Не оборачивайся

Глава 7. Архив «Честерс-Милл Игл»

Блокнот я нашёл в коробке с ёлочными игрушками.

Это была не та коробка, которую я искал. Я искал коробку с надписью «Сара — документы», которую я сам подписал два года назад, когда разбирал её вещи и не мог решить, что выбросить, а что оставить. Но коробка с документами оказалась в подвале за старым комодом, а коробка с игрушками стояла на виду — на верхней полке в кладовке, рядом с банками с вареньем, которое Сара варила в последний год и которое я так и не открыл.

Я полез за документами. Я сдвинул коробку с игрушками. И она упала.

Дно у неё было отклеено — от старости, от сырости, от того, что коробка простояла в кладовке лет двадцать. Из-под отклеенного картона вывалился блокнот. Обычный, в чёрной клеёнчатой обложке, какие продаются в любом магазине канцтоваров за три доллара.

Я его узнал. Я видел его у Сары в руках. Много раз. Она сидела с ним на кухне, когда думала, что я сплю. Она что-то писала. Она закрывала его, когда я входил.

Я поднял его. Он был холодный. Не как предмет, который лежал в кладовке, — а по-настоящему холодный, как будто его только что вытащили из холодильника. Я не обратил на это внимания тогда. Я думал о другом.

Я сел на пол прямо там, в кладовке, среди банок с вареньем и старых коробок, и открыл блокнот.

Почерк Сары. Аккуратный, ровный, как у бухгалтера. Она всегда говорила, что если писать некрасиво, то и мысли будут некрасивые. Я не знаю, откуда она это взяла. Может, от отца. Может, из книг.

Первые страницы были обычными. Списки покупок. Номера телефонов. Какие-то расчёты — сколько мы должны за электричество, сколько за дом, сколько я задолжал за запчасти. Я пролистал. Потом ещё. Потом ещё.

На двадцатой странице почерк изменился.

Он стал мельче. Плотнее. Как будто она писала быстро, торопясь, как будто боялась, что не успеет.

«14 сентября. Сегодня видела его опять. На этот раз у мельницы. Он стоял у воды и смотрел на меня. Я не подошла. Я вернулась домой. Я не сказала Фрэнку.»

Я перевернул страницу.

«18 сентября. Он приходил во сне. Сказал, что время подходит. Сказал, что я знаю, что делать. Я не знаю. Я не знаю, что делать.»

«22 сентября. Я нашла книгу. Она в доме на болоте. Я не заходила внутрь. Я только видела её в окне. Она лежала на столе. Открытая.»

«25 сентября. Я спросила у Дотти. Дотти сказала, чтобы я не лезла. Дотти сказала, что это не моё дело. Но это моё дело. Это касается Эрин.»

Я остановился. Я перечитал последнюю строчку три раза.

Это касается Эрин.

Я листал дальше. Записи становились короче. Обрывочнее. Как будто она перестала думать связно.

«30 сентября. Он сказал, что если я расскажу — возьмёт Эрин. Я не могу рассказать. Я не могу молчать. Я не знаю, что хуже.»

«3 октября. Я видела список. Девять имён. Я знаю только одно. Полли Гарденер. Она была моей ровесницей. Она пропала в шестьдесят первом. Ей было шесть. Она до сих пор там.»

«7 октября. Я поняла, что нужно делать. Я заплачу сама. Он сказал, что не примет. Я заставлю его принять.»

Последняя запись была сделана 10 марта. За два дня до смерти.

«Я иду к мельнице. Если он не возьмёт меня, я найду способ. Я не отдам Эрин. Фрэнк, прости меня. Я знаю, ты не поймёшь. Но если ты это читаешь — значит, я не вернулась. Значит, он не принял. Значит, всё ещё хуже, чем я думала. Забери Эрин. Уезжай. Не ходи за овраг. Не ходи к мельнице. Не ходи туда, где ты меня не найдёшь.»

Я закрыл блокнот. Я сидел на полу в кладовке. Вокруг меня стояли банки с вареньем, которое Сара варила из ягод, собранных на болоте. Крышки были подписаны её рукой. «Черника — 2019». «Брусника — 2020». «Земляника — 2021».

