Цикл Предательства: Трон из Лжи

Волконский стоял у стены, проверяя пластины на наручах. Двигался лениво, уверенно, будто собирался не в Разлом, а на пробежку. Рядом топтался Иван Трубецкой — широкоплечий, крупнее Волконского килограммов на пятнадцать, но каким-то образом меньше. Стоят два человека рядом, один тяжелее, а всё равно выглядит тенью. Трубецкой ждал, пока ему скажут, что делать. Это читалось по рукам — то складывал, то убирал в карманы, то доставал снова.

Третьей была Оболенская.

Елена. Тёмные волосы собраны в короткий хвост, без единого украшения. Форма сидела так, будто в ней спали, тренировались и ели — не из небрежности, а от привычки к ней. На рукаве нашивка со щитом Оболенских. Она проверяла якорные стержни — длинные штыри с рунными набалдашниками — и делала это так, как отец проверял паяльник перед сложной работой: молча, быстро, без лишних движений.

Подняла глаза, когда я вошёл. Посмотрела. Вернулась к стержням.

— Команда в сборе, — сказал Волконский, не оборачиваясь. — Распределение стандартное. Серов — фронт. Первый контакт, расчистка. Трубецкой — огневая поддержка. Оболенская — защитные контуры. Я координирую.

Оболенская подняла голову.

— Без техник на фронте он мясо.

Волконский обернулся. Лицо спокойное. Голос ровный. Образцовый командир.

— Стандартная позиция для первого ранга. Если Серов хочет отказаться — его право. С пометкой в ведомости.

Дар потянул изнутри. Тонко, точно. Полуправда. Технически первого ранга действительно ставят на фронт. Но «стандартная позиция» подразумевала, что координатор обязан прикрывать фронтового, если тот не справляется. Волконский об этом умолчал. Не ложь. Но и не вся правда.

Оболенская посмотрела на меня. Коротко, без жалости. Зафиксировала.

Я вспомнил Нимуэ: «Не стой, куда поставят без вопросов.»

— Я на фронте, — сказал я.

Горло молчало. Потому что я действительно собирался идти на фронт. Только не так, как Волконский планировал.

* * *

Разлом выглядел не так, как я ожидал.

Никакой огненной трещины. Никакой чёрной дыры со свечением по краям. Группу привели на учебный полигон за территорией Академии — плоская площадка, каменная ограда, два куратора с планшетами. Скучно. Будний день на работе.

А потом я посмотрел прямо.

Воздух стоял не так. Участок площадки, метров тридцать в диаметре, выглядел почти обычно. Почти. Трава та же. Камни те же. Но тени падали чуть левее, чем нужно. И запах — вернее, его отсутствие. Вокруг пахло утром, камнем, чьим-то потом, травой. Оттуда — ничем. Как если бы кто-то вырезал из мира кусок и вклеил обратно, забыв добавить одно измерение.

«Малый Разлом», — сказал Мерлин. — «Третьего разряда. Рана неглубокая. Но не обольщайся».

Куратор — немолодой мужик с лицом человека, который видел слишком много студентов и слишком мало отпусков — вышел вперёд.

— Задача: войти, достичь центра, установить якорные стержни в трёх точках, активировать закрытие. Двадцать минут. Фронтовой идёт первым. Вопросы?

— Начинайте.

Я шагнул первым.

Перехода не было. Просто с каждым шагом мир менялся. Трава стала суше. Небо побледнело. Воздух загустел — не физически, а как будто пространство имело плотность и она росла.

Тошнота ударила на пятом шаге.

Не та, к которой привык. Меня тошнило от всего сразу. От земли. От воздуха. От того, как свет ложился на камни. Тошнило от устройства. Будто само место жило по неправильным правилам, и мой дар корчился от этой кривизны, не зная, за что зацепиться.

«Ты чуешь рану мира», — сказал Мерлин. — «Дыши. Ровно. Через рот».

Я выпрямился. За мной уже входили остальные. Оболенская шла ровно, только побледнела. Трубецкой сглотнул. Волконский шёл последним.

— Двигаемся, — сказал я хрипло.

* * *

Первая аномалия прилетела через минуту.

Сгусток энергии размером с кулак, бесформенный, бесшумный. Возник сбоку и ткнулся мне в плечо. Боль была такая, будто кто-то воткнул раскалённую вилку. Я отшатнулся и сел на задницу.

