее девяностосантиметровым ростом.
– Послушайте, Аркадий, этот текст – чистейший хрусталь, – произнесла она, и в ее глазах, обычно холодных, как лед, блеснула искренняя, почти религиозная слеза филологического экстаза. – Набоков сотворил не роман, он соткал серафический гобелен из аллитераций и метафор. Это литургия тоски по утраченному раю, где каждое слово – как капля росы на лепестке орхидеи. Помните это бессмертное: «Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. ». О, какой фонетический эротизм, какая божественная игра аллюзий с Эдгаром По и Данте! Гумберт – это не человек, это трагический Пьеро, запертый в склепе собственного эстетического совершенства, ищущий идеальную нимфу в мире, оскверненном пошлостью американского пригорода. Это плач по недостижимой красоте, Аркадий Павлович...
В этот момент с настила дебаркадера сорвалась жирная зеленая муха и с мерзким жужжанием увязла в недопитом стакане дюшеса, который стоял у ног директора автобазы. На поверхности газировки образовалась грязная пена.
Александра Сергеевна скосила взгляд на муху. Изгиб ее напудренных губ мгновенно изменился. Литературная магия испарилась, уступив место леденящему реализму патологоанатома. Она сплюнула крупицу табака прямо на доски.
– Короче, Переипатько, твой оболтус решил выпендриться на итоговом сочинении и выбрал «Лолиту» для свободной темы «Книги вне школьной программы», заявив, что это «роман про педофила». Так вот, передай этому дегенерату, что он мыслит как дознаватель из шестого отделения милиции. Гумберт Гумберт – никакой не романтический страдалец, но и не просто маньяк. Он – эталонный, кристально чистый мудак и лузер, который всю дорогу разводит читателя на жалость, пользуясь тем, что у него богатый словарный запас.
Директор автобазы сглотнул и поплотнее прижал локти к бокам. Когда Александра Сергеевна включала этот тон, ее ничтожный физический вес в двадцать пять килограммов словно обретал плотность урана. Она казалась огромной чугунной бабой, готовой разнести несущие стены любого сознания.
– Давайте снимем с этого текста кружева и посмотрим на голые факты, которые Набоков нам заботливо оставил, пока мы пускали слюни на его метафоры, – продолжила Пушкина, жестко стряхивая пепел на свои крошечные колени. – Гумберт – это сорокалетний импотентный нарцисс, у которого не хватило яиц, чтобы построить здоровые отношения со взрослыми женщинами. Проблема Гумберта не в том, что он «любит нимфеток», а в том, что он панически боится равных. Взрослая баба ведь может сказать: «Гумми, дорогой, ты плох в постели, и шутки у тебя дурацкие». А двенадцатилетний ребенок из неполной семьи, забитый провинциальной матерью-мещанкой – это идеальный пластилин. Она не раскусит его убожество, потому что еще ничего в жизни не видела.
Она сделала паузу, ее маленькие, похожие на кукольные пальцы жестко зафиксировали папиросу.
– Обрати внимание на его тактику. Этот «эстет» ведет себя как банальный домашний тиран и мелкий шантажист. Он женится на Шарлотте Газе – бабе, которую он презирает всем сердцем, только ради доступа к телу ее дочери. Это ли не высшая степень бытовой проституции? А когда Шарлотта удачно попадает под автомобиль – заметь, как Гумберт внутренне ликует, хотя строит из себя Понтия Пилата – он берет девчонку в оборот. И как он ее удерживает? Ах, великая любовь! Да черта с два. Он удерживает ее финансовым абьюзом и угрозами сдать в приют. Он покупает ее лояльность копеечными шмотками, конфетами и билетами в киношку, попутно насилуя ее в вонючих мотелях. Классическая схема цыганского попрошайничества.
Переипатько робко поднял руку:
– Александра Сергеевна, но ведь Лолита сама... ну, в отеле «Зачарованные охотники»... сама к нему...
Пушкина посмотрела на него как на дефектную деталь коробки передач. Директор тут же опустил руку.
