Цикл Предательства: Трон из Лжи
- -
- 100%
- +
— Серов? Ставьте ладонь. Каплю крови, ланцет в коробке, берёте сами — я колоть не имею права.
Я нажал на палец, капнул на углубление. Прибор тихо загудел, табло мигнуло нолём, потом побежали цифры — пять, семнадцать, тридцать четыре, восемьдесят, двести шестьдесят один. На двести шестьдесят одном табло застыло, погасло, загудело уже не тихо, внутри что-то щёлкнуло, и магомер выдал «Е-04» и потух весь, включая лампочку «сеть». Лаборант медленно отставил бутылку.
— Это у вас или у прибора?
— У прибора, наверное.
Дар не сжал горло: это и правда мог быть прибор — ему было четырнадцать лет, и у него на боку стояло «не пинать». Лаборант выдернул что-то из розетки, воткнул обратно, и магомер ожил. Я капнул ещё раз, цифры снова побежали, и на двухстах семидесяти прибор моргнул, выдал «Е-04» и лёг, уже без писка.
Лаборант посмотрел на меня, потом на потолок, достал из ящика журнал в синей обложке.
— Пишу: «Класс не определён, прибор требует поверки». Это нормально, у меня третий случай за месяц. Несите Софье Игнатьевне, она знает, что с этим делать. Или не знает, но талон выпишет.
В коридоре сердце билось неровно — не от страха, скорее от облегчения.
«Прибор не врал, — почти любуясь сказал Мерлин. — Он захлебнулся. Дар Истинного Слова во внуке не помещается в коробку, измеряющую бытовых сенсоров. Ты только что прошёл первое испытание и даже не понял, как: не определившись — сие в их системе лучше любого определения».
Софья Игнатьевна взяла бумагу лаборанта, кивнула, как будто ничего другого и не ожидала, и убрала её в мою папку.
— Пройдите в самый конец коридора, кабинет без номера, дверь справа. Постучите, не входите, ждите ответа.
— А что там?
— Там вас встретят.
Дар не дёрнулся.
В конце коридора было тихо: линолеум новее, и пахло уже не старым кофе, а просто бумагой. Дверь без номера выглядела как любая другая, но ручка у неё была латунная, не пластиковая. Я постучал.
— Войдите.
Кабинет был хороший — не роскошный, никаких кожаных кресел и портретов в позолоте, а именно хороший, как у районного врача со стажем: окно с настоящей шторой, фикус на подоконнике, нормальный стул для посетителя, не пластиковый. На столе лежали папка с моей фамилией, моя анкета, синяя тетрадка Софьи Игнатьевны (она уже дошла сюда раньше меня, я не понял, как) и журнал лаборанта.
За столом сидел тот самый штатский. Тот же неброский пиджак. То же лицо человека, который ничего не пропускает и при этом не повышает голоса.
— Александр Анатольевич, садитесь. Я Виктор Сергеевич Горин. Чай будете? У меня хороший, не из автомата.
Дар молчал. Чай у него действительно был хороший — это, к моему удивлению, тоже было правдой.
— Буду.
Он налил мне чай в нормальную чашку, поставил передо мной, сел напротив и сложил руки на столе.
— У нас две беды, Александр Анатольевич. Я попробую коротко, потому что вы с пяти утра на ногах, и я это вижу.
— Слушаю.
— Беда первая. Вы засветились в усадьбе Артосовых на прошлой неделе. Камер там почти нет, но есть сигнатура — обычная, не магическая, по слою пыли с пола. Ваши кеды. — Он чуть наклонил голову, не глядя на мои ноги. — Оставленные следы соответствуют привезённым к нам в чёрном пакете на следующее утро. Это статья, не страшная: несанкционированное проникновение в зону магической нестабильности, штраф или общественные работы по обстоятельствам. Сама по себе — бытовуха.
Дар не дёрнулся.
— Беда вторая. — Виктор Сергеевич не делал ни одной лишней паузы. — В вашем районе на прошлой неделе сработал индикатор привязки реальности. Слабый, стабильный, повторяющийся. Лавка Абрамова, школа, Серая Башня. До этого — Разлом на промзоне. Мы пока не знаем, что именно вы делаете, но мы знаем, что вы это делаете. Вы можете подтвердить или не подтверждать, нам сейчас это не нужно.
Он говорил без давления, как зачитывают акт, в котором всё уже понятно сторонам.
— Это вы.
— Это я.
Дар не возразил.
