- -
- 100%
- +
Единственное, что портило ей настроение, – это неспособность нормально общаться с людьми, да хотя бы обругать кого–то так, чтобы тот понял. Но и здесь не все было так плохо. Таонга уже осознала, что, как в Котону нет единого облика жителей, так нет и единого языка. Город бурлил и переливался всеми цветами африканской радуги: люди вокруг говорили на французском, чистом и ломаном, на английском и еще на нескольких местных языках, даже названий которых она никогда раньше не слышала. Фразы на иджо из детства мистическим образом всплывали в памяти, когда кто–то её толкал на людном тротуаре, и она мало волновалась о том, насколько они понятны местным или насколько правильно она их произносит. Французский же, к её радостному удивлению, оказался достаточно похож на итальянский, и она уже без проблем понимала большую часть уличных надписей.
Что ж, а сейчас надо найти то место, где ей пообещали вставить новую карточку в наладонник.
Это оказалось не так сложно. Паутина улиц прибрежного района, угнетавшая в первые дни, как будто внезапно обрела свой смысл и логику. Вывеска просто вдруг вынырнула навстречу за очередным поворотом – как будто сама искала её. Большим плюсом было то, что один из здешних продавцов, сухощавый малийский бербер, немного объяснялся по-арабски.
– Готово, – сказал он ей через десять минут, протягивая оба наладонника. – Ты же знаешь, что все они подключены в сети Le rayon de miel8?
– Это здесь как Зеркало? – уточнила Таонга, и тот посмотрел на неё недоуменно.
– Это сеть Le rayon de miel, – повторил он. – Она связана с порталом «Дагомея», который держит правительство. Ну и с его «слепнями», естественно. Потому всё, что ты пишешь, оказывается у них на облаке. Ну да это везде так. Чтобы жить, надо следить за языком, верно?
Все это звучало как набор слов для Таонги – какая–то «сеть», правительство и его «слепни»… А облако–то здесь при чем? Наверное, это просто местный диалект, который она еще не приучилась разбирать как следует. Это и неудивительно – продавец говорил по-арабски как выходцы из Западной Африки, добавлял то французские, то вообще невесть какие слова, а произносил их так, что Таонга напряженно вслушивалась, и все равно временами скорее догадывалась, чем понимала, что тот имеет в виду.
– Но я же смогу выходить в Зеркало… Интернет, – поправила она себя, вспомнив, какое здесь слово используется, – говорить с людьми, смотреть новости?
– Конечно, а зачем еще ты покупаешь карточки? – пожал плечами продавец, и Таонга протянула ему жесткие разноцветные полоски дагомейских франков.
Так у них и оказалась местная связь.
Салах, получив назад свой наладонник с местной картой, погрузился в «зазеркалье», его пальцы танцевали по экрану, на котором вспыхивали то арабские, то латинские значки – и чем больше он читал, тем мрачнее становился.
Он не говорил Таонге, что именно там прочел, а она не решалась расспрашивать, но ей передалось его напряженное настроение. Следующие дни она старалась передвигаться по квартире как можно незаметнее. Разогревала на плите местную еду (почти все было острым), включала печку для неизменного мавританского чая, иногда тайно переписывалась со Стефано, пытаясь узнать какие–то новости хотя бы через него. Но рыбак тоже был неразговорчив и отвечал ей уклончиво.
Помимо мрачного расположения Салаха, её угнетало так же то, что она не могла найти способ нормально общаться с дочерями – коммуникаторы Государства Закона, как тот же привычный ей маль–амр, не могли пробиться через невидимую стену, отделявшую этот мир от покинутого. Все, что у них вышло – это отправить несколько слов через банк, через который со зверской комиссией Таонга получила деньги из Марсалы. «У меня все хорошо», – написала Салиха в поле «назначение платежа», и Таонга едва не расплакалась от этих скупых слов.
Это оказалось неожиданным для неё самой – любящей мамой–наседкой она никогда не была. Младшую, Башару, забрали на воспитание родители её отца, и она особо не возражала, видясь с ней последнее время несколько раз в год. Салиха же, которой через месяц должно было исполниться двадцать три, с детства росла себе на уме и смотрела на сторону. Уже в семнадцать лет она начала тайно встречаться с парнем, потом с другим, а в двадцать один они съехались и провели обряд по африканскому обычаю. С тех пор у Салихи была своя жизнь, и она никак не показывала, что нуждается в материнской заботе – если не считать того, что периодически расспрашивала, много ли денег приносит «Аль Мусафир».