– Лолита, Аркадий, – обычный, посредственный, глубоко несчастный подросток. Да, она испорчена лагерем, да, она заигрывает. Но Набоков гениально показывает изнанку: пока этот старый хрен исходит экстазом в своих дневниках, описывая «божественную нимфу», сама нимфа по ночам тихо рыдает в подушку, пока он спит. Она играет в его игру просто потому, что у нее нет альтернативы. У нее отняли мать, отняли дом, отняли сверстников. Она находится в заложниках у сумасшедшего филолога. Весь этот их грандиозный американский вояж – это не «путешествие влюбленных», это бегство преступника, который таскает за собой живой щит.
Александра Сергеевна легко, одним движением спрыгнула с ящика. На мгновение показалось, что приземлился ребенок, но тяжелый, пронзительный взгляд из-под нависших бровей заставил директора автобазы инстинктивно втянуть голову в плечи. Она подошла к краю дебаркадера, почти упираясь животом в поручень, и посмотрела на грязную воду.
– И каков финал этого «триумфа красоты»? – ее голос зазвучал тише, но весомее. – Гумберт находит ее через несколько лет. Изможденную, беременную от какого-то глуховатого работяги, живущую в нищете. И тут происходит его главный облом. Оказывается, Лолита повзрослела. Из нее ушла та детская беззащитность, которая позволяла ему доминировать. И она прямым текстом говорит ему: «Ты разрушил мою жизнь». Ей не нужны его миллионы, ей не нужны его цитаты из Петрарки. Ей просто тошно от одного его вида. И вся эта его книжка, Переипатько, все эти мемуары, которые он строчит в тюремной больнице – это грандиозная попытка оправдаться перед судом истории. Он знает, что он мразь. И он надеется, что если опишет свое преступление достаточно красивыми словами, то общество его простит.
Она повернулась к директору, аккуратно затушила папиросу о ржавый кнехт и спрятала окурок в крошечный носовой платок.
– Так вот. Набоков – гений, потому что он заставил нас сочувствовать чудовищу. Но твой сын должен понять: красота слога не отменяет того факта, что перед нами история духовного и физического растления. Пусть перепишет вторую часть сочинения. Без соплей про «вечную любовь». Пусть напишет про эгоизм, доведенный до абсолюта. И упаси его бог снова использовать словосочетание «неоднозначный персонаж». Все там однозначно. Вопросы есть?
– Н-нет, Александра Сергеевна, – пролепетал гигант-директор, чувствуя себя первоклассником перед лицом этой девяностосантиметровой стихии.
– Вот и чудно, – Пушкина царственным жестом поправила воротник своего строгого платья. – Пойдем отсюда, Аркадий. Здесь смердит разлагающейся рыбой и мещанским малодушием.
Лондон, Джек
Огни провинциальной средней школы № 36 погасли два часа назад, оставив Александру Сергеевну Пушкину наедине с пачкой тетрадей девятого «Г» и вечной, как сама русская словесность, экзистенциальной тоской.
Народный учитель РФ, женщина предпенсионного возраста и ростом ровно девяносто сантиметров, сидела на трех томах «Толкового словаря» Даля, чтобы подбородок не лежал на столе. Физический масштаб Александры Сергеевны позволял ей без труда прятаться за классным журналом, но масштаб ее филологического ума простирался далеко за пределы этой панельной геометрии.
Закончив с поколением «Г», Александра Сергеевна вздохнула. Металлоконструкция ее великого духа требовала дезинфекции. Забыв, как и всякий раз до этого, о досадном побочном эффекте своего метаболизма, она извлекла из глубин стола шкалик тяжелого, маслянистого калифорнийского виски, купленного по акции в «Красном и Белом». Двадцать пять килограммов живого веса приняли чистый спирт как вызов. В глазах помутилось.
…Туман, густой и пахучий, словно дыхание самого мироздания, пополз по дощатому настилу портового кабака в Сан-Франциско. Ветер с залива пел величавую, суровую песнь о вечном противостоянии человека и стихии, о тех бесстрашных сынах земли, чьи сердца закалялись в ледяных объятиях Клондайка. О, Джек Лондон! Великий певец первобытной искренности, трубадур Белого Клыка и северного сияния!