— Хорошо. — Виктор Сергеевич чуть кивнул, будто я только что облегчил ему день. — В сумме — статья и неучтённое применение дара. Это вместе уже не бытовуха, это то, что мы у себя называем «программа А».
Он помолчал. Я ждал.
— Программа А — оформление дела, срок небольшой, переводится в трудовой контракт. Технический корпус Имперской Канцелярии, нижние Разломы. Вы будете носить ящики и держать пластины контура, пока кто-нибудь рангом выше делает работу, и через год вернётесь без половины пальцев. Если повезёт. Я вам говорю это не как угрозу, а как факт: я был там в восемьдесят девятом и знаю, как там устроено.
Дар молчал. Это была правда, и от неё пол под стулом неуютно проседал.
— Программа Б, — продолжал он, — программа Имперской Академии для нерегламентных одарённых. Пятый ранг, без герба, без Рода. Учитесь на общих основаниях, по упрощённой схеме, в особой группе. После выпуска — служба по распределению; в технический корпус не направляют. Это не курорт, но руки и голова у вас останутся при вас.
Он разогнул один палец и положил его на стол.
— Между А и Б нет варианта В. Я понимаю, мы все хотели бы вариант В, но у меня тоже есть начальник, у начальника — заместитель, у заместителя — циркуляр. Изобретать его никто из нас не уполномочен.
— А что с моими родителями?
Виктор Сергеевич впервые посмотрел на меня чуть дольше обычного.
— Хороший вопрос. И вы его задали правильно — с самого начала, не в конце. Я это, Александр Анатольевич, оценил.
Дар не дёрнулся.
— Ровно до того момента, пока вы в программе Б, ваша семья — не наша забота. Снос мастерской вашего отца — городские дела, мы туда не вмешиваемся ни в плюс, ни в минус. Если вы выпадаете из программы — программа перестаёт защищать. Если вы исчезаете — мы начинаем искать, и вокруг вас будут спрашивать вашу мать. Не я, не сегодня и не завтра, но кто-нибудь обязательно будет. Это не угроза, это устройство.
Он подвинул мне через стол папку и шариковую ручку — не свою, обычную, такую же, как у тётки в тамбуре, с обкусанным колпачком.
— Подписи внизу третьей страницы и на обороте.
Я открыл папку.
Третья страница была плотным машинописным текстом, и я начал читать. Виктор Сергеевич не торопил — просто сидел, держа чашку обеими руками, и смотрел в окно.
«Программа № 12-А „Адаптация лиц нерегламентного пробуждения“. Контрактные обязательства слушателя…»
Я читал внимательно. Большую часть пунктов я понимал — учиться, не пропускать, не ронять честь Академии, не покидать территорию без согласования. Один пункт остановил меня.
«Слушатель настоящим подтверждает отсутствие родовой принадлежности на момент подписания, отсутствие действующих вассальных и присяжных обязательств перед иными Родами, а также отсутствие сведений о прямой родственной связи с упразднёнными или пресечёнными Родами, признанных таковыми Имперской Канцелярией».
Я перечитал.
— А если у меня… — я остановился.
— Что у вас? — спокойно спросил Виктор Сергеевич, не двигая ни одной мышцей лица.
Я посмотрел на него поверх листа.
— Что считается сведениями о прямой связи?
— Подтверждённые документами. Запись в реестре. Ваше осознанное и доказуемое заявление в установленной форме. — Он чуть наклонил голову. — Слухи, домыслы, бабушкины рассказы и совпадения по фамилиям к сведениям не относятся. У нас в стране, Александр Анатольевич, любая третья фамилия похожа на упразднённую.
Дар прислушался к каждому его слову и не нашёл лжи. Виктор Сергеевич не врал — он просто аккуратно проводил мне границу, тонким карандашом, по линейке.
— Понятно.
Я взял ручку.
«Дыши, отрок, — сказал Мерлин. — Ровно. Сие — не ложь, сие — формула, написанная теми, кто сам не помнит. Подтверди отсутствие сведений, как они их понимают, — и мир их поймёт».
— А если я понимаю иначе?
«Тогда мир, к несчастью для тебя, тоже поймёт иначе».
Я поставил ручку на бумагу. Подпись я начал спокойно — первая буква, вторая, третья. На середине росчерка ладонь нагрелась.
Не «нагрелась» в смысле волнения. Нагрелась изнутри, под кожей, как будто кто-то приложил к ладони раскалённый пятак — не больно, но горячо, и жар пошёл от середины ладони к запястью узкой полосой, будто ожог от горячей трубы. Я довёл подпись до конца, поставил точку, опустил ручку. Жар не уходил.
