Часы не бегут от времени
- -
- 100%
- +
Но сдерживать себя с каждым месяцем становилось все невыносимее. Осень сменилась затяжной зимой с её пронзительными ветрами, завывавшими в щелях деревянного ангара. Работать приходилось вдвоем, с трудом согревая закоченевшие пальцы. Анна в своем мешковатом комбинезоне, испачканном машинным маслом, казалась Гордону хрупким подростком только до тех пор, пока она не поднимала на него глаза. В полумраке ангара, под тусклым светом единственной лампы, её взгляд казался запредельно глубоким.
Они стояли слишком близко. Проверяя натяжение расчалок или перебирая карбюратор, их руки постоянно сталкивались. Гордон перехватывал тяжелый гаечный ключ из её ладони, и это короткое прикосновение кожи к коже отзывалось в его груди глухим, мощным ударом. Ему, привыкшему к легким и быстрым победам, теперь приходилось вести самую тяжелую войну в своей жизни — войну с собственной кровью. Он ловил себя на том, что вместо чертежей и инструкций Авиационного корпуса подолгу разглядывает её профиль, тонкую шею, на которую падали выбившиеся из-под косынки пряди волос, и изгиб губ, которые она упрямо закусывала, когда сталкивалась с капризным узлом мотора.
Весна взорвалась буйным цветением и принесла с собой настоящую пытку юностью. Теплый воздух провинции был пропитан ароматами цветущих яблонь и нагретой земли. Анна изменилась. Гордон с замиранием сердца видел, как под грубой тканью летного комбинезона оформляется её фигура, как округлились бедра и походка потеряла прежнюю угловатость. Она больше не была просто девчонкой, которая глядит исподлобья. Она превращалась в женщину, и это превращение пугало и манило его одновременно.
Их свидания в аэроклубе после тренировочных полетов стали похожи на хождение по краю грозового фронта. Когда солнце уходило за горизонт, окрашивая небо над взлетной полосой в багровые и золотые тона, они уходили к дальнему краю поля, где высокая трава укрывала их от редких прохожих. Бьющая через край молодость требовала своего. Анна, ведомая своей абсолютной, чистой любовью, не умела и не хотела притворяться недоступной, как учила её Мэгги. Она тянулась к нему всем своим существом, с той обезоруживающей искренностью, против которой у когда-то циничного лейтенанта не было оружия.
Гордон садился на траву, спиной к деревянному колесу старого планера, и Анна устраивалась рядом, доверчиво прижимаясь щекой к его плечу. В эти минуты тишины, когда цикады начинали свой монотонный концерт, Гордон чувствовал, как бешено колотится её сердце. Стоило ему обнять её за талию, как тело Анны вздрагивало, словно от легкого удара тока. Она поднимала лицо навстречу его дыханию, её ресницы трепетали, а губы приоткрывались в немом, томительном ожидании.
Он целовал её — сначала бережно, почти благоговейно, пытаясь удержать себя в рамках джентльменского кодекса, который ему с детства вбивал отец-офицер. Но лавина молодости ломала любые плотины. Его пальцы сами зарывались в её густые волосы, прижимая девушку ближе, так, что между ними не оставалось даже дюйма пространства. Анна тихо вздыхала, обхватывая его шею тонкими, сильными руками механика, и эти поцелуи уносили ее из реальности. В такие секунды Гордону казалось, что его самолет свалился в штопор, земля летит навстречу с сумасшедшей скоростью, а приборы зашкаливают от перегрузки. Его ладонь скользила по её спине, чувствуя горячую кожу через тонкую ткань платья, опускалась к изгибу бедра, и внутри все выгорало от сладкого, мучительного напряжения.
Анна сама теряла голову: её дыхание становилось прерывистым, она теснее прижималась к его сильному телу, и в её глазах, когда они на миг отстранялись друг от друга, читалась такая первозданная, пугающая готовность отдать ему всю себя, что у Гордона темнело в глазах. Сдерживать эту бурю стоило ему невероятных усилий. Он буквально заставлял себя разжимать пальцы, бережно отстранять её за плечи и глубоко, жадно вдыхать прохладный ночной воздух, пытаясь усмирить бунтующее тело.
— Еще немного, Энни, — хрипло шептал он, упираясь лбом в её лоб и чувствуя, как её лихорадочно бьющийся пульс отдается в его собственных пальцах. — Еще совсем немного.