С каким благоговением Александра Сергеевна всегда касалась этих страниц, где подлинное величие духа преодолевало немощь плоти, где любовь к жизни торжествовала над леденящим безумием цивилизации.
Здесь, среди матросов и золотоискателей, сидел он сам – широкоплечий титан со взором, устремленным в бездну, запечатлевший в своей прозе суровую правду дикой природы. Александра Сергеевна, стоявшая на табурете у стойки, замерла в немом восхищении перед этим исполином американского реализма, чья душа трепетала от каждого удара волны...
– Слышь, великий романтик, – Александра Сергеевна резко опустила пустой стакан на залитый виски и калифорнийским пивом дубовый стол, отчего матросы вздрогнули. – Ты зубы-то мне не заговаривай своим Белым Клыком. Налей еще полдюйма этой сивухи и сядь нормально, а то у меня от взгляда снизу вверх шею сводит. Да-да, я лилипутка, не пялься, зато у меня, в отличие от тебя, мозг не разжижен социалистическими лозунгами, купленными на гонорары от буржуазных журналов.
Джон Гриффит Лондон, только что собиравшийся толкнуть речь о силе человеческого духа, поперхнулся табачным дымом. Маленькая женщина в строгом учительском костюме, едва достававшая ему до пояса, когда стояла, излучала такую ледяную, инквизиторскую уверенность, что триста фунтов матросского мяса вокруг притихли.
– Вы... кто? – прохрипел писатель.
– Я твоя предсмертная рефлексия, Джек, – отрезала Пушкина, поправляя очки в роговой оправе. – Давай снимем эти сусальные маски «певца сильных духом». Давай честно препарируем твою так называемую литературу и твою биографию, которую ты так тщательно лакировал для наивных гимназистов. Весь твой хваленый «культ силы» и сверхчеловека – это же чистейшей воды подростковая сублимация нищего мальчишки, которого недолюбили в детстве. Ты же панически, до кошачьего визга боялся слабости, старости и бедности!
– Мои герои умирают с улыбкой на устах, борясь со стихией! – гордо вскинулся Лондон.
– Твои герои умирают, потому что они клинические идиоты, – Александра Сергеевна тонким пальцем с безупречным маникюром постучала по столу. – Возьмем твой хрестоматийный рассказ «Костер». Человек замерзает на Юконе. Боже, какая трагедия! Какая философия Белого Безмолвия! А если включить мещанский здравый смысл? Персонаж идет в одиночку в минус семьдесят пять по Фаренгейту, зная, что наледи маскируются снегом. Ему старик на ручье Коровьем прямым текстом сказал: «Не ходи один, дубина». Что делает твой «сверхчеловек»? Идет. Мочит ноги. Не может развести костер, потому что строит его под елью, с которой падает снег и тушит пламя. Это не величие духа, Джек. Это естественный отбор в действии. Твой герой умер не от величия природы, а от деменции на почве гордыни. И вся твоя северная проза – это гимн слабоумию и отваге.
Джек Лондон побледнел, его рука потянулась к бутылке.
– Но «Мартин Иден»! – воскликнул он. – Это же критика индивидуализма! Это трагедия художника, преданного буржуазным обществом!
Пушкина издала короткий, лающий смешок, от которого у сидевшего рядом боцмана пробежали мурашки.
– «Мартин Иден» – это твоя личная истерика на бумаге, дутыш ты эгоцентричный. Ты написал роман о том, как парень из низов научился правильно расставлять запятые, прочитал Спенсера, заставил всю страну покупать свои рукописи, а потом обиделся, что его любят за его успех, а не за его «прекрасную душу». Какая глубина! Какая драма! Мартин Иден бросается в иллюминатор не потому, что общество плохое. А потому, что он – классический нарцисс в терминальной стадии. Он хотел доказать Руфи и ее папаше-банкиру, что он круче их. Доказал. Игрушка надоела, внутри пустота, ведь никакой высшей цели, кроме собственного раздутого «Я», у него не было. Ты ведь и сам такой, Джек. Ты построил себе замок «Волчий дом» за сто тысяч долларов, крича на митингах о правах пролетариата. Ты нанимал японских слуг, будучи расистом до мозга костей – вспомни свои мерзкие статейки про «желтую опасность». Ты презирал буржуазию, но чах над каждой маркой гонорара.