«Часть фразы — правда, — спокойно сказал Мерлин. — Ты не имеешь действующих вассальных обязательств, ты не значишься в реестре. Часть — нет: кровь твоя помнит дом, дом помнит тебя. Сие — правда, которую мир признал и которую ты только что подписью отрицаешь. За такое мир не убивает, но и просто так не отпускает».
— Я понял, — выдохнул я.
Виктор Сергеевич посмотрел на меня. Я опёрся ладонью на стол — той самой — и перенёс на неё вес на секунду. Локоть чуть подломился. Он заметил, не повёл бровью, не задал вопроса. Просто отметил.
— Вторая подпись на обороте, Александр Анатольевич, — мягко сказал он. — Там попроще. Ознакомлен с правилами внутреннего распорядка.
Я перевернул лист и подписался ещё раз. Здесь жар не пришёл — просто буквы.
Виктор Сергеевич забрал папку, не спеша вложил в неё мою анкету, тетрадку Софьи Игнатьевны и листок лаборанта, и закрыл.
— Удачи в Академии, Александр Анатольевич. Документы получите завтра, Софья Игнатьевна свяжется с вами. И попробуйте чай, пока он ещё горячий.
Я попробовал. Чай был с чабрецом и действительно хороший.
В коридоре меня догнала Софья Игнатьевна — папка под мышкой, очки на переносице, в руке синий картонный талон.
— Молодой человек.
— Да.
— Ваш предварительный пропуск. — Она протянула картон. — Подъём в шесть, занятия с восьми, общежитие к северу от полигона. Не перепутайте: к северу. К югу — служебный корпус, туда вход только по второму допуску, вас туда пока не пустят.
— Спасибо.
— Это не всё. — Она достала второй листок. — Список того, что должно быть при себе в первый день. Пункт двенадцать выделен жирно. Прочтите.
Я прочёл. Пункт двенадцать был: «Гражданская обувь, не менее двух пар. Форменная обувь предоставляется в течение первой недели. До этого момента слушатель ходит в собственной».
Я посмотрел на свои кеды. На левом, у мизинца, дыра разошлась ещё на пару миллиметров за это утро. Носок внутри был мокрый.
— Запасной пары нет.
Софья Игнатьевна кивнула медленно, и у неё это получилось так, как будто она внутренне записала в свою тетрадку ещё одну строчку. Её тетрадки я начинал бояться.
— Тогда первое задание у вас будет до Академии: найти вторую пару. Это, Александр Анатольевич, не самое сложное, что от вас потребуется в этом году. Но всё-таки.
— Понял.
— И ещё. — Она чуть понизила голос, но не оглянулась. — Виктор Сергеевич — вежливый человек. Очень. Не путайте вежливость с мягкостью, это разные вещества.
Дар не дёрнулся. Это была правда без всякого второго дна.
— Я не путаю.
— Хорошо.
Она развернулась и пошла обратно в свой коридор узким стуком каблуков по линолеуму. Я остался у двери с двумя картонками, талоном и горячей ладонью.
На улице шёл серый дождь, который собирался идти весь день. Я стоял на ступенях и думал, что сейчас в этих кедах пройду до остановки полтора квартала, потом ещё минут двадцать буду ехать в электричке с мокрыми ногами, и никакое пробуждение никакого дара этого не изменит.
«Сие напоминает мне поступление под знамёна короля Лотара, — задумчиво сказал Мерлин. — Только там был обет крови, очищение, ночное бдение в часовне и вручение меча на рассвете. А здесь — пункт двенадцать про обувь и пропуск из синего картона. В целом, отрок, всё то же самое».
— Утешил.
«Я тебе не нянька, чтоб утешать. Я твой наставник».
— Слышал уже.
«Тогда пошли. У нас, как выяснилось, ещё одна задача до Академии. Где в твоём районе берут крепкие кеды по бедной цене?»
Я сунул картонки во внутренний карман — туда же, где утром лежал конверт. Конверта уже не было: он остался в папке с моей фамилией на столе у Виктора Сергеевича Горина, и в этой же папке лежал мой росчерк под фразой про отсутствие родовой принадлежности.
Ладонь под рукавом всё ещё грелась — тихо, ровно, как маленькая лампочка, которая не выключилась. Мерлин про неё ничего не говорил, и я подумал, что это, может, и хорошо.
