Часы не бегут от времени

Глава 8

Субботний полдень обрушился на бетонную площадку городского парка оглушительным ревом. Сюда, на временный полевой аэродром, согнали несколько устаревших военных бипланов, и местная молодежь буквально штурмовала кабины. Воздух был пропитан едким запахом высокооктанового авиационного бензина, раскаленного металла и дешевой сладкой ваты. Горожане возбужденно кричали, оркестр безуспешно пытался переиграть треск двигателей, а вокруг самолетов кружили толпы зевак.

В стороне от этого праздничного хаоса, у одного из замерших бипланов, стояли трое. Гордон Олдридж с привычной небрежностью потянул двумя руками вверх тяжелый дюралевый кожух моторного отсека, обнажая хитросплетение трубок и цилиндров авиационного двигателя. Кен Филлипс, прищурившись от бьющего в глаза солнца, тяжело наклонился вперед и заглянул внутрь. Слова здесь были бесполезны — любой звук мгновенно тонул в плотном, вибрирующем авиационном гуле. Мужчины общались короткими, емкими жестами, понятными только тем, кто привык работать руками.

Кен повернул голову и махнул дочери в сторону стола. Анна понимающе кивнула. На деревянном верстаке, наспех сколоченном у края площадки, она бережно раскрыла их старый отцовский ящик с инструментами. Гордон, засунув руки в карманы куртки и демонстративно поглядывая на свой летный хронограф, скептически наблюдал за её движениями. В его позе читалось вежливое, но твердое недоверие столичного щеголя. Притащить на аэродром девчонку, пусть и сообразительную, казалось ему чистой воды чудачеством.

Анна на его скепсис даже не посмотрела. Она развернула на верстаке кусок чистой ткани. Спокойно, с какой-то почти религиозной неторопливостью и любовью, она доставала из ящика пассатижи, гаечные ключи, отвертки с наборными ручками. Каждую деталь она тщательно протирала тряпкой от старой смазки и укладывала на белую ткань в идеальный, ровный ряд. Эта выверенная эстетика труда заставила Гордона на секунду нахмуриться — так раскладывают инструменты хирурги перед сложной операцией. Его снисходительный взгляд сменился легким, пока еще мимолетным интересом.

Время потекло по-другому, когда солнце начало тонуть в багровом, тяжелом закате. Праздник кончился. Возбужденная толпа разошлась, самолеты на площадке зачехлили плотным брезентом, и парк погрузился в вечернюю прохладу. Лишь у одного биплана, сиротливо стоявшего в стороне, горела переносная лампа. Её тусклый свет выхватывал из темноты стол, заваленный снятыми деталями, и три фигуры. Кен, чье лицо и руки были густо измазаны угольной сажей, устало опирался о стол. Рядом стоял Гордон, на чьем лице от прежней столичной спеси не осталось и следа — только напряженное ожидание.

Анна держала в руках тяжелый металлический блок магнето. Её пальцы бережно оглаживали холодные контуры узла, пока она не нащупала то, что искала.

— Трещина в корпусе магнето, пап, — торжественно произнесла она, глядя на отца. — Искра есть, но она бьет по корпусу. Насосы качают вхолостую.

Кен гордо выпрямил спину, вытер лоб рукавом, отчего сажа размазалась еще сильнее, и повернулся к пилоту:

— К бабке не ходи! Мотор мертв, лейтенант. Без нового корпуса этот зверь не оживет.

Гордон несколько секунд молча смотрел на Кена, словно переваривая услышанное, а затем медленно перевел взгляд на Анну. В его глазах улетучились последние остатки высокомерия. На их месте появилось глубокое, почти благоговейное уважение.

— Сэр, вы лучший механик из всех, кого я видел, — тихо сказал Гордон, качая головой. — А ваша дочь…, это вообще нечто уникальное. На аэродроме три инженера три дня чесали затылки. А вы вот так просто взяли и нашли эту трещину! Вы чертов гений, мисс Филлипс!

