Все африканские демоны

Глава третья

Что ж, по крайней мере здесь можно открыто пить алкоголь, даже женщине. Замиль довольно хмыкнула, еще раз посмотрев на стоявший перед ней пластиковый бокал с просяным пивом, и тарелку, в которую Ятти щедро насыпал ей какие–то закуски в местном стиле – мучные клецки с приправой из острого красного соуса. Она уже знала, что вкус пойла, которое подают в дешевых ресторанчиках окраин Котону, мало похож на тот волшебный напиток, который ей довелось отведать в ресторане в центре. Но, по крайней мере, его она может себе позволить. Замиль подняла бокал, покачала в руке, раздумывая, пить ли. Перед танцевальной программой может и не стоило бы – но ведь еще два часа. Успеется. Да и плясать совершенно трезвой не хотелось. Решившись, она поднесла бокал к губам и сделала глоток. От пива во рту и носу защипало, но его вкус, казавшийся ей таким противным сначала, теперь даже успокаивал. Как же все–таки она к этому пришла?

Найдя жилье, Замиль, окрыленная успехом, решила тут же спросить о работе. Ресторан De Koungbe, куда она зашла перекусить, был известен тем, что в нем часто собирались местные магрибцы. Замиль рассчитывала, что там будут люди, которые знают арабский, а может статься, и итальянский, и они ей помогут. Однако высокий, плечистый бербер в поварском фартуке, которого она встретила на входе в кухню, только смерил её взглядом и заговорил по-французски. А, когда Замиль сказала по-арабски, что она ищет любую работу, только спросил:

– А что ты умеешь делать?

Вопрос, от которого у Замиль как будто что-то оборвалось в животе. Хотя мог ли работодатель спросить другое? И ведь он был не первый – её спрашивали об этом и Джайда, и Стефано, когда в очередной раз слышали от неё о Беззаконных Землях. Чем ты там займешься? Что ты умеешь делать? А делать она умела, честно сказать, немного.

– Может быть, вам нужна официантка, – робко сказала Замиль.

Официантки были не нужны.

– Ты умеешь готовить? – спросил мужчина.

– Немного.

Замиль обучали готовить – еще дома, мать, пока была жива, а потом в интернате, где она провела полтора года, оставшись сиротой. Ведь добропорядочная женщина нового Халифата должна ублажать мужчину везде – и за столом, и в постели. Замиль не хотела быть добропорядочной женщиной и училась готовке кое–как. Она неуверенно перечислила, что смогла бы приготовить, но мужчина только покачал головой. Его не впечатлило. Но потом он еще раз посмотрел на неё тем особым взглядом, которым мужчины оценивают женщину, или, скажем, машину при покупке.

– Может быть ты умеешь петь? – спросил он.

Замиль в очередной раз покачала головой. Но, видя, что искра интереса в его глазах погасла, она, словно переступая через себя, сказала:

– Но я очень хорошо танцую. Левантийские танцы. Я училась несколько лет.

И мужчина посмотрел на неё с новым любопытством.

– Тогда, может, сойдемся, – сказал он ей. – У нас была развлекательная программа, певица, пела по вечерам, да на прошлой неделе сбежала с каким–то уличным музыкантом. Ты могла бы танцевать, лучше не одна, но вторую мы тоже найдем. За это будем платить двадцать франков за вечер, или пятнадцать плюс ужин.

Так Замиль и оказалась принята, да не одна, а с Джайдой – за которую она, недолго думая, тоже дала согласие.

– Только сразу говорю, я танцую, но ублажать мужиков потом не собираюсь, – резко сказала она, когда все остальные условия были обговорены.

Мужчина, успевший представиться как Ятти, только усмехнулся:

– Твоя потеря.

И даже сейчас, глотая терпкое, будто слегка прокисшее, просяное пиво и рассматривая подходящий к De Koungbe народ, она думала, как иронично все в итоге вышло. В Мадине она плясала в прозрачных шальварах перед распаленными кобелями, а потом ложилась с ними в постель. Она бежала оттуда – с таким трудом, едва оставшись в живых, и ради чего? Опять будет танцевать, причем на потеху тем же магрибцам, которые здесь завсегдатаи. Ну, а на что она могла рассчитывать? Что она умела делать еще? Разве это хуже, чем таскать пиво и закуски тем же подвыпившим мужикам? По крайней мере, она не обязана с ними спать, и (Замиль пообещала себе это твердо), первому, кто протянет к ней потные ручонки, она покажет все, чему научилась на улицах Мадины.