Я шагнул в дождь. Кед чавкнул на первом же шаге.
Глава 6. Стена
Три недели между Канцелярией и Академией прошли странно тихо.
Я ждал подвоха, ночного звонка, серой «Волги» во дворе — а получил расписание из Управления и звонки Софьи Игнатьевны раз в неделю по списку документов: справка из школы, медкомиссия, фото три на четыре, и не забудьте, молодой человек, поликлинику Сектора Б, в районной не зачтут. Голос у неё в трубке был ровный и сухой, как наждачка средней зернистости, и каждый раз я понимал, что в её синей тетрадке прибавилась очередная строчка.
Школу я закрыл экстерном по упрощённой схеме — программа Б давала такое право, и завуч в нашей школе была этому рада, кажется, больше всех. Экзамены сдал без блеска, без провала и, что важнее всего, без вранья в сочинениях, потому что писать обтекаемо при включённом даре оказалось труднее, чем алгебра.
Кеды нашлись через знакомого отца, мастера-обувщика, который доделал старую пару Феди-сменщика и продал за треть цены. Они были тяжелее моих, и в первый день нога в них непривычно потела, но левый мизинец впервые за год оказался в темноте. Это была первая вещь в моей жизни, которую я считал не «новой», а «положенной по списку», и от такого ощущения становилось не по себе.
Виктор Сергеевич Горин заходил один раз. Не домой — поймал у подъезда, не вышел из «Волги», просто опустил стекло и спросил, понимаю ли я, что такое программа Б на практике. Я сказал, что понимаю. Он кивнул, не уточняя. Стекло поднялось, машина уехала. Дар не дёрнулся ни разу за разговор: Виктор Сергеевич не врал, ему было важно, что я отвечу, а не как.
А Мерлин эти три недели изучал современность.
Это было, пожалуй, самое странное зрелище за всё, что со мной случилось с момента усадьбы. Он читал через мои глаза всё, до чего я дотягивался: новости, учебники, форумы, рекламу, маго-визор по вечерам. Сначала ужасался каждые пять минут. Потом стал ужасаться реже, но точнее. К третьей неделе уже не спрашивал, что такое маршрутка, зато мог полчаса разбирать структуру клановой отчётности, которую нашёл в открытом доступе, и объяснять, где именно врут цифры. Современный мир ему не нравился. Но он его понимал, и с каждым днём всё лучше.
Тренировки с источником шли медленно. Я научился находить узел в груди за секунду, но вдавливать чужие слова в реальность получалось через раз. Мерлин говорил, что для трёх недель это неплохо. Потом добавлял, что при Артуре за три недели уже командовали отрядом, и я снова чувствовал себя отстающим.
Тишина тревожила больше всего. Детектор в башне Волконских пискнул в ту ночь и с тех пор молчал. Никто из них не пришёл, никто не спросил. Будто всплеск крови Артосовых просто растворился в городском шуме, и теперь меня вело не их внимание, а скучный картонный пропуск с двуглавым гербом, лежащий в ящике стола.
«Не обольщайся», — сказал Мерлин, когда я однажды это произнёс вслух. — «Молчание не есть забвение. Молчание есть подготовка. Кто-то где-то решает, стоит ли тратить на сей писк ресурсы. И решит».
Накануне Софья Игнатьевна позвонила в последний раз. Сказала: восемь утра, центральные ворота, корпус пятого ранга, серый блок, не золотой. Я переспросил про серый. Она ответила: молодой человек, золотой блок не для вас, не путайте, мы это уже обсуждали.
Утром я выехал на маршрутке.
Сорок третий маршрут полз через половину города, в салоне пахло вспотевшей курткой водителя и магазинными пирожками с капустой, и под ногами у меня лежал рюкзак с тем самым картонным пропуском, формой по списку, маминым блокнотом и парой запасных носков, которую она сунула в самую последнюю минуту, не объясняя зачем. У задней двери за моей спиной препирались две женщины из Сектора Б о расписании врача-эндокринолога; впереди тётка с авоськой требовала остановки у магазина «Светлый», которого, по словам водителя, на этом маршруте уже два года как не было.
«Сей повозочный возок воистину народен», — сказал Мерлин с интонацией, которой обычно описывают экспонаты музея под открытым небом.
— Ты в третий раз за утро об этом говоришь.
«Третий раз — для закрепления впечатления. Первый раз я только удивлялся».