Она кивала, преданно и мучительно глядя на него своими огромными глазами, и они снова сидели в обнимку до самой полуночи, согреваемые лишь общим дыханием и той огромной, чистой силой, которую они так бережно и трудно несли через этот бесконечный год.
— Я люблю тебя, Горди — просто сказала Анна и выжидательно посмотрела на него своими огромными честными глазами.
В этот момент лейтенант Авиационного корпуса Гордон Олдридж принял для себя жизненно важное решение.
— Я тоже очень люблю тебя. Ты самая потрясающая девушка на свете. Ты выйдешь за меня, Анна Филлипс?
— Да, — просто ответила Анна и они опять целовались до головокружения.
— Когда тебе исполнится семнадцать, — говорил ей Гордон слегка отдышавшись, — я поговорю с твоим отцом, мы будем самой счастливой в мире парой. Я буду любить тебя так, как никто еще в мире никого не любил.
Так продолжались эти почти невинные отношения. Анна заканчивала школу, а Гордон получил назначение в Буффало, на новое военное предприятие, где проектировали перспективный истребитель и владелец фирмы Bell Aircraft, сам Ларри Белл, запросил у Авиационного корпуса летчика-испытателя. Да не просто летчика, а самого классного! Таков был Ларри — он всегда требовал для своих идей самых передовых научных открытий и старался окружить себя самыми выдающимися сотрудниками.
Однако Гордон смотрел на Анну не просто как на будущую жену. Он понимал: запереть дома такой талант — преступление, и твердо решил помочь ей поступить в университет.
Как раз тогда, в тридцать шестом, Университет Буффало открыл Высший колледж, где готовили инженеров для взлетевшей ввысь авиапромышленности. Гордон разузнал всё на инженерном факультете, раздобыл программу подготовки и скупил, кажется, половину магазина канцтоваров: учебники, бумагу, тушь и тяжеленный кульман. Когда он, запыхавшись, ввалился со всем этим богатством в комнату, Анна и Кен замерли в изумлении.
Гордон тут же принялся увлеченно объяснять правила приема. Кен, окончивший свои курсы автомехаников ровно сто лет назад, быстро потерял нить разговора — особенно когда Гордон посоветовал Анне налегать на аэродинамику и законы обтекания крыла. Пока молодые люди увлеченно чертили план подготовки к тестам, Кен, знавший изнанку жизни куда лучше них, уже хмуро подсчитывал в уме, во сколько им обойдется хотя бы первый год обучения.
* * *
Глава 12
В сентябре тридцать шестого года над ангарами аэродрома Буффало висел плотный, тяжелый туман со стороны озера Эри. Воздух здесь был совсем другим, нежели в пыльной глуши, где жила Анна. Здесь пахло большими деньгами, чертежной тушью, свежим бетоном взлетных полос и совершенно особым, резким лаком, которым покрывали крылья новых машин. Заводы Bell Aircraft, основанные Ларри Беллом всего год назад, бурлили как раскаленный котел. Здесь ковалось будущее американской военной авиации.
Лейтенант Гордон Олдридж стоял у кромки взлетной полосы, затянув молнии летной куртки. Рядом с ним, пряча руки в карманы дорогих шерстяных пальто, стояли двое.
Лоуренс «Ларри» Белл был прирожденным лидером — плотный, с цепким взглядом коммивояжера и манерами крупного промышленника, он умел разглядеть талант за милю. Справа от него, нервно переступая с ноги на ногу, стоял Роберт Вудс — главный конструктор компании, чьи пальцы, испачканные графитом, беспрестанно мяли поля фетровой шляпы. Под мышкой он держал свернутый в трубу лист ватмана.
— Итак, лейтенант Олдридж, — Ларри Белл затянулся сигарой, и сизый дым мгновенно растворился в тумане. — Корпус прислал вас к нам в качестве ведущего испытателя. Но мне не нужны просто парни, умеющие вслепую перелететь через континент по авиагоризонту. Мне нужен тот, кто чувствует машину всем телом. Покажите, на что вы способны. Там, на полосе, стоит наш армейский P-30. Даю вам двадцать минут. Удивите меня.
Гордон коротко, по-военному кивнул. В его глазах не было ни капли волнения — только холодный, чистый азарт.
Через пять минут трехлопастной винт «Консолидейтеда» с яростным, рвущим барабанные перепонки треском рассек туман. Тяжелый истребитель, взревев двенадцатицилиндровым «Конкерором», сорвался с места. Гордон не стал затягивать разбег — едва оторвав колеса от бетона, он заложил крутой, энергичный вираж с набором высоты, уходя в хмурое небо над Буффало. Шасси послушно убрались в центроплан.