Сложнее вышло с Джайдой. Вернувшись на «Грифон», Замиль сказала Стефано, что нашла, где жить, и уезжает сегодня же. Тот только кивнул, явно обрадованный новостью. За время путешествия его травмы почти зажили, и местный портовый костоправ снял гипс с его руки. Она знала, что Стефано сейчас старается найти способ заработать тем же, чем зарабатывал в Марсале – рыбным ловом, и возится с какими–то местными документами. Таонга и Салах уехали еще третьего дня.

– Мы с Джайдой будем работать в ресторане De Koungbe, – зачем–то добавила Замиль, – пока не найдем что-то получше.

И по лицу Стефано внезапно пробежала тень.

– Ты и Джайду тащишь с собой в этот притон? – спросил он, и Замиль поразила внезапная враждебность в его голосе.

– Это не притон, а просто ресторан, – ответила она холодно. – И ничего там с ней не будет. Всяко лучше того, чем ей приходилось заниматься в Мадине.

Стефано молчал, угрюмо глядя на неё и пожевывая зубочистку в уголке рта. Он часто так делал в море, объяснив как–то, что это помогает справляться с желанием закурить.

– Джайда совсем юна, – наконец сказал он. – Ты представляешь, что её ждет в этой африканской дыре?

– Я знаю Джайду подольше твоего, – огрызнулась Замиль. – Что её там ждет такого, чего не ждало бы где угодно здесь, скажи–ка?

Стефано не ответил.

– Ты хочешь сказать, – Замиль неожиданно запнулась, – что оставляешь Джайду здесь? На своем корабле, в своей постели? Да? И это будет сильно лучше?

На какую–то секунду Замиль показалось, что Стефано готов сказать «да», и её охватил внезапный страх. Она не сомневалась, что будет жить в Фиджросе вместе с Джайдой, и от этого становилось спокойнее на душе. Все–таки не одна, а малийку она давно знала и вдвоем не так одиноко. Стефано помолчал и наконец бросил:

– Поговори с ней.

Джайда согласилась без колебаний. Она, как и Замиль, мало что умела делать, и, похоже, даже не задумывалась над тем, что у Стефано могут быть свои планы на неё.

Вечерело, но небо оставалось светлым – Замиль уже успела убедиться, что темнеет тут очень быстро, как будто длань Всеблагого одним движением гасит солнце. De Koungbe постепенно наполнялся людьми и она, отставив пустой стакан, с невольным любопытством разглядывала посетителей. В отличие от центра города, белых и азиатов тут практически не было. Приходили работяги – в линялых джинсовых шортах и широких рубахах навыпуск, они заказывали простые блюда, вроде фуфу2 с острой приправой или овощного супа каламу, и поедали свой ужин быстро, прихлебывая выдохшееся просяное пиво. Замиль узнавала их манеры – примерно так же выглядели и работяги в Мадине, которые часто набивались вечерами в дешевые местные едальни. Они просто хотели немного забыться, закончив один тяжелый трудовой день и зная, что завтра будет другой такой же. Но, хотя такие люди выглядели усталыми и мрачными, она по опыту знала, что иногда в них взбрыкивает ярость и похоть. Бывают ли здесь драки, любопытно?

Но были и клиенты совсем другого рода – местные модники, искавшие приключение на вечер или развлекавшие своих пассий. Они щеголяли в костюмах из цветастой ткани и небольших круглых шапочках на головах. Вряд ли здесь собирались богачи, но многие украшали себя броскими украшениями, цепями на шее, перстнями – золото или, скорее, подделка под него. С ними были и местные дамы в обтягивающих платьях, со скрученными в узел или пышно взбитыми волосами. Они хохотали, сверкая белоснежными зубами, и совсем не стеснялись, когда мужские руки обнимали их за талию или хлопали по круглым задам. И мужчины, и женщины заказывали выпивку, кто победнее – чукачу, дешевое просяное пиво, но некоторым выносили и стаканчики с какими–то цветными настойками или жестяные банки с яркими этикетками.

Отдельно садились магрибцы – Замиль узнавала характерные берберские лица, и, даже не различая слов, слышала арабский говор, доносившийся от их столиков. Каково–то им здесь, среди кяфиров и их шлюх, где творится такой харам3? Но, к её удивлению, те ничуть не выглядели смущенными – и официантки, разбитные чернокожие девицы в шортах выше колен, подавали им не только местные блюда, но и стаканы с пузырящимся пивом.