Анна хитро прищурилась. Она подняла руку и тыльной стороной ладони вытерла испачканную мазутом щеку, оставив на бледной коже темный след. — Можно с вами полетать, лейтенант Олдридж? — спросила она с легким вызовом. — За диагностику.

Гордон рассмеялся — искренне, открыто, и этот смех стер между ними всякую дистанцию. — Вам теперь все можно, мисс Филлипс, — он повернулся к Кену, посерьезнев. — Вы не против, сэр? На моем «Стирмане» мотор в полном порядке.

Кен посмотрел на небо, где загорались первые бледные звезды, затем на сияющие глаза дочери. Он тяжело вздохнул. — Смотри, сынок, там потише, — глухо проворчал он. — Не люблю я это дело. На земле оно как-то привычнее.

— Не волнуйтесь, сэр. Доставлю в целости, — пообещал Гордон, и в его голосе прозвучала надежность мужчины, отвечающего за свое слово.

* * *

Вечерний воздух сделался бархатным, когда желтый биплан «Стирман» уверенно разрезал плотные слои облаков. Земля внизу стремительно сжималась, превращаясь в крошечную, игрушечную карту с едва заметными огоньками домов.

В открытых кабинах самолета — Анна впереди, Гордон сзади — они казались единственными живыми существами в этом бескрайнем, засыпающем мире. На них были кожаные шлемы и огромные летные очки. Поток чистого ветра с силой бил в лицо, но Анна не пряталась за козырек. Она обернулась, ловя ртом этот чудесный воздух. Несколько белокурых прядей выбились из-под шлема и бешено плясали на ветру. Девчонка смеялась — громко, навзрыд, от абсолютного, чистого восторга, который до этого никогда не испытывала.

Гордон смотрел на неё через прозрачное стекло кабины. Его улыбка была мягкой. Он видел, как эта колючая девочка-механик в одно мгновение преобразилась, растворившись в небе. В ней не было страха — только первозданная, чистая радость первооткрывателя. Самолет заложил мягкий вираж, и на секунду они зависли на фоне огромного, багрового солнца, утопающего в горизонте. Для Анны в этот миг границы вселенной раздвинулись навсегда. Она поняла, что больше никогда не сможет принадлежать только земле.

Биплан мягко коснулся колесами бетона, пробежал по дорожке и, качнувшись, замер. Гордон заглушил мотор. Лопасти винта сделали несколько ленивых оборотов и остановились, оставив их в оглушительной тишине наступающей ночи.

Анна, не дожидаясь, пока пилот выберется и поможет ей, ловко перемахнула через борт и спрыгнула на землю. На её лице сияла сумасшедшая, счастливая улыбка, а колени слегка подрагивали от непривычной земной тяжести. Гордон спрыгнул следом, на ходу стягивая очки и перчатки.

— Ну как?… — спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо.

Анна посмотрела на свои руки, всё еще испачканные мазутом после дневной работы, затем перевела взгляд на Гордона. Эмоции так сильно душили её, что слова застряли в горле. Внутри неё, прямо под сердцем, снова укололо то самое тонкое, пугающее чувство, которое она впервые ощутила в актовом зале. Но теперь оно смешалось с восторгом полета. Она уверенно сделала шаг вперед и, подражая взрослым мужчинам-мастерам, протянула ему свою грязную ладонь.

— Это лучшее, что было в моей жизни, лейтенант, — совершенно искренне произнесла она.

Гордон на секунду замешкался, глядя на её тонкую испачканную руку. А затем на его лице появилась теплая, очень серьезная улыбка. Он крепко, по-мужски сжал её ладонь, ничуть не боясь испачкаться в мазуте.

— Из Вас выйдет чертовски хороший инженер, Анна, — произнес он, впервые назвав её по имени.