Ларри Белл и Вудс подняли головы.
То, что Гордон сотворил в небе, заставило даже старого циника Белла вынуть сигару изо рта. Олдридж не просто крутил пилотаж — он проверял пределы прочности тяжелой двухместной машины. Самолет на бешеной скорости заложил мертвую петлю. На самом пике, в верхней точке, Гордон на мгновение перевернул истребитель кабиной вниз — мотор на секунду чихнул от масляного голодания, но пилот тут же изящной полубочкой вернул машину в горизонт, не дав винту зафлюгироваться.
Следом истребитель ухнул в крутое, почти отвесное пикирование, стремительно набирая скорость под вой надрывающегося двигателя. Земля неслась навстречу. Роберт Вудс судорожно сжал кулаки, зная, как тяжело выводить из такого пике потяжелевший P-30. Гордон перехитрил физику: плавным, но мощным движением рулей он выровнял самолет над самым летным полем, на высоте футов в триста. Истребитель пронесся над крышей ангара, заставив зазвенеть стекла, тут же выпустил стойки шасси и с идеальным, мягким касанием без единого покачивания замер на бетонной полосе.
Когда Олдридж, заглушив двигатель, спрыгнул с крыла и стянул летные очки, Ларри Белл уже шел к нему, широко улыбаясь.
— Черт меня дери, сынок, — Белл с силой хлопнул лейтенанта по плечу. — У тебя стальные нервы. Ты принят. Боб, покажи ему, ради чего мы здесь собрались.
Роберт Вудс быстро развернул тяжелый ватман прямо на капоте стоявшего рядом автомобиля. Гордон наклонился вперед, всматриваясь в изящный, стремительный силуэт на чертеже, и его дыхание перехватило.
Это не было похоже ни на один самолет, который он видел раньше. Никаких тупых, громоздких носов, которые закрывали пилоту весь обзор. На бумаге был прорисован фантастический, хищный профиль с невероятно вытянутой, острой носовой частью и трехколесным шасси, которое заставляло истребитель выглядеть как стрела. Он казался быстрым даже на бумаге.
— Мы назвали её «Аэрокобра», лейтенант, — Ларри Белл подошел ближе, его глаза азартно блестели. Он говорил с жаром человека, который продавал не просто железо, а новую эру. — Забудьте всё, на чем вы летали раньше. Посмотрите на этот силуэт! Мы убрали двигатель из носа и спрятали его в самый центр машины, за спину пилота. Летчик сидит впереди, у него обзор как из автомобильного окна, а сама машина будет крутиться в воздухе вокруг своей оси с бешеной скоростью. Это не просто самолет, Гордон. Это оружие победы. Она влюбит в себя любого, кто хоть раз поднимется на ней в небо. Вы хотите стать первым, кто укротит эту чертовку?
Гордон Олдридж молча вел пальцем по изящным линиям фюзеляжа на ватмане. Сердце пилота забилось быстрее. Этот фантастический рисунок, обещавший невероятную скорость и маневренность, мгновенно покорил его. Это был чистый, незамутненный восторг.
— Да, мистер Белл, — негромко, но твердо произнес Гордон, поднимая глаза. — Я хочу поднять её в воздух.
Ларри Белл довольно рассмеялся и снова похлопал лейтенанта по плечу. Идея была утверждена, пилот был пойман на крючок чистых эмоций и красоты, и в этот момент никто на аэродроме Буффало не думал о формулах и расчетах. Гордон был готов летать.
* * *
Глава 13
В маленькой спальне Анны холод почти не чувствовался — его вытесняло тепло единственной настольной лампы. Ее жестяной абажур, покрытый изнутри потрескавшейся эмалью, бросал на стол резкий круг желтоватого света.
Анна сидела, немного сгорбившись, словно пыталась спрятаться в собственную тень. Длинные пряди волос, выбившиеся из небрежного узла, падали на лицо, но она не замечала их. В ее пальцах, испачканных у самого ногтя фиолетовыми чернилами, быстро и ритмично двигался карандаш. Скрип грифеля по дешевой, шершавой бумаге тетради звучал в тишине комнаты как монотонный счетчик уходящего времени.