И все же… это была её дочь, её плоть и кровь. В день их бегства из Марсалы Таонга набрала её, – и они говорили о том, что делать дальше, как взрослая женщина со взрослой женщиной. Таонга сама набросала документ, дающий Салихе право управлять пансионом, сказала, к кому обратиться и что сказать. В том числе и то, что она отрекается от матери, – если так будет нужно. На прощание Салиха, обычно молчаливо–сдержанная, крепко обняла её, и Таонга остро ощутила, что не одна в этом мире. И вот теперь их разделяют тысячи километров, и ей даже весточку непонятно как передать.
В тот день Салах ушел куда–то после обеда, сказав ей дожидаться его дома – и она, убивая скуку, бродила по страничкам местной сети, с грехом пополам читая по-французски. Даже то, что она поняла, не складывалось в её голове в единую картинку.
Она натыкалась на упоминания зараженной земли к западу от Новой Дагомеи – очередной струп отгремевшей войны, жуткие фотографии полуголых черных мужчин с черепами в руках, видеоролик с тем, что, как она поняла, было местным богослужением.
Сначала листавшая странички от нечего делать, Таонга со временем увлеклась, нажимала то здесь, то там, рассматривая картинки и запуская видеоролики. В комнате звучал то французский, то английский, то йоруба, но она понимала их почти одинаково плохо. Но ей просто нравилось слушать эту речь и ощущать себя в новом мире – мире, так не похожем на все, знакомое ей.
Таонга так увлеклась, что не заметила, как скрипнула входная дверь и в комнату вошел Салах. Уже начинало вечереть.
– Как прошел день? – спросила она, вставая. – Чем ты занимался?
– Искал наших, – ответил Салах, скидывая с ног сандалии. – Хотел поговорить кое–о–чем.
– Поговорил? – спросила Таонга, но он как будто её не услышал.
– Какое же паскудное место этот Котону, – с отвращением сказал он, садясь на диван. – Больше десяти лет здесь не был. Тогда была помойка, и до сих пор осталась помойкой.
Таонга промолчала. Её Котону, наоборот, все более захватывал. Но она не хотела спорить.
– Что тебе рассказывали? – она села рядом с ним, словно надеясь скрасить его мрачное настроение, и вздрогнула от неожиданности, когда Салах опустил руку на её плечо.
– Разное, – сказал он. – О жизни здесь и о том, что слышно… оттуда. Давай выпьем чай?
И они пили чай, а потом ужинали запеченной рыбой и жареными бананами, пили приторный местный сок из жестяных банок и разговаривали. Не о том, что их окружало – сейчас, казалось, Салах был настроен вспоминать. И он вспоминал: свою долгую жизнь бродяги, Касабланку, Агадир, поездку до Бейрута. Людей, который он видел там, и все то, что осталось за спиной.
А вечером они любили друг друга. Обычно скупой как на слова, так и на ласки, в этот раз Салах долго нежил её руками и языком, и Таонга таяла в его руках, а после кричала от счастья.
И ночью, когда Салах уже уснул, она долго лежала рядом с ним, глядя в потолок, и улыбаясь своим мыслям. Не так–то все и плохо в этом Котону вышло, по итогу.
А потом её наладонник издал тихий перезвон. Пришло сообщение. Кому она понадобилась в полдвенадцатого ночи?
Таонгу кольнуло нехорошее предчувствие, она покосилась на Салаха – тот не проснулся. Она потянулась за устройством. Так и есть, пришло сообщение, цифры и кодовый знак из двух латинских букв вместо номера. Тронув экран, она прочла написанные по–итальянски строки:
«Надо поговорить. О том, что мы видели дома. Это может быть важно и для тебя, и для меня. Деньги. Большие люди. Салаху лучше не говори. Замиль».
Глава пятая
Замиль глубоко вдохнула и почувствовала, что по её спине пробежал холодок – хотя солнце все так же полыхало в небе и липкий тропический жар струился по коже. Это должно быть где–то здесь – место, где её ждет Адедайо. Но нужна ли ей эта встреча?