Она варила варенье из ягод, которые собирала на болоте. Она ходила туда каждое лето. Она знала это место. Она знала, что там что-то есть.

И она знала, что это что-то придёт за нашей дочерью.

Я не плакал. Я не знаю почему. Может, потому что не было времени. Может, потому что я уже два года не плакал и разучился. Может, потому что где-то внутри меня что-то переключилось — с горя на злость.

Я встал. Я положил блокнот в карман. Я поднялся из подвала. Эрин сидела в гостиной и читала книгу. Она подняла голову.

— Ты что-то нашёл? — спросила она.

— Да.

— Что?

— Пока не знаю. Но найду.

Она кивнула. Она верила мне. Это было хуже всего.

В библиотеке Честерс-Милла пахло пылью и старым деревом. Миссис Пенниуорт, библиотекарша, сидела за стойкой и вязала шарф. Она вязала шарфы круглый год — даже в июле, даже в жару. Она говорила, что это успокаивает нервы. Я думаю, она просто не знала, чем ещё себя занять в городе, где никто не читает книги.

— Фрэнк, — сказала она, когда я вошёл. — Ты давно не заходил.

— Работа.

— Всегда работа. — Она отложила вязание. — Что тебе нужно?

— Подшивки «Игл». За шестьдесят первый год.

Она посмотрела на меня. Что-то изменилось в её лице. Не сильно. Просто уголки рта опустились на миллиметр. Просто взгляд стал чуть более внимательным.

— Зачем?

— Интересно.

— Фрэнк, — сказала она. — За шестьдесят первый год у нас ничего нет.

— Как это ничего?

— Подшивки не сохранились. Пожар в подвале был. В семьдесят втором. Много чего сгорело.

— Я посмотрю сам. — Я пошёл в сторону архива.

— Фрэнк.

Я остановился. Она смотрела на меня. Вязание лежало у неё на коленях. Спицы торчали в стороны, как антенны.

— Их нет в каталоге, — сказала она тихо. — Но они есть. На нижней полке, за шкафом с энциклопедиями. Ты найдёшь.

— Почему вы мне это говорите?

Она поджала губы. Потом сказала:

— Потому что я тоже была здесь в шестьдесят первом. Мне было девять. И я помню, как родители шептались на кухне. Я помню, как они замолкали, когда я входила.

Она взяла спицы. Начала вязать.

— Я всю жизнь молчала, — сказала она. — Как все. Но я старая. Мне уже нечего терять.

Архив был в подвале. Я спустился по скрипучей лестнице. Лампочка мигала. Пахло сыростью. Я нашёл шкаф с энциклопедиями — старый, дубовый, тяжёлый. Я отодвинул его. За ним была полка. На полке лежали подшивки. Аккуратно сложенные. Помеченные ярлыками. «Игл — 1958». «Игл — 1959». «Игл — 1960». «Игл — 1961».

Я снял последнюю. Она была тяжёлая. Переплёт потрескался. Я открыл её на октябре.

Глава 8. Девять имён

Газета «Честерс-Милл Игл» выходила раз в неделю. Восемь страниц. Местные новости, объявления, цены на молоко, некрологи. Типичная маленькая газета маленького города.

Первый номер октября 1961 года был обычным. «Совет утвердил бюджет на ремонт моста». «Церковь Святого Андрея проводит сбор пожертвований». «Миссис Гарденер сообщила, что её дочь Полли пошла в первый класс».

Я остановился. Полли Гарденер. Первый класс. Шесть лет.

Я перевернул страницу.

Второй номер. 8 октября. Заголовок на первой полосе: «ПРОПАЛА ДЕВОЧКА».

«В среду, 5 октября, пропала Полли Гарденер, шести лет, дочь мистера и миссис Гарденер из Честерс-Милла. Девочка вышла из дома около четырёх часов дня и не вернулась. Полиция просит всех, кто располагает информацией, сообщить в участок».

Я перевернул страницу. Третий номер. 15 октября.

«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК».

«В понедельник, 10 октября, пропал Томас Холланд, семи лет, сын Дейла Холланда-старшего. Мальчик ушёл из дома утром и не вернулся. Поиски продолжаются».