Она не просто училась — она штурмовала эти страницы. На краю стола, напоминая оборонительный бруствер, возвышалась стопка тяжелых, пахнущих типографской краской и библиотечной сыростью томов. Золотое тиснение на корешках выглядело чужеродно в этой простой комнате: «Engineering Aerodynamics», «Aircraft Materials», «Thermodynamics». Эти названия с самого начала показались ее отцу заклинаниями на чужом языке.
Стены спальни, оклеенные простенькими обоями в цветочек, хранили следы другой, недавней жизни. На них висели рекламные плакаты начала тридцатых годов: роскошные, блестящие лаком «Дюзенберги» и «Кадиллаки» с хромированными радиаторными решетками. Тогда, несколько лет назад, Кену казалось, что мир устроен просто и понятно: машинам всегда нужен ремонт, а значит, у них с дочерью всегда будет кусок хлеба. Теперь эти плакаты выглядели как памятники ушедшей эпохе сытости, разбившейся о Великую депрессию.
В дверь негромко, почти заискивающе постучали. Анна даже не подняла головы; ее карандаш продолжал выводить вязь из цифр и формул.
— Заходи, пап, — глухо бросила она, не прерывая работы.
Створка двери приоткрылась с едва слышным вздохом старых петель. Кен протиснулся в комнату боком, словно боялся потревожить застывший здесь воздух. Он инстинктивно прятал руки в карманы засаленной домашней куртки — эти руки, всегда казались ему слишком грубыми для чистой девичьей спальни.
Он остановился у порога, глядя на заваленный чертежами и исписанными листами стол. На его лице отразилась смесь отцовской гордости и растерянности одновременно.
— Поздно уже, Энни, — тихо сказал он, и его голос, привыкший перекрикивать стук автомобильных моторов, прозвучал непривычно мягко, почти робко. — Может, поспишь? Зачем только я, старый дуралей, тебе учиться посоветовал… Сам-то я за книжками отродясь не сидел, откуда мне было знать, что ради этого высшего образования придется полночи зрение портить впотьмах?
Анна замерла. Она аккуратно заложила карандаш за ухо — этот жест у нее остался еще со школы, так, почему-то, ей было удобнее. Повернув голову к отцу, она посмотрела на него тем особенным, отрешенным взглядом человека, которого силой выдернули из мира абстрактных вычислений.
— Все нормально, пап, — ее голос был ровным, но в нем чувствовалось упрямство. — Я еще немного посижу. Голову себе разобью, а эти законы обтекания крыла выучу. Без них на тесты можно даже не заявляться. Вот только…
Она осеклась. Повернувшись к темному окну, в котором отражалось ее собственное бледное лицо и висящий позади плакат с роскошным авто, Анна тихо, прерывисто вздохнула. Вся ее напускная уверенность на секунду осыпалась, обнажив страх девочки перед огромным, равнодушным миром.
— Обучение в университете Буффало платное, пап. Мы же… мы же потянем?
Кен почувствовал, как у него внутри что-то болезненно сжалось, но привычка защищать дочь сработала мгновенно. Он заставил свои плечи расправиться, а на лицо нацепил ту самую бодрую, уверенную мину, с которой обычно объявлял клиентам, что ремонт их развалюхи обойдется в сущие пустяки.
— Ну, дело известное, — Кен усмехнулся, делая шаг вперед. — Университеты — они для того и построены, чтобы из карманов честных работяг доллары выкачивать. Сколько нужно-то? Назови цифру, а уж мы что-нибудь придумаем. Сколько там?
Анна неуверенно посмотрела на отца
— Триста пятнадцать долларов в год. Только за первый курс.
Слово «триста» упало в комнате с тяжелым, металлическим стуком, словно сорвавшийся с домкрата моторный блок.
Кен застыл. Воздух в легких сделался густым и горячим, как выхлопные газы. Триста пятнадцать долларов. Для человека, который считал себя «уважаемым рабочим классом» и который никогда не сидел без заказов, это были деньги из другого мира. У него было отложено около восьмидесяти долларов и он считал, что этой суммы точно хватит на год обучения.
Его рука сама собой поднялась к лицу. Кен медленно, скрежещущим движением заскорузлых пальцев стал тереть колючий, давно не бритый подбородок. Он смотрел в пол, на старый, протертый до дыр коврик, не зная, куда девать глаза. Пауза затягивалась, становясь невыносимой, удушающей. Он слышал, как за окном шумит ветер, и этот шум казался ему насмешкой.
«Где взять? — стучало у него в висках. — Боже мой, где взять такие деньги? Продать мастерскую? Кому? И что потом — сидеть без работы и без денег?