Думают, в Котону Аллах не увидит, с усмешкой подумала Замиль и обернулась в сторону кухни. Ятти как раз в очередной раз выходил оттуда – он метался так весь вечер, хриплым голосом раздавая приказы официанткам и невидимым ей поварам, но вот, посмотрев на неё, ткнул пальцем в сторону небольшой сцены, возвышавшейся над землей сантиметров на двадцать. Там сиротливо торчала стойка от микрофона, в обрамлении колонок, и чуть глубже шест. Замиль только кивнула ему и поискала взглядом Джайду. Они пришли вместе, но Джайда крутилась и вертелась на стульчике, и в конце концов сказала, что ей нужно уединиться и подготовиться к танцам. Ну что, пусть готовится.

– Начинаешь через пятнадцать минут, – бросил ей Ятти, в очередной раз направляясь в сторону кухни.

Что ж, сказано – значит, начнем. И Замиль, оттолкнув стул, поднялась. Сейчас посмотрим, как местным придется по вкусу их черно–белый дуэт.

…что ж, и не так плохо все вышло. Танцевали они с небольшими перерывами полтора часа, под странные мотивы, смесь левантийских с магрибскими, и сейчас, покрытые потом, сидели за столиком в глубине ресторана и жадно глотали минеральную воду. Джайда была серьезной и спокойной, как и во время своих танцев в байт–да’ара Зарият, но Замиль стреляла глазами по сторонам, напряженная и готовая дать отпор любому.

Во время танца она иногда слышала выкрики и явно скользкие замечания, но в целом большинство посетителей скорее воспринимали их программу как фон. Мужчины за столиками бросали на них оценивающие взгляды, подталкивали друг друга локтями, но потом опять возвращались к хмельному, острым закускам и болтовне со своими женщинами.

– Ты будешь здесь ужинать? – спросила Замиль. Она–то свой ужин в счет оплаты уже съела, но Джайда, только собиравшаяся что-то ответить, вдруг бросила настороженный взгляд в сторону. Замиль повернулась и увидела, как к их столику приближается какой–то мужчина.

«Началось, medda4», – с досадой подумала она и мысленно ощетинилась. Сейчас она объяснит этому похотливому козлу, куда он может идти со своими подкатами.

Мужчина, направлявшийся к ним, был чернокожим, как большинство посетителей De Koungbe, но в остальном мало походил на них. Средних лет, с бритой головой, он был одет в широкую хламиду из коричневато–оранжевой ткани, шею охватывала золотая (или позолоченная) цепь, на груди поблескивал странный значок, приколотый к ткани заколкой в форме птичьей головы.

Он остановился напротив их столика, и Замиль посмотрела на него тем взглядом, которым умела смотреть на мужчин, без слов говоря «тебе сегодня не обломится».

– Ас–саламу–алейкум. – Мужчину спокойно и серьезно смотрел на Замиль, без всяких ухмылочек, с которыми обычно пытались начать с нею знакомство. – Меня зовут Адедайо. Вы же из Халифата, красавицы, верно? Но не выглядите, как магрибки.

Он говорил по-арабски, но странно – как будто сам не был уверен, какой диалект использовать, и мешал хассания5, магрибскую речь и отдельные слова и вовсе выговаривал как в фусха6.

– Алейкум7, – холодно ответила Замиль, – мы танцуем тут по вечерам, и больше нам нечего сказать.

Джайда молчала, опустив глаза и сжав стаканчик с минеральной водой.

Адедайо ничуть не смутило откровенное недружелюбие Замиль.

– Я знаю, что из Халифата, – сказал он. – Я знаю обо всех новых людях здесь. Давайте выпьем немного и поговорим?

– Нам платят за то, чтобы танцевать, а не говорить, – отрезала Замиль. – И мы уже собираемся домой.

Адедайо усмехнулся, блеснув золотым зубом.

– Ятти говорил, что новые девушки колючие, – сказал он и без колебаний взял стоявший рядом стул, придвинул его и уселся напротив Замиль, – но ты можешь быть спокойна. Моя жена горяча, но, если она мне надоест, бабу на вечер я могу найти где угодно в Фиджросе. Меня тут все знают. Но я подошел к вам не для этого.

– И для чего же? – Замиль против воли почувствовала, как где–то в глубине души щекочет любопытство. Она хорошо знала, как выглядят мужчины в поисках приключения на одну ночь, но Адедайо в этот образ не вписывался. Впрочем, кто знает, что за народ тут в Котону?

– Я же сказал, хочу поговорить, – сказал Адедайо, и опять усмехнулся. – Новые люди оттуда, – он мотнул головой, словно показывая куда–то далеко, – часто приносят новые вести.

