Цикл Предательства: Трон из Лжи

Глава 7. Дно

Я пришёл в себя с ощущением, будто мне в голову ночью заливали бетон, а потом забыли вытащить арматуру.

Потолок был белый, ровный и дорогой. Не больничный даже, а академический. Такой обычно делают люди, у которых и стерильность с гербом.

Я моргнул, осторожно повернул голову и понял, что руки забинтованы до запястий. Пальцы слушались, но с обидой. Под бинтами тянуло жаром, как после хорошего ожога паяльником. В нос бил запах лекарств, озона и ещё какой-то магической химии, от которой язык сводило.

— Живой? — спросил я мысленно.

«Пока да», — отозвался Мерлин.

И всё.

Я даже не сразу понял, что меня смутило. Обычно старик после таких историй начинал с лекции, почему я идиот, продолжал обзором чужих заговоров и заканчивал предсказанием скорой катастрофы. Сейчас в голове было тихо. Подозрительно тихо.

— Ты чего такой смирный?

Мерлин помолчал ровно настолько, чтобы мне стало неуютно.

«Покуда ты валялся без чувств, я успел узреть под сим местом нечто», — произнёс он наконец. «Старое. Живое. Не желаю говорить о сем здесь».

— Почему?

«Не здесь. Стены помнят».

От такого ответа обычно становится не легче. Я уставился в потолок и очень ясно понял, что престижная Академия нравилась мне всё меньше. Сначала меня чуть не сварили на учебной платформе. Потом я очнулся с забинтованными руками. Теперь ещё и стены у них, оказывается, с хорошей памятью. Осталось только выяснить, что столовая у них на костях, и можно будет смело просить скидку за проживание.

Дверь в палату открылась, и внутрь вошла медсестра. Молодая, усталая, с таким лицом, будто студенты портят ей жизнь строго по расписанию. Она посмотрела на меня, потом на какой-то светящийся прямоугольник у койки и кивнула сама себе.

— Очнулись. Хорошо.

— А варианты были?

Она отогнула край бинта, быстро и уверенно проверила ладонь и хмыкнула.

— Для первого ранга вы на удивление живой.

— Звучит почти как похвала.

— Это наблюдение, — сухо сказала она. — Обычно после такого перегруза остаются ожоги глубже и мозги жиже.

— Ботинки целы?

Она впервые посмотрела на меня как на человека, а не как на неудобный расходник.

— Что?

— Ботинки, говорю, целы? Мне сказали, в таких случаях от студента остаются подошвы. Хотел понять, искать новые или ещё похожу.

Медсестра скосила глаза вниз, увидела мою обувь у кровати и неожиданно фыркнула.

— Ваши целы. Хотя я бы на их месте подала жалобу.

— Спасибо. Значит, день не совсем пропал.

Она поменяла повязку, сунула мне стакан воды и велела пить медленно. Вода была холодная, с привкусом серебра. Я выпил половину, после чего мир перестал качаться так нагло.

— Когда меня выпустят?

— Утром, если не начнёте снова светиться.

— Постараюсь не светиться без причины.

— Постарайтесь, — сказала она и пошла к двери. — И не пытайтесь вставать резко. У вас каналы до сих пор искрят.

Когда дверь закрылась, я снова остался наедине с белым потолком, бинтами и слишком тихим Мерлином.

— Что ты увидел внизу?

«Сказал же: не здесь».

— Ты сейчас звучишь как дед, который знает, где лежат деньги, но проверяет наследника на характер.

«Ежели б там лежали токмо деньги, я бы спал спокойнее», — отрезал он.

Вечер в лазарете тянулся медленно. За окнами темнело, в коридоре пару раз проезжала каталка, где-то далеко хлопали двери. Я успел снова задремать, когда в палате стало заметно холоднее.

Я открыл глаза и увидел декана Сапфирову.