Вопрос, словно тупая головная боль, изводил её последние дни, заставляя ворочаться в кровати, делать ошибки в танце, отравляя, казалось, даже вкус пищи. Что хуже всего, ответа на него не было и быть не могло. Конечно, развернуться и потащиться обратно домой тем же путем по запруженным улицам Фиджросе можно и прямо сейчас. Никто не накажет, но, вернувшись домой, она… ничего не изменит. А это пугало Замиль едва ли не больше всех возможных последствий её встречи с Адедайо.
Прошло почти две недели с её первого вечера в De Koungbe, и она уже начала понимать местную жизнь – как и свои перспективы в ней. Фиджросе предсказуемо оказался унылой дырой, хотя её и уверяли, что это еще не худший район в Котону. Но Замиль хватало того, что она видит вокруг. Беднота и удушающая жара, мусор и запах мочи, дешевые харчевни, автомойки, центры по переработки рыбы и металлолома. Пара–тройка увеселительных (скорее, просто злачных) мест вроде их ресторана не меняли картину сколько–нибудь существенно.
И её нынешним доходам это место вполне соответствовало. Примерно посчитав, Замиль пришла к выводу, что денег, которые она зарабатывает в De Koungbe, хватит на то, чтобы питаться, оплачивать их унылую квартирку и еще чуть–чуть сверху – пару раз в месяц порадовать себя походом в какой–то дешевый ресторанчик или купить недорогое тряпье в душном местном «маркете». Прожить–то можно, но о том ли она мечтала? А ведь другая жизнь – вот она, совсем рядом, сверкает стеклянными башнями в сапфировом небе. Там один божественный коктейль в баре может стоить больше, чем Ятти ей платит в день, там роскошь, там удовольствия, там… свобода. Свобода, которой ей не видать без денег.
И она все чаще поглядывала на листик, где был записан телефон этого странного мужчины. И не просто поглядывала – осторожно, словно невзначай, пробовала расспрашивать о нем у тех, с кем могла говорить. И пусть собеседников, знающих арабский, вокруг было не так много, они оказались вполне разговорчивы.
Адедайо был известен в этой части Фиджросе как священник из церкви Утешения, по крайней мере так Замиль поняла это слово. Уже это заставляло местных магрибцев цедить слова о нем презрительно – не перегибая палку, впрочем, они ведь осознавали, что находились на земле кяфиров. Прихожанами этой церкви были многие жители Котону – в особенности, его бедных районов. Про обряды в церкви отзывались глухо и презрительно – «всякая мерзость». Это бы Замиль скорее оттолкнуло, чем заинтересовало, но в разговорах всплыло и другое. «Все священники церкви Утешения – стукачи слепней», – презрительно сплюнул Ятти, – ходят здесь и там, вынюхивают, потом сдают кого нужно кому нужно. Язык при них лучше не распускать, а уж особенно нашему брату».
Иронично, конечно, это «нашему брату» прозвучало – для неё, всю жизнь ненавидевшей новый Халифат, не верящей в Махди дочери датчанина и марокканки. Но она прибыла оттуда, она говорила на их языке – и местные магрибцы торопились её предупредить, как свою.
Предупреждение, впрочем, Замиль истолковала не так, как они от неё ожидали.
Если Адедайо имеет какой–то доступ к власти, да хоть в качестве осведомителя, то значит, у него есть и деньги, ведь одного без другого не бывает. В Мадине Замиль зарабатывала не так плохо, но не знала, на что деньги тратить, а здесь начала мучиться от острых приступов сребролюбия. Адедайо сказал: если что-то будешь знать, можешь подзаработать. И она вновь и вновь вспоминала, как дрожащими руками копировала разговоры на наладоннике разомлевшего шейха, как мечтала продать то, что скопировала и получить за это деньги. Как все обернулось. Имело ли это какую–то ценность здесь, в Котону? Ведь тысячи километров отделяли обветшалые блоки Фиджросе от борделей Мадины. Но Адедайо сказал, что собирает любую информацию оттуда – почему бы не попробовать? А вдруг она сможет найти и предложить что-то еще? Надо же в конце концов выбираться к другой жизни!
И тут еще Стефано. Замиль периодически говорила с ним по наладоннику, куда установила местную карту – больше от скуки. И от него узнала, что рыбак следил за новостями из родных краев, как Сицилии, так и Европы. И там что-то происходит.