– Я вырвался из нищеты! Я работал по девятнадцать часов в сутки! – прорычал писатель, нависая над крошечной учительницей.
Александра Сергеевна даже не моргнула. Ее девяносто сантиметров роста сейчас казались вершиной Эвереста, с которой она снисходительно смотрела на копошащегося в грязи муравья.
– Да, работал. Чтобы покупать яхты и пить дорогой виски, – тихо, но отчетливо произнесла она. – Твой цинизм по отношению к человеческой природе был поверхностным – это был цинизм обиженного лавочника. Ты думал, что если покроешь жизнь лаком ницшеанства, то никто не заметит твоего страха. Твой «Морской волк» Ларсен – это же просто карикатурный садист с томиком Омара Хайяма, который оправдывает свое желание бить морды матросам «законами эволюции». Ты выдумал этот мир сильных зверей и сильных людей только потому, что в реальном мире ты, со всей своей славой и деньгами, оставался уязвимым, больным алкоголиком с отказывающими почками. Вы, американцы, вечно путаете масштаб личности с объемом продаж. Великая литература рождается из сострадания к слабости, а не из поклонения мускулам.
Джек Лондон уронил голову на руки. Обличающие факты его собственной жизни, безжалостно вскрытые этой странной маленькой женщиной, лишили его дара речи. Она знала все: и про крах его фермерских утопий, и про долги, и про фальшь его социализма.
– Ладно, сиди уж, сверхчеловек, – вздохнула Александра Сергеевна, мягко коснувшись его плеча своей крошечной ладонью. – Писал ты динамично, этого не отнимешь. Мои оболтусы твои рассказы хотя бы до конца дочитывают, в отличие от Толстого. На том и спасибо.
Она допила остатки виски из стакана писателя. Пространство портового кабака задрожало, соленый ветер Сан-Франциско сменился знакомым запахом хлорки и старой бумаги.
Александра Сергеевна моргнула. Перед ней снова лежала стопка тетрадей девятого «Г». На часах было пол-одиннадцатого вечера. За окном N-ск утопал в провинциальной грязи и темноте.
Она аккуратно взяла красную ручку, открыла тетрадь Стаса Какашевича и размашистым, безупречным почерком написала: «Твой тезис о том, что Джек Лондон воспевал гуманизм, ошибочен. Автор воспевал коммерчески успешный суицидальный эгоцентризм. Переписать».
Народный учитель РФ закрыла журнал, спрыгнула со словарей на пол и, гордо подняв голову, пошла к выходу, зная, что завтра она снова будет сеять разумное, доброе, вечное. В своей личной, глубоко циничной манере.
«Лошадиная фамилия», А. Чехов
Знойный майский полдень висел над провинциальным городом N, словно тяжелое, пропотевшее суконное одеяло. Пыль, поднятая порывами ветра, лениво оседала на сонные лопухи у глухого школьного забора. В кабинете русского языка и литературы царил тот благословенный предканикулярный покой, когда души человеческие, утомленные годовым бдением, замирают в предчувствии неизреченного света.
За учительским столом, едва возвышаясь над кипой потрепанных тетрадей, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Природа, обделившая ее земным ростом и остановившая фиксатор ее костей на отметке в девяносто сантиметров, с избытком компенсировала этот изъян величием духа.
Ее огромная, скульптурная голова с точеным профилем и тяжелым узлом седых волос казалась обломком античной статуи, случайно водруженным на детское туловище. Но когда она начинала говорить, класс задерживал дыхание. Ее голос, бархатный, глубокий альт, уносил слушателей в эмпиреи чистой мысли.
– Посмотрите на этот шедевр, друзья мои, – Александра Сергеевна бережно, кончиками пальцев коснулась томика Чехова, словно это была святая плащаница. – Какая акварельная нежность, какая филигранная точность в изображении русского быта! Антон Павлович, этот нежнейший диагност человеческой грусти, возносит банальную зубную боль до уровня экзистенциальной драмы. Генерал-майор Булдеев – это ведь не просто отставной военный. Это олицетворение растерянности мыслящего тростника перед лицом стихийного, слепого страдания. А этот поиск утраченного слова? Поиск фамилии, способной исцелить? Это же чистой воды миф об Орфее, ищущем Эвридику в подземном царстве забытья! Какая трогательная, щемящая поэзия народной медицины, этот трепет перед знахарством, эта детская, святая вера в чудодейственное слово...