Маршрутка остановилась за квартал до Академии — дальше водитель не лез: пробка из лакированных седанов и пафосных внедорожников начиналась задолго до парадных ворот. Я вышел, поправил лямку рюкзака и пошёл по тротуару пешком, мимо хрома, переливающихся магических щитов на капотах и музыки, цена которой за вечер превышала бюджет отцовской мастерской за год. На мне был обычный школьный пиджак, перешитый матерью под рост, и обычная белая рубашка, которая вблизи выглядела почти прилично. Среди местной золотой молодёжи я выглядел как опечатка в дорогом глянцевом журнале.
«Молчи, сиятельство. Смотри. Запоминай. Здесь лгут профессионально, аки дышат», — голос Мерлина в голове прозвучал неожиданно сухо. В нём не было привычного ворчания или издёвок над моим гардеробом. Старик был серьёзен, и это пугало меня сильнее, чем перспектива быть высмеянным мажорами. «Сие место пропитано фальшью столь густо, что даже стены научились льстить. Не доверяй ни улыбкам, ни камню под ногами».
— Понял я, не дурак, — прошептал я себе под нос, выходя из машины.
Академия подавляла. Три колоссальные башни-Якоря уходили в серое небо, переплетаясь между собой ажурными мостами. Мрамор, золото, рунная резьба — всё здесь кричало о власти и вековых традициях. Я шёл по широкой аллее, и поток первокурсников в новенькой форме с иголочки обтекал меня, как вода обтекает мусор в чистом ручье. Они пахли дорогим парфюмом и уверенностью в завтрашнем дне. Я же пах канифолью, дешёвым мылом и лёгкой паникой, которую старательно заталкивал поглубже в желудок.
У центрального фонтана, из которого вместо воды била чистая голубая мана, собралась кучка ребят. В центре стоял высокий парень с идеально уложенными волосами. Дмитрий Волконский-младший. Я узнал его по фотографиям из сводок светской хроники, которые мама иногда просматривала после смены. На нём был мундир с золотым шитьём, а на пальце тускло поблёскивал перстень с печатью одного из Великих Кланов.
— Ого, смотрите-ка, — Волконский прервал свой рассказ и выразительно уставился на серый ярлык, торчащий из моего нагрудного кармана. — Серый блок. Программа Б, нерегламентный. Мужики, у нас сегодня в кампусе пополнение: пятый ранг, без рода, без герба, в школьном пиджаке. Эй, парень, ты вообще как сюда добрался? Маршруткой?
Свита дружно заржала, и от того, что он попал в точку, мне стало неуютнее, чем от самой остроты. Дар внутри привычно зашевелился — ложь Волконского была мелкой, бытовой: он прекрасно знал, кто я, потому что серый ярлык программы Б был не сюрприз, а пометка для своих, чтобы не путать с настоящими слушателями. Но под этой бравадой, под слоем дорогого одеколона и холёной кожи, я почуял кое-что ещё.
Страх.
Дмитрий Волконский боялся. Не меня, конечно. Чего-то своего, глубокого и липкого. Он фонил этим страхом, как неисправный накопитель в мастерской отца. Это было так неожиданно, что я на секунду замер, приглядываясь к нему не как к врагу, а как к пациенту.
«Запомни его страх, — холодно отозвался Мерлин. — Не трать силу на дворовых псов. Те, кто лает громче всех, обычно первыми бегут с тонущего корабля. Иди мимо».
Я последовал совету. Просто шагнул вперёд, намеренно задев Волконского плечом. Он не ожидал такой наглости и даже не успел возмутиться, только рот приоткрыл. Я не обернулся. Пусть гадает, почему нищий вассал даже не удостоил его ответом. У меня были дела поважнее, чем мериться остроумием с перепуганным мажором.
Лекционный зал первого курса больше напоминал храм магии, чем учебный класс. Потолок-небо жил своей жизнью: там медленно плыли созвездия, хотя на улице стоял день. Тяжёлые дубовые парты были испещрены защитными рунами, а на каждой лежал учебник «Основы Миропорядка». Я открыл его наугад и едва не захлопнул обратно — Дар ударил в голову такой волной тошноты, что перед глазами поплыли круги.
Каждая строчка в этой книге была ложью. Изящной, выверенной, возведённой в ранг истины. Там писали о благородстве Якорей, о том, как кланы милостиво защищают мир от Разломов, и о том, что клятвы — это всего лишь формальность для удобства управления потоками маны.