— Блядь!

«Лево!» — рявкнул Мерлин.

Дёрнулся влево. Второй пролетел мимо уха.

«Ложись!»

Упал. Что-то прошло над спиной.

Сзади заработала Оболенская — в воздухе появилась структура, решётка из линий, которая перенаправляла сгустки в стороны. Она была хороша. Работала молча, точно, будто чинила механизм, а не отбивалась от бешеной энергии.

Трубецкой палил техниками. Попадал через раз, но хотя бы пытался.

Волконский координировал. То есть стоял сзади и иногда говорил «правее».

Мы добрались до центра минут за восемь. Я к тому моменту был грязный, в подпалинах, с горящим боком и коленями, которые познакомились с каждым камнем. Грациозности ноль.

Центр был хуже. Туман висел серой взвесью. Земля дрожала. Сгустки появлялись чаще. Дар орал внутри.

Три кураторских метки светились бледно-голубым. Я вбил первый стержень. Руки тряслись. Второй — бегом. Сгусток чиркнул по спине, куртка задымилась.

— Волконский! Третья точка!

Волна энергии ударила Трубецкого сбоку. Он отлетел. Стержни разлетелись по камням. Оболенская бросилась к нему.

Оставались я и Волконский. Одна точка без стержня. Шестнадцатая минута.

— Третья точка, — повторил я.

Волконский стоял в трёх метрах. Руки по швам.

— Ты на фронте, Серов. Твоя зона.

Ложь. Дар дёрнулся так, что у меня свело рёбра. Координатор обязан закрывать незакрытые позиции. Он знал.

«Не трать силу», — тихо сказал Мерлин. «Сбереги. Пригодится».

Я не понял, о чём он. Но послушал. Не из доверия — из нехватки времени.

Просто побежал.

Подобрал стержень Трубецкого с земли и побежал через самый плотный участок тумана к третьей метке. Пятнадцать метров. Сгусток ударил в бедро — нога подломилась, я чуть не упал, перешёл на хромающий бег. Ещё один — в руку, стержень чуть не выскользнул. Пальцы горели. Перед глазами плыло.

Добежал. Упал на колени. Воткнул стержень в метку. Руны вспыхнули.

— Оболенская!

Она уже была рядом. Три стержня загудели. Разлом начал закрываться — медленно, неохотно.

— Выходим!

Мы вывалились наружу. Трубецкого тащила Оболенская. Волконский шёл последним. Молча.

* * *

Куратор сверился с планшетом.

— Закрыто. Семнадцать минут. Средний результат. Все живы — выше среднего.

Оболенская дала мне воды. Я пил и молчал. Рядом сидел Трубецкой, баюкал руку. Нормальная тишина после ненормального места.

— Он не двинулся, — сказала Оболенская тихо. — Когда Трубецкого выбило.

Я кивнул.

Она отвернулась. Но запомнила.

Волконский разговаривал с куратором. Лицо ровное, осанка идеальная. Играл. Потом закончил, подошёл к нашей группе и остановился в двух шагах от меня.

— Серов.

Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Как у человека, который уже решил что-то и теперь подбирает правильную упаковку.

— Ты вышел из позиции. Фронтовой не закрывает точки. Это нарушение распределения.

Я поднял голову.

— Ты стоял и ждал.

— Я координировал. Моя зона — общая картина, а не ручная работа.

Дар тянуло. Ложь была такая наглая, что меня даже не замутило — слишком привык.

— У Академии есть процедура для разрешения рейтинговых споров, — сказал Волконский, и теперь говорил уже для куратора, который стоял в шести метрах и слушал. — Я считаю, что действия Серова поставили команду под угрозу. Вызываю на рейтинговую дуэль. Стандартный формат.

Куратор поднял голову от планшета. Посмотрел на Волконского, потом на меня.

— Серов, принимаете?

Отказ — минус сорок баллов и запись «уклонение». Для сто двенадцатого места это откат к двумстам.

— Принимаю.

Волконский кивнул. Уголок рта дёрнулся.

«Хорошо», — сказал Мерлин. — «Теперь слушай. На дуэли он будет говорить. Много. Перед публикой не сможет удержаться. Ловить слова — твоя работа. Не каждое. Правильное».