В этот момент на последней парте шестого «Г» класса раздался отчетливый, сочный хруст. Двоечник и потомственный дегенерат Филипп Новозов, пользуясь тем, что учительницу из-за стола почти не видно, с аппетитом вгрызся в огромное, красное, глянцевое яблоко, украденное им в ближайшем супермаркете.
Александра Сергеевна замолчала. Граненый хрусталь ее взгляда медленно повернулся в сторону Фили Новозова. В ее огромных глазах, повидавших несколько поколений таких же кретинов, не было злости. Там была арктическая бездна. Она легко спрыгнула со своего специального высокого стульчика, обутая в ортопедические туфельки двадцать четвертого размера, и мерным, тяжелым шагом – так марширует по сцене маленький, но фатальный рок – подошла к парте.
– Выплюнь эту падаль, Новозов, – негромко, но до жути отчетливо произнесла Александра Сергеевна. Стиль ее мгновенно утратил дворянскую негу. – И вынь пальцы из носа. Слушайте меня сюда, жертвы неконтролируемой рождаемости. Сейчас я переведу вам этот рассказ с языка школьной хрестоматии на язык суровой психиатрической реальности.
Она оперлась крошечными ручками о край парты, снизу вверх глядя на замершего Филю, но ментально в этот момент она возвышалась над ним как сталинская высотка.
– Вы думаете, Чехов написал веселую юмореску про то, как дурачки фамилию вспоминали? Ни хрена подобного. «Лошадиная фамилия» – это безжалостный анатомический театр, препарирующий абсолютное, эталонное скотство обывателя и торжество шкурного интереса над остатками разума.
Александра Сергеевна замолчала, аккуратно поправила тяжелый узел седых волос на затылке и впилась взглядом в отличницу с первой парты.
– Давайте разберем персонажей. Кто такой генерал-майор Булдеев? Носитель высшего воинского звания, опора империи. И этот стратегический ум исходит соплями и прикладывает к щеке табак с керосином, потому что до усрачки боится стоматологических щипцов. Перед нами классический домашний тиран-инфантил. Он изводит всю усадьбу, кричит, топает ногами, доводит жену до истерики, но стоит приехать настоящему доктору – он пасует. Это гимн соматической трусости.
Она сделала паузу, достала из кармана строгой блузы крошечный кружевной платок и изящно промокнула уголки губ.
– А теперь посмотрите на его окружение. Приживал и паразит Иван Евсеич, приказчик. Зачем он предлагает знахаря из Саратова, который «заговаривает по телеграфу»? Вы думаете, от доброты душевной? От христианского сострадания? Щас, разбежались. Иван Евсеич пытается выслужиться перед барином, поймать хайп, укрепить свои позиции у кормушки. Это же чистая ярмарка карьеризма! Он продает генералу воздух, чудо, эзотерическое фуфло, зная, что в случае успеха получит премию, а в случае неудачи – спишет все на «силу заговора».
Александра Сергеевна прошлась по проходу. Ростом она едва доставала до локтей сидящих шестиклассников, но класс сидел, вжав головы в плечи.
– И вот начинается этот массовый психоз, – продолжала она, цинично ухмыляясь. – Вся усадьба – баба, дети, прислуга, даже кучер кувыркаются в лингвистическом безумии. Кобылкин, Жеребчиков, Лошадицкий... Это не поиск слова, Филипп. Это клиническая картина коллективного помешательства на почве рабского угодничества. Каждый хочет стать тем самым благодетелем, который угадает фамилию и утихомирит взбесившегося генерала. Они перебирают породы лошадей, масти, возраста, превращая человеческое жилище в ментальную конюшню. Чехов прямым текстом говорит: люди ради сиюминутного комфорта готовы добровольно деградировать до уровня непарнокопытных. Они мыслят овсом и уздечками!