Он поднял глаза и увидел, как Анна ждет его ответа. В ее лице не было мольбы — там была сосредоточенность человека, готового принять любой удар, даже самый страшный. И эта ее готовность к катастрофе ранила Кена сильнее, чем сама сумма.
Он выдавил из себя улыбку. Это стоило ему невероятных усилий; мышцы лица казались деревянными. Шагнув к столу, он тяжело, по-отцовски хлопнул дочь по плечу.
— Ну… значит, соберем! — голос его едва заметно дрогнул, но он тут же взял себя в руки, повысив тон. — Тоже мне, испугала цифрами! Не думай об этом даже. Твое дело сейчас — формулы свои зубрить, поняла? Голову забивать чертежами. Деньги — это забота мужчин, не твоя. Только спать не забывай. А то еще свихнешься, а чокнутых, сама понимаешь, в университеты не берут. Там своих дураков хватает.
Кен наклонился, чувствуя, как к горлу подступает горький комок. Он неуклюже, стараясь не поцарапать ее нежную кожу своей жесткой щетиной, поцеловал Анну в макушку. От нее пахло мылом и свежими чернилами.
Не давая ей времени заметить слезы, которые внезапно обожгли его веки, Кен быстро развернулся и вышел из комнаты, аккуратно, до щелчка, прикрыв за собой дверь. Оказавшись в полутемном, узком коридоре, Кен не пошел на кухню. Силы словно покинули его в ту же секунду, как деревянная панель отделила его от дочери.
На стене, прямо напротив него, тускло отсвечивал лакированным деревом старый громоздкий телефонный аппарат— символ связи с внешним миром, за который он постоянно забывал вовремя вносить плату. Кен сделал два шага и остановился, прислонившись плечом к шершавой стене.
Его лицо мгновенно осунулось, маска напускного добродушия сползла, оставив лишь серую, смертельную усталость одинокого мужчины, загнанного в угол. Он снова провел рукой по щетине, и этот звук показался ему похожим на шорох сухих листьев на кладбище. Триста пятнадцать долларов.
В голове Кена крутились страшные, безжалостные цифры. Зима близко. Закупочная цена на уголь выросла. Клиентов будет меньше. Он посмотрел на свои руки — широкие ладони с узловатыми суставами, искалеченными годами тяжелой работы. Эти руки умели перебирать до винтика сложнейшие коробки передач, умели заставлять работать мертвые моторы. Но в 1936 году в Америке даже такими руками заработать эту сумму было не реально.
Отчаяние, холодное и липкое, подступило к самому сердцу. Кен закрыл глаза, и в темноте перед ним снова встал заваленный книгами стол дочери, ее тонкие пальцы с карандашом и этот безумный, сосредоточенный взгляд. Она смогла. Она выучила то, чего он никогда не поймет. Она заслужила право вырваться из этой нищеты.
«Я найду эти деньги, — подумал Кен, и его челюсти сжались так, что зубы заскрипели. — Даже если мне придется продать душу дьяволу или пойти к местным гангстерам из портовых доков. Она будет учиться».
Но как именно сделать этот первый шаг, Кен не знал. Он стоял в темном коридоре, слушая, как за дверью спальни снова раздался тихий, методичный скрип карандаша — Анна вернулась к своим формулам.
* * *
Глава 14
Осень того года выдалась сухой и злой и степной ветер снова погнал по улицам городка тучи серой, удушливой взвеси. Это был край Великих равнин, где земля, казалось, окончательно устала кормить людей и теперь мстила им, забивая мелкой пылью замочные скважины, оконные щели и легкие.
В мастерской Кена Филлипса в эти месяцы было особенно неуютно. Анна то помогала отцу с заказами, то убегала в комнату учить очередную главу по плану поступления в Университет.
По субботам, когда Анна шла за продуктами на центральную улицу, она видела, как городок медленно, но верно сходит с ума от безденежья и неопределенности. Эпоха Депрессии никуда не ушла, она просто въелась в повадки людей.
У мясной лавки миссис Шилтон вечно толпились женщины в перелицованных пальто. Сама миссис Шилтон — дородная дама с вечно поджатыми губами — стояла за прилавком как неприступная крепость.
— Полноте, Шилтон! — раздавался в полумраке лавки возмущенный голос какой-нибудь соседки. — Двенадцать центов за фунт говяжьей лопатки? Да у вас эта корова при жизни, небось, питалась исключительно бифштексами из нью-йоркского ресторана!