Она стояла у койки так, будто пришла не к студенту, а к непонятному сбою оборудования. Тёмно-синее платье, ровная осанка, взгляд без лишних чувств. Даже усталость у неё выглядела организованной.

— Александр Серов, — сказала она. — Как самочувствие?

— Средне. Голова болит. Руки мои, кажется, при мне. Уже неплохо.

— Для ваших исходных данных — очень неплохо.

Она не села. Просто смотрела, будто сверяла меня с какой-то внутренней схемой.

— Официальная версия инцидента готова, — сказала Сапфирова. — Нестабильность платформы четырнадцатого сектора. В документах всё будет именно так.

— А неофициальная?

— Неофициальная меня интересует больше, — спокойно ответила она. — Выдали импульс, который ослепил датчики на полигоне. Для первого ранга это невозможно. Объясните.

Горло не сжало.

Это я отметил сразу.

Потому что правды у меня было ровно столько же, сколько у неё. То есть почти нисколько.

— Не знаю, что произошло, — сказал я. — Правда не знаю.

Сапфирова смотрела долго, холодно и внимательно. С таким взглядом, наверное, удобно искать трещины в броне и ошибки в формулах.

— Что вы чувствовали перед выплеском?

— Сначала нагрузку. Потом боль. Потом как будто поток пошёл криво. Не словами даже. Как если бы отец собрал прибор, а внутри одна деталь стояла не туда. Снаружи всё вроде работает, а внутри уже дым.

Она чуть наклонила голову.

— И вы сумели это удержать.

— Я скорее не умер вовремя.

— Это тоже навык, — сказала она без тени шутки.

Я ждал вопроса про Волконского. Или про артефакт. Или хоть какого-то намёка, что она знает больше. Ничего такого не было. Только интерес. Холодный, профессиональный, неприятный.

— Вы меня не устраиваете как загадка, Серов, — произнесла она. — Слишком много шума для слишком малого ранга.

— Постараюсь шуметь потише.

— Не надо. Надо понимать, чем именно вы шумите.

Она перевела взгляд на мои руки.

— Каналы обожжены, но структура сохранилась. Это тоже не укладывается в норму.

— У меня вообще плохие отношения с нормой.

Сапфирова пропустила это мимо.

— Не умирайте, Александр. Если вспомните что-то о природе вашего выплеска — приходите ко мне.

— Хорошо.

— И ещё. До тех пор считайте, что вам очень повезло.

— Уже считаю.

Она коротко кивнула и вышла, оставив после себя холод и ощущение, что меня только что аккуратно взвесили без весов.

— Ну? — спросил я у Мерлина.

«Она не ведает, что случилось», — ответил он. «И сие тревожит её больше всего».

— Ты ей веришь?

«В том, что она не лжёт о своём неведении, да. Во всём прочем она аки хороший охотник: сперва наблюдает, потом ставит силок».

Ночью я спал рвано. Снились руны под ногами, чужой жар в ладонях и что-то огромное, лежащее глубоко под камнем. Я просыпался, пил воду и каждый раз ловил себя на том, что стараюсь не смотреть на пол слишком долго.

Утром меня действительно выписали. Медсестра выдала банку мази, сухо пожелала не сдохнуть до конца недели и отправила по коридору в общежитие.

Я натянул форму, подхватил сумку и пошёл. Коридоры были длинные, одинаковые и пахли чужим утром. Где-то за углом хлопнула дверь, кто-то уронил что-то звонкое, кто-то заржал. Обычные звуки обычного учебного заведения, если не считать, что у каждого второго на рукаве герб стоимостью с нашу квартиру.

Академия встретила меня так, будто я успел за одну ночь превратиться из нищего первокурсника в плохую примету.

В коридоре передо мной расступались. Не с уважением. С уважением на меня здесь вообще никто не смотрел. Это было что-то хуже и удобнее: суеверие. Люди обходили меня так, как в районе обходят открытый люк. Вроде ничего личного, просто никому не хочется проверять, что там на дне.