Анна резко развернулась и, пряча вспыхнувшее лицо, побежала в темноту площадки, туда, где у старого грузовичка её ждал отец. А Гордон Олдридж еще долго стоял у крыла своего «Стирмана», глядя ей вслед с задумчивой, непривычно мягкой улыбкой, понимая, что эта странная девчонка только что перевернула что-то в его собственной устоявшейся жизни.

* * *

Глава 9

Летный тренажерный класс городского авиаклуба был залит ярким солнечным светом. Воздух здесь пах старой фанерой, тальком и нагретой на солнце резиной. В самом центре комнаты на подвижной деревянной платформе высилась гордость клуба — аппарат Link Trainer, громоздкий, обтянутый синим брезентом ящик с крошечной кабиной, покоившийся на сложной системе вакуумных мехов. Для всего городка этот тренажер был диковинным аттракционом, но для Анны он за последние недели стал настоящим алтарем.

На ней было легкое ситцевое платье, но голову утяжелял громоздкий, пахнущий чужим потом кожаный шлем с толстыми наушниками. Пальцы девочки мертвой хваткой сжимали рога маленького штурвала.

Рядом, строго удерживая уставную дистанцию в полшага и заложив руки за спину, стоял Гордон Олдридж. На нем была отглаженная форменная рубашка лейтенанта Воздушного Корпуса с блестящими знаками отличия. Его лицо было сосредоточенным, а голос — ровным, сухим и лишенным малейших интонаций, которые можно было бы принять за заигрывание. Офицерский кодекс и строгая дисциплина тридцатых годов не допускали компромиссов: перед ним был ребенок, одаренная школьница, дочь уважаемого в городе мастера, и Гордон просто вел себя как внимательный инструктор.

— Итак, мисс Филлипс, — произнес он, глядя исключительно на приборную панель над её плечом. — Представь, что ты в облаках. Видимости ноль. Вся твоя жизнь сейчас — это три прибора: авиагоризонт, высотомер и компас. Нос задирается — стрелка поползла вверх. Давай, плавно от себя.

Анна, увлекшись симуляцией, слишком резко толкнула штурвал вперед. Вакуумные меха под платформой мгновенно отозвались громким, шипящим выхлопом воздуха, и брезентовая кабина резко клюнула носом вниз. Анна вскрикнула, едва не ударившись лбом о круглые окошки приборов.

Гордон не рассмеялся. Он лишь едва заметно нахмурился, сохраняя профессиональную строгость.

— Полегче, мисс Филлипс. Мы не в пике уходим. Самолёт любит нежность. Представь, что штурвал — это живая птица. Сожмёшь слишком сильно — задушишь. Отпустишь — улетит. Давай ещё раз. Плавно, только пальцами.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, скорректировал положение её руки на штурвале, тут же убрав ладонь обратно за спину. Это было чисто техническое, секундное движение инструктора.

Но для совсем юной Анны этот секундный жест отозвался оглушительным, пугающим ударом сердца в груди. Ей показалось, что от его пальцев по её руке прошел настоящий электрический разряд. Она замерла, боясь пошевелиться, чувствуя, как к щекам под кожаным шлемом приливает жаркая кровь. Гордон стоял так близко, от него пахло уставным мылом, табаком и той невероятной свободой, которую дает только небо, и Анна влюблялась в него с каждой секундой этой изнурительной тренировки, отчаянно и тайно, как умеют влюбляться только в её возрасте. Сам лейтенант, разумеется, все понимал.

— Чувствуешь ход? — сухо спросил он, указывая на приборную панель. — Теперь потяни на себя. Чуть-чуть.

Анна послушно и плавно потянула штурвал. Меха под платформой со свистом качнулись, выравнивая кабину. Белая стрелка прибора замерла строго по центру шкалы.

— Выровняла… — Анна улыбнулась, шумно выдыхая и пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Смотри, Гордон, я держу горизонт!