«Они учат детей обходить клятвы! — голос Мерлина в моей голове сорвался на глухое рычание. — При Артуре за сие вырывали язык и клеймили лоб позорным знаком. Они превратили Истинное Слово в разменную монету для торгашей! Мерзость... какая же мерзость».
Я чувствовал, как Мерлина буквально трясёт от ярости. Но за этой яростью проглядывало что-то ещё. Его внимание вдруг переключилось. Я ощутил, как он «выглядывает» через мои глаза, пытаясь рассмотреть что-то за пределами стен и паркета.
«Александр, замри», — прошептал он, и в его голосе я впервые услышал дрожь. Мерлин не был из тех, кто боится, но сейчас он явно нервничал.
— Что там? — едва слышно спросил я.
«Под нами... глубоко внизу. Что-то старое. Живое. И очень голодное. Я не могу разглядеть через вуаль забвения, но сие не просто фундамент. Академия стоит на костях чего-то великого, и оно всё ещё дышит».
Я невольно посмотрел на свои ботинки. Представлять, что под полированным полом шевелится какая-то древняя жуть, не хотелось. Но Мерлин зря паниковать не стал бы. Я закрыл учебник, чтобы не провоцировать очередную вспышку тошноты, и постарался сосредоточиться на реальности.
Шум в зале внезапно стих. Двери распахнулись, и на подиум вышла женщина в строгом тёмно-синем платье. Декан Сапфирова. Её кожа была бледной, почти прозрачной, а глаза напоминали два куска льда, в которых никогда не отражалось солнце. От неё веяло холодом, который не пробивали даже магические обогреватели под потолком.
— Приветствую вас, претенденты, — голос Сапфировой резал тишину. — Сила без дисциплины — это просто способ красиво умереть. Сегодня у вас первый практический экзамен на полигоне. Внутренний двор, через двадцать минут. Опоздавших не ждём.
Зал зашевелился. Студенты потянулись к выходу. Я сунул учебник в рюкзак и влился в поток.
В коридоре между лекционным крылом и полигоном было прохладно и пусто. Основная толпа ушла по центральной лестнице, а я срезал через боковой проход, потому что отец когда-то говорил: в чужом доме первым делом ищи запасной выход.
Она стояла у высокого окна.
Тёмные волосы, простая форма без украшений. Книга под мышкой. Никакой свиты, никакого шума. Просто девушка, которая читала у окна и подняла голову, когда я прошёл мимо.
Дар замолчал.
Не ослаб. Не утих. Выключился. Фон чужой лжи, который давил с самого утра, исчез, будто кто-то дёрнул рубильник. В голове стало тихо, и от этой тишины мне стало не легче, а наоборот, неуютно. Как в комнате, где только что выключили холодильник и ты понимаешь, что привык к его гулу.
Мерлин закостенел внутри. Не насторожился — именно закостенел.
Девушка посмотрела на меня. Спокойно, без интереса. Потом чуть наклонила голову.
— Твой поток не встраивается в структуру здания, — сказала она негромко. — Кто ты, Серов?
Она знала мою фамилию. По бейджу программы Б, наверное, или по спискам, в которых Серов на сером блоке в этом году нашёлся бы только один — я.
— Студент, — ответил я.
Горло не сжалось.
— Структура не лжёт, — сказала она. — В тебе лишнее.
Я не нашёл что ответить. Она и не ждала. Просто пошла дальше по коридору, и через несколько шагов привычный фон вернулся — тошнотный, мутный, знакомый. Дар снова работал. Только тишина от неё осталась где-то внутри, как отпечаток.
«Сиятельство», — голос Мерлина всплыл из глубины, и в нём звенело что-то незнакомое. — «Сие имя. Нимуэ. Запомни его и держись от неё подальше».
— Почему?
«Потому что я сказал».
Первый раз Мерлин отказался объяснять. Это значило больше, чем любая лекция.
* * *
Полигон находился во внутреннем дворе под прозрачным куполом. Внутри стояли каменные платформы с рунными кругами, штук двадцать, по числу первокурсников. Ничего героического. Обычная проверка на владение силой: встаёшь на платформу, тебе подают внешний поток, а ты пять минут стараешься не упасть и не блевануть.
— Распределитесь по платформам, — скомандовала Сапфирова. — Номер платформы на вашем пропуске. Ассистенты помогут.
Я посмотрел на пропуск. Четырнадцатая. Крайняя справа, у самой стенки купола.
Волконский стоял через несколько человек от меня и на меня не смотрел. Совсем. Слишком старательно не смотрел.