Я добрался до комнаты, бросил сумку на кровать и первым делом залез в академическую систему.

Рейтинг открывался с приятной анимацией, будто мне сейчас вручат медаль.

Я моргнул.

Александр Серов. Место: сто двенадцатое из трёхсот.

Вчера вечером, до проверки на полигоне, я был двести девяносто восьмым. Предпоследний. Дно. А сейчас — сто двенадцатый. Скачок на сто восемьдесят шесть позиций за одну ночь.

Система начислила баллы за "стабилизацию аномального контура при критической нагрузке". Формулировка была сухая, казённая и очень щедрая. Кто-то в деканате решил, что мой выплеск не просто случайность, а результат, который заслуживает оценки. Или кто-то хотел посмотреть, что случится, если нищий вассал первого ранга вдруг окажется выше половины второкурсников.

«Любопытно», — сказал Мерлин. — «Кто-то тебя либо награждает, либо подставляет. Ежели первое, сие приятно. Ежели второе, сие привлечёт к тебе внимание тех, кому ты ещё вчера был безразличен».

— То есть я теперь мишень?

«Ты и прежде был мишенью. Токмо ныне ещё и с рейтингом, отнять коий каждый дурак сочтёт делом чести».

Мерлин оказался прав ещё до обеда. В коридоре после первой лекции меня уже дважды окинули таким взглядом, каким обычно смотрят на вещь, стоящую не на своём месте. Один парень со второго ранга — крепкий, с гербом Трубецких на рукаве — прошёл мимо и негромко бросил приятелю: "Видал? Серов. Первый ранг, а рейтинг выше моего. Система явно сбоит." Приятель усмехнулся и покосился на меня так, будто прикидывал, где лучше ставить подножку.

На первой лекции мне выдали толстый учебник по основам магического права. Я открыл на главе про Обеты и почти сразу почувствовал знакомую мутную волну под рёбрами.

Красивый переплёт. Тиснение. Схемы. Таблицы. И ложь, разложенная по полочкам, как в хорошем магазине.

«Сие ложь», — лениво сказал Мерлин на третьем абзаце.

Я перелистнул страницу.

«И сие ложь».

Ещё страницу.

«О, а вот тут они украли у Артосовых, обкорнали, обмазали дерьмом и выдали за своё».

— Можно конкретнее?

«Можно. Видишь сию ахинею про гибкую трактовку Обета? При Артуре за подобные словеса тебя бы выгнали из зала прежде, чем ты успел открыть рот. Клятва должна быть прямой. Иначе сие не клятва, а торгашеская расписка».

Я снова посмотрел в учебник. Буквы не поплыли, но читать их хотелось примерно как состав дешёвой колбасы после отравления.

— Они реально этому учат?

«Они на сем стоят, сиятельство. Система, коя боится прямого слова, всегда сперва переписывает учебники».

Следующая книга была по истории кланов. Там меня затошнило уже веселее.

Каждый второй абзац рассказывал, как Великие Рода жертвенно взяли на себя бремя защиты мира. Судя по тексту, они вообще ничего не хотели для себя. Только пахать, страдать и спасать народ в свободное от дворцовых ужинов время.

— Меня сейчас или вырвет, или я начну ржать, — сказал я.

«Держись второго. Оно полезнее».

Я перевернул страницу, и кто-то остановился рядом.

Волконский. Стоял у моей парты, не садился. Руки сложены на груди, подбородок чуть задран. Свита ждала у выхода — трое или четверо. Видимо, для одного разговора с первым рангом аудитория не требовалась, но поддержка на всякий случай пригодится.

— Сто двенадцатый, — сказал он негромко. — За одну ночь. Впечатляет.

Я молча смотрел на него. Дар тянул от Волконского кислым. Страх, который я чуял от него вчера, никуда не делся, но поверх наросла злость. Не горячая. Холодная, расчётливая. Злость человека, которому пришлось объясняться перед кем-то из-за вчерашнего, и теперь он пришёл компенсировать.