Она не была уверена, есть ли хоть какая–то связь между выступлениями Ордена Верных в их вилайете, введением чрезвычайного положения, смещением правительства – и, предположительно, биологическим терроризмом в Союзе Обновления, где неизвестные пробовали искусственно распространять какое-то опасное заболевание. Но чутье говорило ей, такая связь вполне может найтись, и вдруг это действительно окажется важным… А все, что важно, – стоит денег.
Размышляя, Замиль сама не заметила, как оказалась перед зданием из красного кирпича – совершенно непривычное для Фиджросе архитектурное решение – с высокими закругленными окнами, роскошной деревянной дверью, над которой переливался позолоченный знак, змея, обвивающая крест. Мгновенная вспышка в памяти – Адедайо подходит к ней, и на его хламиде блестит заколка такой же формы. И Замиль опять почувствовала липкое холодное прикосновение где–то внутри. И здесь новая вера – когда она едва унесла ноги от фанатиков старой. Опять люди, которые играют в какие–то свои игры и смотрят на остальных, как на фишки в нардах. Мало ли ей было этого в прошлом?
Но тут же встряхнула головой и обругала себя трусливой овцой. Здесь нет шейхов. Это просто местная церковь, и даже если её настоятели тайно сотрудничают с правительством – ей–то что? Священнослужители везде трутся около власти, ничего нового. Она не будет лезть глубоко, просто, может быть, чуть подзаработает.
И Замиль, протянув руку, нажала на круглый черный звонок. И вздрогнула, когда пронзительно прокричал петух.
Она ожидала звука шагов, но с другой стороны не донеслось ни единого звука. «Никого нет?», – подумала Замиль, не то с разочарованием, не то с облегчением, и вдруг дверь бесшумно приоткрылась, заставив её попятиться от неожиданности. В дверном проеме появилась чернокожая женщина средних лет, в лилово–зеленом платье с большим вырезом на груди. Её шею, как и шею Адедайо, охватывала золотая цепочка, на которой поблескивал уже знакомый ей символ: крест–и–змея.
Окинув её взглядом, женщина произнесла несколько слов на французском, но Замиль только покачала головой и вымучено улыбнулась.
– У меня встреча с Адедайо, я писала ему через наладонник, – проговорила она по-итальянски, надеясь, что та поймет хоть что-то, как она иногда ухватывала общий смысл сказанного ей по-французски.
Лицо женщины осталось таким же непроницаемым, она еще раз смерила взглядом Замиль, прищурилась, как будто что-то припоминая, потом распахнула дверь, сделав приглашающий жест.
Замиль, невольно сделав глубокий вдох, вошла внутрь.
Она сама не знала, чего ожидала увидеть – никогда раньше не бывала в таких местах. Да что там, она и в мечети–то никогда не бывала, даром что выросла в Халифате – туда женщин вообще неохотно пускали, а когда Замиль нашла своё место в веселом доме, ей и приближаться ко входу стало запрещено. Не то чтобы ей и очень хотелось, впрочем. И вот она стояла в просторном холле молельного дома, охваченная боязливым любопытством.
Широкие окна располагались высоко, так, что она едва бы могла выглянуть через них. Казавшиеся снаружи обыкновенными, они, вероятно содержали некую примесь в составе стекла, ибо льющийся с улицы свет принимал красноватый оттенок и был слегка приглушенным. Из–за этого все помещение окутывал подернутый легким багрянцем полумрак. Замиль задохнулась, увидев на стене напротив стеклянный витраж, изображавший знакомый символ: дева с прикрытыми волосами прижимала к себе младенца, сверху на обоих лился свет. Она не бывала в церквях, конечно, но знала, на чем строилась религия «старых людей», которую им милостиво позволили сохранить в пределах вилайета Аль–Джазира. Но здесь что-то было не так, что-то настолько очевидное, что Замиль потребовалось пара секунд, чтобы понять. И дева, и младенец у неё на руках были чернокожими, а в стороне от них росло дерево, которое оплетала огромная змея. Витраж дрожал и переливался осколками приглушенного окном света, и Замиль невольно остановилась, разглядывая его, но в следующую секунду почувствовала легкое, но настойчивое касание. Встретившая её женщина успела закрыть за ней дверь и теперь взяла под локоть, явно требуя следовать за ней. И Замиль пошла – к еще одной двери, скрытой в глубине холла. После влажной уличной жары воздух упоительно холодил её лицо и голые руки, хотя она не видела климатиков, и не слышала звука их работы.