Миссис Шилтон даже не моргала, методично заворачивая кость в засаленную бумагу. Цена была безжалостной, как и этот осенний ветер. Те, у кого не было центов, уходили ни с чем, а мужчины городка зверели от бессилия.
Каждое утро Анна видела одну и ту же картину у автобусной остановки. Там собирались рабочие. Мужчины в пропотевших, потрепанных комбинезонах, сжав зубы от унижения, штурмовали утренний рейсовый автобус до Буффало. Они мотались туда каждый божий день в надежде поймать хоть какой-то случайный заработок в порту или на разгрузке товарных вагонов. Возвращались они поздно вечером — опустошенные, с выцветшими глазами, пахнущие дешевым табаком и безнадегой. Те, кому не везло, часами сидели на крыльцах деревянных бараков, провожая пустыми взглядами редкие автомобили. В их молчании уже не было бунта — только глухое, механическое примирение с судьбой.
Единственным, кто, казалось, не терял бодрости духа, был их сосед Майк — старый приятель Кена, чья ферма через дорогу худо-бедно сводила концы с концами. Майк часто заходил в мастерскую, якобы занять масленку или подтянуть болт на телеге, но на самом деле — просто поговорить. Ему отчаянно нужно было выговориться перед Кеном, который, в отличие от остальных, прочно стоял на ногах.
— Слыхал, Кенни? — Майк устраивался на деревянном ящике, сплевывая на иссушенную землю. — Мои-то оболтусы, близнецы, письмо прислали. Учатся в Бостоне. Аж за пятьдесят долларов за семестр! Ты представь себе эту сумму, Кенни! Пятьдесят долларов!
Кен в этот момент обычно молча перебирал подшипник, не отрывая взгляда от работы, но Майку ответы были не нужны.
— Пишут, на банкиров их там выучат, — продолжал фермер, качая головой с нескрываемой гордостью. — Ходить будут в чистых сорочках, бумажки перекладывать. Да только чему их там учат за такие деньжищи — черт их знает. В наше время, если у тебя руки из задницы растут, никакой Бостон не поможет. Но младший пишет, что в банках сейчас самый сок… Как бы эти самые банки не лопнули в один прекрасный момент как мыльные пузыри. А то ведь приползут обратно, я верно говорю.
Кен лишь скупо хмыкал в усы, но Анна, стоявшая у верстака, видела, как после этих слов отец крепче сжимал челюсти. Триста пятнадцать долларов, которые требовались за её собственный университет в Буффало, на фоне пятидесяти долларов Майка казались Кену неподъемной, пугающей горой. Он понимал, что его дочь идет учиться не на «белого воротничка», перекладывающего бумажки. Она идет укрощать металл. И ради этого он был готов терпеть и засуху, и пыль, и эту безумную говядину миссис Шилтон.
Вечерами, когда Майк уходил, а за окном завывал злой ветер, Анна садилась за стол и открывала тетрадь. Она знала, что за стенами этой маленькой кухни мужчины её города сходят с ума от безработицы, а мир вокруг трещит по швам. Но каждый раз, когда у нее опускались руки, она вспоминала Гордона и ее сердце начинало биться как сумасшедшее. Она училась ради них двоих. Ради отца, который оставался один в этой выжженной глуши, и ради лейтенанта, который ждал её в Буффало.
* * *
Глава 15
1937
Это осень раскрасила кроны вязов вдоль взлетной полосы в медно-красные тона. Анна Филлипс стояла у покосившегося деревянного навеса на самой обочине пыльной загородной дороги, ведущей к аэроклубу. Воздух был сухим и пыльным, а натянутые нервы девушки казались раскаленными, как жестяная крыша отцовской мастерской. Ей исполнилось семнадцать. За этот год она досконально изучила старенький учебный «Стирман», легко вычерчивала на бумаге сложные электрические схемы зажигания и интуитивно понимала: авиация — это глубокая, пугающе сложная наука, в которую она была готова погрузиться с головой.
Но сейчас все мысли о моторах отступили. Анна заметно нервничала. Она то и дело поднимала руку и краем рукава протирала стекло маленьких наручных часов, неотрывно всматриваясь туда, где шоссе сливалось с дрожащим от зноя горизонтом.
Наконец вдали показался силуэт. Со скрипом изношенных тормозов, тяжело накренившись на ухабе и поднимая плотную тучу серой пыли, к остановке подкатил рейсовый автобус из Буффало. Не успела складная дверь распахнуться до конца, как прямо на ходу из салона выпрыгнул Гордон.