— Ты ведь понимаешь, что рейтинг — это не подарок, — продолжил он. — Это долг. У нас тут люди годами зарабатывают позиции, а ты получил их за то, что поломал чужое оборудование и красиво упал в обморок.

— Оборудование было кривое, — сказал я.

Горло не сжало.

Волконский дёрнул щекой. Он-то знал, почему оборудование было кривое. И знал, что я знаю. И не мог сказать ни слова, потому что тогда пришлось бы объяснять, откуда в учебной платформе взялся родовой артефакт.

— Смотри, Серов, — он чуть наклонился. — Здесь не район. Здесь за чужое место спрашивают. И не кулаками.

— Я запомню.

Он постоял ещё секунду, развернулся и пошёл к своим. Спина ровная, шаг уверенный. Красивый уход. Только пальцы у него были сжаты так, что побелели костяшки.

К полудню голова от учебников гудела сильнее, чем после лазарета. Зато стало ясно главное: в Академии лгали не только люди. Здесь лгали программы, рейтинги, схемы, формулировки, целые курсы. Мне как будто выдали доступ к внутренней плесени здания и предложили продолжать делать вид, что стены свежевыкрашены.

В столовой от этого стало только веселее.

Огромный зал гудел, звенел приборами и пах дорогой едой, на которой почему-то всё равно умудрились сэкономить на вкусе. Я сел подальше от центра и решил просто есть молча. План развалился через две минуты.

Потому что дар здесь работал как карта.

Не в смысле красивых вспышек и озарений. Просто я начал чувствовать, кто кому врёт, зачем и где у этого разговора слабое место. Вот за дальним столом двое из Трубецких почти любовно хвалят проект Оболенских. По словам — союз, взаимное уважение, великое будущее. По факту — один уже примеряет чужие расчёты себе в карман, второй делает то же самое.

За соседним столом парень с третьего ранга уверяет компанию, что не рвётся в командные лидеры и предпочитает «спокойную учебную работу». Ложь была такая прозрачная, что её можно было пить вместо воды.

— Я начинаю понимать, почему ты всё время злой, — сказал я Мерлину.

«Я не злой. Я трезвый», — ответил он. «Смотри вон туда. Видишь, как два клана хвалят друг друга?»

Я посмотрел в центр зала.

— Вижу.

«Стало быть, готовят нож. Ежели тебя гладят по плечу при свидетелях, проверяй, не тянут ли в сей миг кошель с другой стороны».

— Очень успокаивающая наука.

«Полезная. Политика есть искусство улыбаться, покуда считаешь чужие зубы».

Я вытащил из держателя салфетку и огрызок карандаша, оставшийся в кармане ещё с лекции. Начал чертить схему.

Волконские — Трубецкие: временная нежность.

Оболенские — всем нужны, никому не верят.

Те, кто громче всех заявляет, что они вне клановых игр, уже вляпались по шею.

Чем дольше я слушал, тем яснее проступала картина. Здесь никто не говорил прямо, зато почти все продавали будущее в рассрочку. Обещания, намёки, подмигивания, дежурные комплименты, вежливые поклоны. И под всем этим — расчёт. Очень бытовой, очень знакомый. Просто в моём районе так делили гаражи и подряды, а здесь — влияние, кафедры и доступ к людям посерьёзнее.

— Ты уже не ешь, а охотишься, — заметил Мерлин.

— Я хотя бы сижу с котлетой, а не с кинжалом.

«Разницы меньше, нежели тебе мнится».

Я дописал ещё пару стрелок и понял, что обед давно кончился, а я сижу над салфеткой как районный конспиролог. Только вместо ниток на стене у меня был компот и чужие фамилии.

Это, конечно, тоже прогресс. Хотя ещё неделю назад мой максимум аналитики сводился к тому, кто в районе врёт про цену на подержанный байк.