Женщина, подойдя к двери, нажала на круглую ручку, и дверь бесшумно распахнулась. За ней бежали вверх крутые ступеньки. Замиль сглотнула, когда её провожатая шагнула в проем и двинулась вверх по лестнице, ничуть не сомневаясь, что та последует без вопросов. Куда она попала? И во что ввязывается? Мелькнула нехорошая мысль, что здесь она никто – чужестранка с липовыми документами, без единого знакомого из местных – если не считать самого Адедайо, конечно. С ней могут сделать там все что угодно, и никого, кроме Джайды, такой же чужачки, это не обеспокоит.
Она заколебалась перед первой ступенькой, охваченная внезапным иррациональным желанием развернуться и бежать, но чернокожая женщина, уже успевшая подняться на несколько ступенек, повернулась и посмотрела на неё, как мать смотрит на закапризничавшего ребенка. И Замиль двинулась следом, ругая себя за трусость. Ну что с ней могут тут сделать? Убить? Зачем, она никому в Котону еще не перешла дорогу. Изнасиловать? Если и так, велика ли потеря, c её–то прошлым ремеслом.
На лестнице царил полумрак, но через два пролета её провожатая потянула дверь. Замиль шагнула за ней и болезненно сощурилась – они вышли на второй этаж, в помещение, купавшееся в расплавленном золоте дагомейского полудня. Через пару секунд, когда глаза чуть привыкли к новому свету, она подняла взгляд и ахнула.
Лестница вывела их в небольшую круглую комнату, очевидно, угловую. Окна, здесь уже не окрашивающие свет красноватым, шли от пола до потолка, и возникало чувство, что все помещение плывет над землей. Силуэты пальм, двухэтажный склад–магазин напротив, улица, по которой тек привычный поток прохожих, автомобилей и повозок – обычный район Фиджросе со всем его пестрым убожеством. Но здесь, в нескольких метрах над землей, словно был уголок какого–то другого мира. К стене примыкал шкаф с резными ручками, шаги заглушал темно–бордовый ковер, на одном из стекол, cловно окно в другой мир, темнело уже знакомое ей изображение чернокожей женщины, поднимавшей такого же чернокожего ребенка. И стол, огромный, из дорогой древесины, поблескивавший темным лаком, за которым, откинувшись на спинку стула, сидел Адедайо в своей широкой хламиде, и смотрел на неё так, словно загодя не верил ни единому слову, которое она могла бы ему сказать.
Её провожатая проговорила что-то на незнакомом языке (теперь это не был французский), Адедайо кивнул, бросил пару слов в ответ, и женщина исчезла, а Замиль так и осталась стоять перед роскошным столом, внезапно остро ощутив себя лишней в присутствии этой темнокожей Мадонны и её такого же темнокожего служителя.
Секунды текли одна за другой, Адедайо все так же рассматривал её, бесцеремонно и испытующе, и первое замешательство начало уступать место раздражению.
– Ис–саламу–алейкум, – сказала Замиль по-арабски, кажется, громче, чем следовало. – Ты говорил, что мы можем поговорить. Я пришла.
Адедайо вдруг улыбнулся – и улыбка совершенно изменила его лицо. Только что он выглядел как офицер полиции, готовящийся расколоть мелкого воришку – и вот уже улыбался ей, как давно не виденному другу, и даже его большие черные глаза вдруг словно залучились дружелюбием.
– Ва–алейкум–ис–салам, – проговорил он в ответ. – Я рад, что ты нашла время поговорить. Правда рад, Замиль. Ну, что же ты стоишь? Бери стул, присаживайся, ты наша гостья.
Еще до того, как до неё дошел смысл сказанного, Замиль поразил голос – низкий, богатый оттенками, мягкий и при этом властный. Вдруг подумалось, что такой человек должен хорошо петь. Теперь он был совсем другим, чем по время их первой встречи. В De Koungbe он выглядил вечерним гулякой, готовым и выпить, и опрокинуть на лежанку женщину – здесь же в каждом его жесте, в модуляциях голоса сквозила властность, глубина, понимание собеседника. Словно хамелеон, он менял поведение под окружающую среду.
Говорил Адедайо с ней, конечно, по-арабски, так, как она запомнила по первой с ним встрече – на странном сочетании сразу нескольких сахарских диалектов и интонаций фусха. Звучало непривычно, но она и не такое навострилась понимать в Мадине.