– Ты можешь зайти в Зеркало за новыми вестями. – Замиль перешла на ты, интуитивно чувствуя, что так будет правильно. – Нам–то зачем трепаться с незнакомцем?

– Я не незнакомец, вам уже известно мое имя, и, сказал же, меня в De Koungbe знает любой. Вы ведь видите, что к вам никто не подкатывает? А не задумывались, почему?

– Ты решил, что обломится только тебе? – недобро усмехнулась Замиль. Джайда, сидевшая рядом с ней, подняла взгляд, как будто хотела что-то сказать, но смолчала.

Адедайо продолжал спокойно улыбаться, словно не замечая нарочитую грубость Замиль. Вместо ответа он полез куда–то в складки своей хламиды и выудил оттуда блокнотик и небольшую ручку в блестевшем позолотой футляре.

– Я сейчас напишу мое имя и телефон, – сказал он, пододвинул стул к их столу, положил блокнотик, начал что-то писать, и не поднимая головы, продолжил: – Новости из Халифата да и других краев могут стоить денег. Если это важные новости. И, если они у вас есть, – почему бы не поделиться.

Дописав, он вырвал листок из блокнота и пододвинул его к Замиль. Та не пошевелилась.

– Возьми, все же. – Адедайо медленно поднялся и почесал гладко выбритую щеку. – Мало ли что ты вспомнишь. Кто знает, найдется что-то ценное. Почему бы не подработать? Деньги тебе нужны.

– А откуда ты знаешь, что мне нужны деньги? – поинтересовалась Замиль, по–прежнему не прикасаясь к листку.

На это Адедайо ухмыльнулся, не вежливой сдержанной улыбкой, как раньше, а как будто его искренне насмешило услышанное.

– Потому что вы в Фиджросе, – сказал он, как будто это все объясняло.

Глава четвертая

– Они не пускают на новостные странички Халифата. – Салах оторвался от своего наладонника, – «Коридоры» тут наверняка тоже есть, но не могу разобраться, как с ними работать. А местные новости все на французском, английском или йоруба.

– На арабском ничего нет? – спросила Таонга.

Салах покачал головой:

– Пара страниц, но там всё явно фильтровано. По ним ничего не понять.

Их новая квартира оказалась не такой плохой, как опасалась Таонга. Салах нашел местечко недалеко от порта, которое держал какой–то говоривший по-арабски сенегалец. Помимо спальни, здесь даже была комнатка с окнами во двор, хотя вид внутреннего двора со второго этажа не радовал глаз: остов сломанного велосипеда, ржавая ванна, которую периодически наполняли водой, к радости нескольких голых черных карапузов, припаркованная колымага непонятной марки. Таонга с грустью вспоминала скромный комфорт своего пансиона в Марсале, но что в прошлом, то в прошлом.

Открытые окна хотя бы впускали свежий воздух, и сейчас Салах сидел на небольшом засаленном диванчике, напряженно листая наладонник, а Таонга пристроилась напротив в шатающимся под её весом ротанговом креслице.

– А что ты хочешь понять? – опять спросила Таонга, хотя знала ответ.

Салах напряженно искал новости о происходящем в Государстве Закона, прежде всего на покинутом ими Острове. Он листал новости даже вчера вечером, когда они лежали рядом голые после любви, хотя Таонга надеялась, что он захочет с ней поговорить.

Салах поднял на неё глаза, и Таонга увидела, что смотрит он серьезно и сосредоточенно.

– Там что-то происходит, – сказал он, – в Беззаконных землях. В… Европе. И это как–то связано с тем, что мы видели, когда бежали. С тем, что у нас было, и наверное, тем, что…

Он резко остановился, не закончив предложения. Таонга посмотрела на него в ответ, ощущая, как его беспокойство передается и ей. Они, конечно, говорили во время их плавания вокруг Африки, но больше о прошлом, о детстве, о каких–то далеких вещах. Таонга не расспрашивала Салаха о том, от чего же они на самом деле бегут, чем же он так насолил «большим людям», и что было в тех записях, из–за которых их всех чуть не убили. Не спрашивала – но, может, пришло время.

– Салах… – хрипло произнесла она, он посмотрел на неё, и она прочистила горло. – А что… что происходит там, в Европе, и почему ты думаешь об этом сейчас?