— Я и не сомневался, — ответил Олдридж, и в его голосе впервые промелькнула сдержанная гордость за ученицу. — У тебя интуиция, Анна. Лётная интуиция. Редкая вещь.

Он сделал шаг назад, давая ей пространство, и отработанным движением открыл защелку фанерной дверцы кабины. Гордон протянул ей руку — вежливо, подчеркнуто официально, помогая выбраться с высокой платформы тренажера. Анна приняла его ладонь, легко прыгнула вниз и на долю секунды оказалась лицом к лицу с ним, ощутив тепло от его форменной рубашки.

Испугавшись собственной смелости, девчонка тут же смущенно отвела взгляд в пол и торопливыми, неловкими движениями начала стягивать тяжелый шлем, рассыпая по плечам свои светлые волосы. Гордон Олдридж спокойно отступил еще на шаг, вернувшись к уставной дистанции, и удовлетворенно кивнул, готовый завершить этот урок.

* * *

Глава 10

Над засыпающим городком медленно сгущались плотные, сизо-синие сентябрьские сумерки. Зной наконец отступил, уступая место прохладному воздуху, но нагретая за день земля у ворот мастерской Кена Филлипса всё еще дышала осязаемым теплом. Прямо у распахнутых деревянных дверей, на перевернутых ящиках из-под фордовских запчастей, сидели двое мужчин.

Кен был в своей неизменной, видавшей виды рабочей майке, обнажавшей его мощные, покрытые застарелыми шрамами и въевшимся мазутом плечи. Гордон сидел напротив — в отглаженных армейских брюках и рубашке с расстегнутым воротом. Между ними, на перевернутой бочке из-под машинного масла, заменяющей стол, сиротливо громоздилась глиняная тарелка с вяленым мясом и несколько открытых бутылок дешевого местного пива. Кожаная летная куртка лейтенанта была небрежно брошена на соседний ящик.

Из глубокого, пахнущего канифолью полумрака мастерской доносился ритмичный стук железа — Анна, уединившись у дальнего верстака, методично перебирала какой-то мелкий узел, давая мужчинам побыть наедине. Но Кен прекрасно знал: девчонка ловит каждое слово.

Старый механик сделал долгий, неторопливый глоток прямо из горлышка, вытер усы тыльной стороной ладони и оценивающе, с тяжелым прищуром посмотрел на лейтенанта. Его мозолистая рука весомо легла на колено.

— Значит, лейтенант, говоришь, моторы у вас в Авиакорпусе без дефектов? — негромко, но сурово начал Кен, и в его голосе промелькнул опасный огонек старого фронтовика. — И всё у вас там на военных заводах гладко да ладно?

Гордон спокойно принял вызов. Он не отвел взгляда, не заерзал на жестком ящике, а лишь слегка подался вперед, сохраняя офицерскую выправку.

— Я этого не говорил, мистер Филлипс, — ровно ответил он. — Но новые двигатели «Эллисон» — это действительно шаг вперед. Двенадцать цилиндров, жидкостное охлаждение, колоссальная мощность для истребителя.

— Шаг вперед, говоришь? — переспросил его Кен, подавшись навстречу. — А ну-ка ответь мне, сынок. Если на твоем «шаге вперед» от вибрации оборвет шпонку? Что ты будешь делать на пяти тысячах футов? А, летчик?

Гордон на секунду задумался. В ту же секунду в глубине темной мастерской внезапно затих ритмичный стук инструмента. Анна замерла, прислушиваясь к разговору у бочки. В наступившей тишине было слышно лишь, как остывает жестяной навес над их головами.

— Если срежет шпонку на «Эллисоне», мотор не просто заглохнет, сэр, — спокойно, взвешивая каждое слово, заговорил Гордон. — Из-за сильного встречного потока воздуха винт продолжит вращаться на авторотации. Он превратит весь газораспределительный механизм в кашу за три секунды. Клиренс клапанов уйдет, поршни разнесут головку блока.