Замиль развернула стоявший возле стола черный стул и села напротив Адедайо, поборов забытое детское желание сложить руки на коленях, как школьница на экзамене. Проклятие, да нет у неё никаких причин робеть перед этим африканцем! Но глубокие черные глаза Адедайо, казалось, гипнотизировали.
– Ты говорил, что, если у меня будет что-то интересное о жизни в Халифате, что-то, что кажется мне важным… я могу написать тебе, и мы встретимся – сказала она.
Адедайо кивнул, все так же улыбаясь ей, потом наклонился куда–то в сторону и вытащил небольшую металлическую банку и невысокий широкий стакан из толстого стекла.
– Я так говорил, – подтвердил он. – Хочешь немного имбирного лимонада? День сегодня жаркий. Как, впрочем, и любой другой день здесь.
– Нет, – машинально ответила Замиль, но при взгляде на запотевшую и, видимо, холодную банку с яркой наклейкой, её рот увлажнился. Она брела до этой церкви чуть не пару километров. – Хорошо, выпью. Давай.
Адедайо пододвинул ей стакан, потом банку, и Замиль почувствовала упоительно жгучий холод. Здесь, в этом маленьком кабинете, словно господствовал особый климат – колкая прохлада воздуха, явно пропущенного через хорошие климатики: мягкое кожаное кресло, повторявшее изгибы её тела, освежающие напитки из портативного холодильника… Еще не роскошь, но уже все признаки того, что Адедайо – или кто там в действительности стоял за этой Церковью Утешения – не имел нужды мелочно экономить, проектируя свой кабинет.
Сделав несколько глотков напитка – острого, пряного, покалывающего язык сочетанием имбиря и цитруса, – Замиль продолжила:
– Я из Мадины. Это вилайет Аль Джазира… в прежние времена называлось Сицилией. Мы бежали оттуда, после того как… скажем так, поссорились с важными людьми. Я могла бы рассказать кое-что из того, что знаю. Но мне интересно, зачем ты это собираешь и… на каких условиях?
Аккуратно выравненные брови Адедайо приподнялись.
– Знаешь ли ты, где находишься сейчас, Замиль? – спросил он её все тем же глубоким, задушевным голосом. – Знаешь ли ты, в чей дом вошла и чей лик изображен надо мной?
Он указал на приклеенное к окну изображение чернокожей Мадонны и осенил себя крестом. Замиль невольно вздрогнула. В Аль Джазире назрани разрешили исповедовать религию предков – даже предписывали, ибо неверие в Бога, куфр, было тягчайшим грехом, но любые её символы было запрещено показывать прилюдно. Креститься можно было в церквях, место и расписание работы которых согласовывалось Шура–аль–канун, а также дома.
Конечно, она не в Халифате, но трудно отказаться от привычек всей прошлой жизни. Замиль до сих пор вздрагивала, равно когда видела голые ноги или незакрытый крестик.
– Я знаю про Церковь Утешения, – хрипло ответила она, – но не понимаю, зачем церкви все это нужно? И… готова ли эта церковь заплатить?
Последние слова Замиль вытолкнула из себя с некоторым усилием. Сейчас, когда Адедайо смотрел на неё проникающим, казалось, в само сердце взглядом, а прекрасный лик девы с младенцем словно плыл над его головой, сама мысль о деньгах выглядела неприличной. Она внутренне встряхнулась, пытаясь избавиться от наваждения. Да какое ей дело до местных порядков и того, во что верят эти туземцы! Ей просто нужны деньги.
– Церковь Утешения – это дом для тех, кто потерялся в завертях нашего мира, кто забыл, для чего пришел сюда, кто не понимает, за что Господь посылает человечеству все эти чудовищные испытания – но кто хотел бы это знать. И кто нашел ответ в служении Явившемуся в Наш Мир, Чтобы Спасти, в словах отдавшего жизнь за грехи еще не рожденных. – Голос Адедайо, сначала звучавший мягко и успокаивающе, с каждым новым словом обретал иные, властные ноты, рокотал далеким гневом, невидимым, но грозным, словно буря за линией небосвода. – Ибо кто мы в этом мире без Него? Пыль на ветру, мотыльки, утром рожденные и вечером умирающие. И ты спрашиваешь о том, что нужно Церкви, сестра?