* * *

Дуэльная площадка была тут же, у полигона. Круглый каменный круг метров десять в диаметре, руны по краю, низкий барьер для зрителей. Других команд набежало человек тридцать — после Разлома все были здесь, новости в Академии бегают быстрее зайцев.

Третий ранг против пятого. Для большинства — развлечение на пять минут.

Мы встали по разные стороны круга. Куратор между нами.

— Стандартные правила. До потери сознания или сдачи. Запрещены: смертельные техники, атака вне круга, родовые артефакты. Готовы?

Волконский снял верхний слой формы, остался в тёмной поддёвке. Потянулся. Двигался легко, привычно. Его учили драться с детства.

— Готов, — сказал он. Потом, чуть повернувшись к зрителям: — Я не стану применять родовые техники против первого ранга. Хватит базовых форм.

Дар сжал рёбра.

Ложь. Чистая, яркая, уверенная. Он врал не мне — он врал толпе. Создавал картинку: благородный третий ранг настолько выше нищего вассала, что может позволить себе играть в одну руку. Красивая рамка для красивого избиения.

Он собирался использовать родовые техники. Не сразу. Когда я окажусь упрямее, чем он рассчитывал.

«Сейчас», — тихо сказал Мерлин.

Я нашёл источник. Горячий узел в груди. Знакомый жар. Обернул слова Волконского — «не стану применять родовые техники» — и вдавил. Тяжелее, чем с лавочником, на много порядков. Третий ранг — это другой уровень. Источник обожгло так, что из глаз на секунду пропал свет. Между рёбрами натянулось тугое, звенящее.

Нитка легла.

— Готов, — сказал я.

— Начали, — скомандовал куратор.

Волконский двинулся первым. Быстро, точно, без суеты. Удар пошёл с правой — базовая форма, усиленная маной. Я увернулся. Второй — снизу. Не увернулся. Получил в солнечное, согнулся, воздух выбило.

Он был лучше. Во всём. Быстрее, точнее, опытнее. Следующие полминуты я в основном уворачивался и падал. Один раз удалось ткнуть его в предплечье, но он даже не поморщился. Зрители тихо переговаривались. Кто-то хмыкнул.

Мерлин молчал. Не подсказывал. Ждал.

На второй минуте Волконский ускорился. Серия ударов — жёстче, злее. Я пропустил два, упал на колено, встал, пропустил ещё один. Губа лопнула. По подбородку потекло.

— Сдавайся, — сказал Волконский. Не зло даже. Просто констатировал.

— Нет.

Он нахмурился. Привык, что первые ранги ломаются быстрее.

На третьей минуте его терпение кончилось. Я увидел это по глазам — что-то переключилось, как у бойца Волконских на промзоне, который только что бил вежливо и вдруг включился по-настоящему. Корпус пошёл иначе, пальцы собрались в незнакомую фигуру, и по запястью пробежала характерная синева родовой маны. Техника Волконских. Та самая, которую он обещал не использовать.

Нитка дёрнулась.

Его рука ушла вбок — резко, судорожно, будто кто-то перехватил запястье изнутри. Мана мигнула и потухла. Пальцы разжались сами. Волконский споткнулся, потерял линию и на долю секунды повис в воздухе с выражением человека, который нажал на выключатель, а свет не загорелся.

Я ударил. Не красиво, не техникой — просто вложил всё, что было, в кулак и попал ему в скулу. Удачно. Голова у него мотнулась, он отступил на два шага и чуть не вышел из круга.

Толпа затихла.

Волконский выпрямился. Потряс головой. Снова собрал пальцы в фигуру. Снова синева. Снова — дёрнулся и потух. Его собственные мышцы не дали ему нарушить обещание. Мир не дал.

«Ещё раз попробует», — сказал Мерлин. — «Третий раз — последний. Бей».

Волконский попробовал в третий раз. Упрямый. Злой. Отчаянный. Родовая мана вспыхнула на полсекунды — и нитка рванула обратно так, что его тряхнуло всего, от плеч до колен. Он потерял равновесие. Шагнул назад. Я подсёк. Он упал.

Несколько секунд лежал, глядя в небо. Потом повернул голову и посмотрел на свои руки. На руках не было ничего. Никакой видимой причины, почему техника не сработала. Трижды.

— Победа Серова, — сказал куратор.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы тридцать человек одновременно решили: что, чёрт возьми, только что произошло?