— И? — Кен прищурился еще сильнее, впиваясь взглядом в лицо пилота. — Дальше что, лейтенант? Прыгать с парашютом? Бросать казенную машину к чертям?

— Нет, — твердо отрезал Гордон. — Прыгать я не стану. Первое, что я сделаю, — вручную переведу шаг винта на максимум, чтобы хоть немного затяжелить лопасти и сбить высокие обороты. Перекрою топливный кран, выключу зажигание и буду планировать до ближайшего пригодного поля. У наших машин жесткое крыло. Оно удержит воздух, мистер Филлипс. Если только пилот не запаникует в первые три секунды.

Кен Филлипс долго, не мигая, всматривался в лицо молодого офицера. Напряжение, копившееся в глазах старого механика, медленно таяло. Он искал в этом парне столичную спесь, но нашел лишь уверенную правоту человека, который знает цену железу и собственной жизни. Кен одобрительно, громко крякнул, потянулся к бочке, взял запотевшую бутылку и протянул её Гордону. Стекло соприкоснулось с глухим, чистым звоном.

— А ты не промах, лейтенант, — Кен впервые за вечер скупо улыбнулся. — Другой бы на твоем месте начал плести мне сказки про абсолютную надежность армейской техники и министерские гарантии. Ладно. Обиды в сторону. Давай еще по бутылочке, пока пиво холодное.

Гордон облегченно улыбнулся и сделал глубокий глоток. Суровый экзамен на право дышать одним воздухом с дочерью механика был завершен.

В следующий момент из полумрака мастерской к бочке вышла Анна. Она не спеша вытирала испачканные пальцы ветошью, а на её лице играла хитрая, абсолютно торжествующая улыбка. Она смотрела на мужчин так, словно заранее знала исход этой дуэли. Без лишних слов девчонка пристроилась на третий ящик, прямо рядом с Гордоном, едва не коснувшись плечом его рубашки.

— Ну что, пап? — весело прищурилась она, отправляя в рот кусочек мяса с тарелки. — Экзамен сдан? Можно лейтенанту Олдриджу доверять ремонт нашего капризного оборудования? Или пускай еще поучит матчасть?

— Сдать-то сдал, — притворно заворчал Кен, хотя в глубине его глаз зажглись теплые смешинки. — Да только теория это всё, Энни. На бумаге вы все горазды красиво планировать до ближайшего поля. А вот как масло из пробитого картера на лобовое стекло погонит,— вот там мы и посмотрим, из какого теста ваш хваленый Авиакорпус сделан.

Механик легко поднялся со своего ящика, подхватил пустую стеклянную тару и, проходя мимо дочери, бережно сгреб её ладонью за плечо, слегка взъерошив светлые волосы.

— Ладно, ребята, засиделись, — Кен зевнул, глядя на темнеющее небо. — Завтра рано вставать, у фермера Джонсона тракторный пускач барахлит. Гордон, пойдешь по нашей улице — будь внимательней. У нас фонари через один горят, мэр опять на городском электричестве экономит, проклятый скряга.

— Обязательно, мистер Филлипс. Спокойной ночи, — Гордон тоже поднялся, подхватил куртку и забросил ее на плечо.

Кен коротко кивнул и медленно ушел вглубь двора, его тяжелые шаги вскоре стихли за дверью дома. Гордон и Анна остались вдвоем на опустевшем дворе мастерской. На город опустилась провинциальная ночь, и в наступившей тишине со стороны вязовой аллеи в полную силу застрекотали цикады.

— Твой отец суров, — Гордон покачал головой, поворачиваясь к Анне. На его губах играла легкая улыбка, но в голосе всё еще слышалось перенесенное напряжение. — Признаться, в какой-то момент я подумал, что он меня сейчас тяжелым разводным ключом перетянет вдоль хребта за неправильный ответ.