Я убрал поднос, вышел в коридор и некоторое время просто шёл. Ноги ещё побаливали после лазарета. За окнами светило солнце, двор был пустой, кроме пары второкурсников, которые курили у фонтана. Нормальный день. Нормальные люди. Если не знать, что половина из них только что продала кому-то будущее за обеденным столом.

После обеда я свернул в библиотеку. Не потому что внезапно полюбил книги. Просто там хотя бы разговаривали тише, а половина вранья шепотом ощущалась терпимее.

Библиотека была огромная, прохладная и слишком приличная для места, где люди на самом деле должны учиться. Высокие стеллажи, свет под куполом, длинные столы, за которыми сидели студенты с лицами будущих министров и нынешних зануд.

Я взял какой-то справочник по клановой структуре, полистал для вида и довольно быстро понял, что Нимуэ была права. Надо смотреть не только на лица.

Расстановка.

Кто с кем сидит. Кто кого зовёт к столу, а кто держит на расстоянии. Кому дают удобные места на практиках. Кого в коридоре останавливают преподаватели, а кого не замечают. Академия была не школой. Она была конвейером для иерархии. Тебя ещё толком не научили, а место в очереди уже выдали.

— Ты интересно смотришь на людей.

Я поднял голову.

Нимуэ стояла по другую сторону стола, держа под мышкой тонкую стопку книг.

Дар замолчал.

Не ослаб, не утих. Пропал, как шум за стеной, когда соседи наконец выключают перфоратор. Тихо стало так резко, что я выпрямился на стуле.

Она посмотрела на справочник у меня в руках, потом на карман, куда я убрал салфетку из столовой.

— Ты не слушаешь слова, — сказала Нимуэ. — Ты смотришь, как они лежат на человеке.

«Опасна», — сразу произнёс Мерлин. «Держись подальше».

— Она единственная, от кого меня не мутит, — ответил я мысленно.

«Сие и есть худшее».

Нимуэ села напротив. Не спросила, не предупредила.

— Ты выжил там, где не должен был, — сказала она.

— Так вышло.

Она чуть наклонила голову. Изучала. Не как Сапфирова — та взвешивала, прикидывала, решала, что с этим делать. Нимуэ просто смотрела, как смотрят на прибор, который выдал показания за пределами шкалы.

— Не стой завтра там, куда поставят без вопросов, — сказала она.

— Откуда ты знаешь, куда меня поставят?

— Я знаю, как здесь распределяют риск.

Она поднялась, собрала книги. Уже у прохода обернулась.

— Начни смотреть на расстановку, Серов. Не только на лица.

И ушла между стеллажами.

Дар вернулся сразу, весь разом, как возвращается головная боль после таблетки, которая не помогла.

— Ненавижу, когда ты оказываешься прав, — сказал я Мерлину.

«Я привык».

К вечеру эта мысль привела меня к доске объявлений.

Точнее, к толпе перед ней.

Над большим экраном светились строки:

ПЕРВЫЙ ПРАКТИЧЕСКИЙ ЭКЗАМЕН.

РАЗЛОМ. КОМАНДНЫЙ ФОРМАТ.

Я протиснулся ближе и начал искать свою фамилию. Нашёл быстро. После такого обычно не радуются.

Группа 7.

Дмитрий Волконский.

Иван Трубецкой.

Елена Оболенская.

Александр Серов.

Позиция: фронт.

Я перечитал ещё раз. На случай если экран решил пошутить. Экран не шутил.

Фронт в командной работе означал очень простую вещь. Первый контакт. Первая грязь. Первый удар. Тот, кто ловит на себя всё неприятное, пока люди посерьёзнее готовят красивые решения и потом получают аккуратные баллы в ведомости.

Сбоку раздался голос Волконского. Громче, чем нужно. Для публики.

— Серов, фронт. Логично.