Волконский встал. Молча. Лицо серое, глаза пустые. Не злость. Что-то хуже — непонимание. Он не знал, что случилось. Знал только, что его тело три раза подряд отказалось слушаться, и что первый ранг его уронил. При свидетелях.

Он ушёл, не сказав ни слова.

«Чисто», — сказал Мерлин. — «Со стороны — перенервничал, техника не пошла. Бывает даже с третьим рангом. Никто не видел магии».

— А он?

«Будет думать, что сбоил от стресса. Люди всегда выбирают стыдное объяснение вместо непонятного».

Зрители расходились. Кто-то смотрел на меня с интересом, кто-то — с подозрением. Оболенская стояла у барьера, руки сложены, лицо спокойное. Когда наши взгляды встретились, она коротко кивнула. Не похвала. Отметка.

Я вышел из круга и сел на ограду. Ноги тряслись. Губа саднила. В груди догорал источник — тупая горячая боль, как после того, как слишком долго держишь гирю.

И тут Мерлин заговорил другим голосом. Тихим. Медленным. Так он говорил, когда видел что-то важное и боялся спугнуть.

«Сиятельство. Когда ты фиксировал нитку... ты почуял?»

— Что именно?

«Под его ложью. Глубже. Не его личной дрянью — дальше. Старое. Тяжёлое. Как фундамент, в котором трещина».

Я задумался. Во время дуэли всё было слишком быстро, слишком больно. Но на краю ощущений, когда нитка натянулась в третий раз, действительно мелькнуло что-то. Не ложь Волконского. Ложь за Волконским. Что-то огромное и застарелое, как плесень под обоями, которую не видишь, но чуешь, что стена гнилая.

— Может быть. Не уверен.

«Сей клановый Обет», — сказал Мерлин, и в его голосе звенело что-то, чего я раньше не слышал. Не радость. Жадность охотника, который увидел след. — «Родовая клятва Волконских. Ветхая. Попранная поколениями. Но живая. Она до сих пор лежит в основе их Якоря, и каждый день, когда они живут не по ней, — трещина становится глубже».

— И что?

Он замолчал. Надолго.

«Ежели потянуть за сей Обет правильно... вскрыть ложь не одного мальчишки, а всего Рода... Нет. Не ныне. Ты слишком слаб. Обет защищён Якорем, а Якорь — мощь всего клана. Но запомни привкус, сиятельство. Запомни, что ты почуял. Сие нам пригодится. Очень пригодится».

Я запомнил. Не понял, но запомнил. Мерлин умел говорить «потом» так, что «потом» звучало как «готовься к войне».

* * *

Я встал с ограды и пошёл к корпусу. Солнце висело высоко, фонтан работал, из окон столовой тянуло жареным. На скамейке у клумбы кто-то рассмеялся. Обычный день.

Обычный двор.

Я остановился.

Фонтан шумел — слышу. Солнце грело — чувствую. Вода была тёплая — помню вкус.

Но двор должен был пахнуть.

Травой. Камнем. Горячей едой. Чьими-то сигаретами у угла. Двор должен был пахнуть десятком вещей одновременно, потому что сентябрьский полдень в большом здании — это всегда каша из запахов.

Ничего.

Я поднял руку. Мазь из лазарета должна была бить в нос ментолом. Поднёс ладонь к лицу.

Ноль.

— Мерлин.

«Цена уплачена, сиятельство».

— За что?

«За гейс на дуэли. Ты вдавил чужое обещание в реальность и заставил мир его исполнить. Трижды. Против третьего ранга. Сие не бесплатно. Никогда не бесплатно».

— Сколько?

«Не ведаю. День, два, может более».

Мама варит борщ вечерами после смены. Запах стоит по всей квартире — густой, мясной, с лавровым листом. Его чуешь ещё в подъезде. Отцовская мастерская пахнет канифолью и машинным маслом, и этот запах въелся в мои куртки, в рюкзак, в школьную сумку. Когда мне было десять, я пришёл из школы и сразу понял, что мама дома, а не на дежурстве, потому что в коридоре пахло её духами и жареной картошкой.

Сейчас, если бы я стоял у их двери, — ничего.

Я постоял ещё секунду. Потом пошёл дальше. В голове оставался привкус того, что Мерлин назвал «клановым Обетом». Старое. Тяжёлое. Гнилое. И Мерлин, который говорил «потом» голосом человека, который уже начал считать ходы.