Анна заливисто рассмеялась, глядя на него снизу вверх.

— Он просто очень боится за меня, Гордон. После смерти мамы я — это вообще всё, что у него осталось в жизни. Мастерская и я. Но ты ему понравился, честно. Он редко с кем делится своим лучшим вяленым мясом, поверь мне на слово.

— Тогда я искренне польщен, — Гордон сделал полшага вперед, сокращая расстояние, но упрямо удерживая ту самую едва заметную границу, которую диктовал ему офицерский устав. Он бережно посмотрел на её юное лицо, освещенное светом луны.

— Анна… а в следующую субботу… ты придешь в аэроклуб? Я покажу тебе настоящую кабину нашего «Кёртиса». Не учебный стенд. Приборы, лампы, тумблеры. Придешь?

Анна замерла. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — открыто, упрямо, со всей той неистовой девичьей силой, которая крепла в ней с каждым днем.

— Приду, — тихо ответила она. — Обязательно приду, Гордон.

Лейтенант протянул ей руку для прощания — вежливо, по-мужски, как делал это всегда. Анна вложила свою маленькую ладонь в его теплую руку. Гордон крепко сжал её пальцы, чуть дольше обычного задержав их в своей ладони. Он тепло улыбнулся ей, развернулся на каблуках и медленно пошел прочь по темной, тонущей в пыли и стрекоте цикад улице.

А влюбленная Анна Филлипс еще долго стояла у распахнутых ворот отцовской мастерской, неотрывно глядя ему вслед, пока его высокий силуэт окончательно не растворился в темноте тридцать пятого года.

* * *

Глава 11

1936

В свои двадцать три Гордон не знал отказов. Внешность в духе Эррола Флинна и небрежно расстегнутый летный френч с серебряными крылышками работали безотказно. Он привык к легким победам и не забивал голову именами девиц, с которыми проводил ночи в дешевых привокзальных гостиницах. Дольше месяца эти интрижки не тянулись. Гордон остывал мгновенно и заявлял об этом прямо — безжалостная, но честная стратегия. Она избавляла его от шумных сцен прямо у ангаров, хотя обратной стороной этой честности всегда становились женские слезы и мольбы «не бросать ее так жестоко».

Но с Анной все было по-другому. Гордон сразу увидел, что она к нему не равнодушна. Она настолько была открытой и вела себя так искренне, что Гордон взял себя в руки и сам себе поклялся, что не даст девчонке окончательно потерять голову. К тому же ей было всего шестнадцать, а Гордон Олдридж вырос в потомственной офицерской семье, где Кодекс чести и понятие «Джентльмен» не были пустым звуком.

Весь этот год их общим небом стал старый, пахнущий касторкой, бензином и перегретой перкалью ангар на окраине городка. Для Анны субботы превратились в ослепительные вехи, разделявшие серые школьные будни. Гордон прилетал ровно в десять утра. Его серебристый биплан заходил на посадку со стороны рапсового поля, и Анна уже по звуку мотора Continental знала, как именно Гордон держит штурвал — уверенно, чуть щегольски, с легким креном на левое крыло перед самым касанием земли.

Ее отец, Кен, поначалу молча куривший на пороге своей мастерской, быстро разглядел в Олдридже то, что не всегда давалось гражданским: железную косточку и абсолютную честность перед техникой. Мужчины понимали друг друга без лишних слов. Гордон никогда не позволял себе фамильярности; приходя в дом Филлипсов, он вежливо снимал пилотку, аккуратно вешал свой летный китель на спинку стула и принимал от Кена чашку крепкого черного кофе так, словно это был высший офицерский орден. Кен видел, как загораются глаза его дочери, когда Гордон просто произносил её имя, и это молчаливое, суровое благословение отца стало той невидимой границей, которую лейтенант Олдридж поклялся себе никогда не переступать до времени.