Она, конечно, помнила свой разговор со Стефано, но никак не могла связать это с Салахом, c ними. Они же здесь, в Котону, почти на экваторе, и тысячи километров отделяют их и от лицемерной набожности Аль Джазиры, и от гнилостного порока Беззаконных земель. Да и в любом случае они не имеют ко всему этому отношения. Или… имеют? Таонга еще раз посмотрела на напряженное лицо Салаха и почувствовала, как неприятно сводит живот от тяжелого предчувствия.

– Насколько я сумел понять, – ровно заговорил Салах, – там неожиданно появилась странная болезнь сразу в нескольких крупных городах. Они вроде предполагают, что им отравили воду. И понятно, кого в этом обвиняют. Но на арабском совсем мало информации, да и той я не очень верю. Надо бы все же разобраться, какие здесь есть программы – может, для перевода, а может, для выхода в «коридоры». Наши наладонники здесь работают, но от карточек Государства Закона толка нет, нужно, видать, обзавестись местными.

– Салах, – Таонга прокашлялась, почувствовав себя более уверенно, – я об этом уже думала и кое-что узнала. Все не так плохо. Если есть документы, приобрести местную карту не проблема. Зеркало здесь называют «Интернет», как было и у нас до… ну, до войны. Через маль–амр на Остров не дозвониться, но есть способ обойти запрет, просто нужно загрузить кое-что на наладонник. Мне помогли в порту, и…

Она замолчала, когда Салах оторвался от своего наладонника и посмотрел на неё с внезапным интересом.

– Хорошо, – кивнул он, – ты умница, Таонга. Как ты все успела это узнать здесь, в чужом городе, когда даже языка не знаешь?

– Я же истинная дочь Африки, – Таонга хотела сказать это иронично, но прозвучало, скорее самодовольно, – Так что здесь я дома, не пропаду. Хотела сказать – я сегодня иду ставить себе местную карту на наладонник. Может, и тебе заодно купить?

– Купи, – кивнул Салах. – Сейчас, подожди, дам тебе деньги.

Так и вышло, что после обеда Таонга вышагивала по залитой солнцем улице с высоко поднятой головой, очень собой довольная. Подходила к концу их вторая неделя в Котону. Теперь она уже не была той перепуганной женщиной средних лет в целомудренном длинном платье и с покрытой головой, которая в ужасе пялилась на голые ноги африканок и шарахалась от гудков за спиной.

Раскошелившись, Таонга приобрела себе платье в дагомейском стиле, зеленое, в синюю клетку, которое больше подчеркивало, чем скрывало её пышные формы, модные сандалии с брошью–застежкой, цепочку на открытую по местной моде шею и ключицы. Поискав, нашла хорошую парикмахерскую и выбрала прическу, которую видела у местных женщин её возраста, – волосы, взбитые в плотные кудри, с нанизанными на них металлическими колечками.

А выйдя из парикмахерской в новом платье, окутанная густым, терпким ароматом местных духов, посмотрела, щурясь, на уличную суматоху в лимонном свете полудня, и рассмеялась. В Марсале, с тех пор как над ней поднялось знамя с восходящим солнцем, она жила двойной жизнью – набожность и скромность требовалось играть, как заученную роль на театральных подмостках. Да, все знали, что это игра, и под целомудренной одеждой скрывается все то же порочное тело, знали, но… делали вид, что приличия соблюдены.

Котону же жил иначе, и, шагая по улице, она упивалась своей женственностью, которую больше не надо было таить, с наслаждением подставляя жаркое тело солнцу и цепким взглядам проходивших мимо мужчин. Как будто последние двадцать лет просто свалились с её плеч, и она впервые ощутила, какую несла тяжесть.

Салаху её перемена не понравилась – он не сказал ничего, но Таонга все видела по тому, как он на неё посмотрел, как дернул щекой, как презрительно сбросил её новое платье с их кровати вечером. И она старалась ему угодить – по–прежнему одеваясь дома в жаркую одежду в стиле Халифата, опуская глаза и пытаясь быть настоящей женщиной из Даулят–аль–Канун. Много лет Таонга играла эту игру – но сейчас она давалась ей очень тяжело. Даже перед ним.

Вот и сейчас, выйдя из дома, она с удивлением поняла, что ей легче и свободнее на улице. Пестрая толпа больше не пугала, потому что она ощутила себя её частью. Представлявшиеся совершенно неразличимыми в первые дни, местные, в действительности, оказались очень разными, и она уже начинала определять на глаз, где кто. Вот это коренные дагомейцы, эти откуда–то с севера, может из Мали или Чада, вот явно беглецы из Халифата с берберскими рожами, а вон та баба, угольно–черная, с оттопыренным задом, с самого юга материка.