Он стоял в двух шагах, с Трубецким и ещё парой своих. Не подошёл специально — просто оказался рядом и решил не упускать случай.

— На фронте проверяют тех, кто шумит не по рангу, — сказал он, повернувшись к Трубецкому, но говоря для меня и для всех, кто слушал. — Полезный фильтр. Либо покажешь, что умеешь, либо покажешь, что показывать нечего.

Вокруг стало чуть тише. Не все замолчали, но достаточно, чтобы я понял: это не разговор. Это выступление. Волконский днём, один на один, давил и угрожал тихо. Здесь, перед толпой, ему было проще. Зрители придавали ему форму.

Дар тянул от него знакомой кислятиной. Он не был уверен, что я промолчу. И боялся, что не промолчу. И всё равно говорил.

— Удачи, — добавил он. С такой интонацией обычно говорят «сдохни».

Я ничего не ответил.

«Именно», — тихо одобрил Мерлин.

Толпа вокруг шумела, обсуждала составы, спорила о шансах, уже делила завтрашние роли. А я смотрел на четыре фамилии и видел не команду, а аккуратную упаковку для чужой подставы.

В кармане хрустнула салфетка с моей картой лжи.

Я вдруг очень ясно понял, зачем Нимуэ сказала именно это. Не стой там, куда поставят без вопросов. Потому что фронт мне тут дали не за талант. И не за заслуги.

Мне его выдали как удобный способ проверить, сдохну я со второго раза или всё-таки мешаю кому-то всерьёз.

— Дед, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от списка. — Скажи что-нибудь ободряющее.

Мерлин фыркнул.

«Тебя опять кормят дерьмом и зовут обедом».

Глава 8. Разлом

Завтрак я ел стоя.

Моё место за дальним столом заняли двое с третьего курса. Сели молча, расставили подносы и даже не посмотрели в мою сторону. Просто сели, как садятся на свободную лавку в парке: первый пришёл — твоя. Я мог бы подойти и напомнить, что сижу тут второй день. Но зачем? В зале на триста человек никто не встанет, чтобы освободить место первому рангу у стены.

Я подхватил поднос и устроился у колонны. Каша была горячая и без вкуса. Казённая еда решает задачу, а не радует.

«Сиятельство», — заговорил Мерлин, и я сразу понял по тону: сегодня без ворчания. Голос рабочий. Ровный. Как у хирурга перед сменой. — «Разлом. Расскажу, покуда жуёшь».

— Давай.

«Разлом — не дыра и не портал. Сие рана. Мир болеет, и там, где болезнь прорывается наружу, ткань реальности тоньше. Пространство искажается. Энергия ведёт себя так, как ей вздумается, а не так, как учат в ваших учебниках».

— Весело.

«Не перебивай. Внутри Разлома дар может повести себя непредсказуемо. Ты привык чуять ложь от людей. Там людей может не быть, но тошнить будет. Разлом сам по себе — нечто неправильное. Рана мира, кою мир пытается залечить. Ты почуешь сию неправильность. Скрутит сильнее, нежели от живого лжеца».

Я дожевал кашу и запил компотом.

— Почему мир болеет?

Мерлин помолчал дольше обычного.

«Не для ныне. Запомни пока: Разломы — следствие. Не причина. Когда вернёмся — объясню более».

Я не стал давить. Мерлин молчал тогда, когда тема была слишком большая для быстрого объяснения или слишком опасная для стен с хорошей памятью.

Поставил поднос на стойку и пошёл к оружейному сектору. По дороге стоял запах мокрого камня и чьего-то одеколона. Я запомнил это, потому что потом, вечером, не смогу вспомнить, как пахнет камень.

* * *

Они уже были там.

Оружейный сектор — боковое крыло полигона. Длинное помещение с каменными стенами, стойки с экипировкой, запах металла и смазки. Ничего героического. Скорее кладовка, в которую вбухали бюджет.