Томас Холланд. Брат Дейла. Тот самый мальчик, который «уехал к тётке в Бангор».

Я читал дальше. Руки у меня не дрожали. Я просто читал. Как будто это была не газета, а инструкция. Как будто это был список того, что произойдёт.

«ПРОПАЛА ДЕВОЧКА». Мэри Джонсон, пять лет. 12 октября.

«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК». Уильям Прайс, шесть лет. 13 октября.

«ПРОПАЛА ДЕВОЧКА». Сьюзан Маккалистер, пять лет. 14 октября.

«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК». Роберт Оден, шесть лет. 15 октября.

«ПРОПАЛА ДЕВОЧКА». Элизабет Пью, пять лет. 16 октября.

«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК». Джеймс Роуэн, шесть лет. 17 октября.

«ПРОПАЛА ДЕВОЧКА». Анна Лоуэлл, пять лет. 18 октября.

Я остановился. Я смотрел на это имя. Анна Лоуэлл. Пять лет. 18 октября 1961 года.

Я знал это имя. Я слышал его. Оно было выбито на надгробии на старом кладбище за церковью — маленький камень, почти вросший в землю. Я видел его, когда хоронил Сару. Я тогда подумал: «Надо же, у нас в семье была девочка, которая умерла ребёнком». Я не спросил у матери. Мать не любила говорить о прошлом. Мать вообще не любила говорить.

Анна Лоуэлл. Сестра моей матери. Моя тётя, которой я никогда не видел, потому что она исчезла за двадцать лет до моего рождения.

Девять детей. За шесть дней. В октябре 1961 года.

И в списке — мой род. Кровь Лоуэллов. Кровь Роуэнов. Кровь Холландов. Кровь Маккалистеров. Кровь Оденов. Кровь Пью.

Все фамилии, которые я знал с детства. Все семьи, которые жили в Честерс-Милле. Все люди, с которыми я ходил в школу, работал, пил пиво, чинил машины.

Их дети пропали. И никто не нашёл ни одного.

Я пролистал газеты дальше. Ноябрь. Декабрь. Ничего. Ни одной статьи. Ни одного упоминания. Как будто девять детей исчезли, и город просто закрыл эту страницу. Как будто это была плохая погода — переждали и забыли.

Я нашёл только одну заметку. 25 декабря 1961 года. Маленькая, в углу страницы, между рекламой ёлочных украшений и объявлением о продаже трактора.

«Городской совет выражает благодарность всем жителям за понимание и сотрудничество в трудный для города период. Честерс-Милл всегда был и остаётся местом, где люди помогают друг другу. Мы вместе пережили эту осень и вместе встретим Рождество».

Подпись: Дейл Холланд-старший, мэр.

Я закрыл подшивку. Я сидел в подвале библиотеки, под мигающей лампочкой, среди пыли и старых газет.

Девять детей. Девять семей. Девять имён.

И одна фамилия, которая повторяется дважды. Лоуэлл. Сначала Анна. Потом Сара. Теперь Эрин.

Кровь не забывает. Кровь платит.

Я поднялся по лестнице. Миссис Пенниуорт всё ещё вязала. Она не посмотрела на меня.

— Нашёл? — спросила она.

— Да.

— Тогда иди. И не возвращайся сюда. Пожалуйста.

Я вышел на улицу. Был день. Светило солнце. Люди ходили по Мейн-стрит. Кто-то смеялся. Кто-то ел мороженое. Кто-то катил коляску с ребёнком.

Я стоял на крыльце библиотеки и смотрел на них. На людей, которые жили в этом городе. На людей, которые, возможно, знали. На людей, которые, возможно, молчали.

И я думал: кто из вас? Кто из вас знает? Кто из вас помнит? Кто из вас подписал?

Я шёл домой пешком. Дорога занимала двадцать минут. Я мог бы доехать на машине, но мне нужно было идти. Мне нужно было думать.

Дотти. Миссис Пенниуорт сказала, что Сара спрашивала у Дотти. Дотти знает. Дотти помнит. Дотти была здесь в шестьдесят первом.

Закусочная Дотти называлась «У Дотти». Оригинально, я знаю. Она стояла на углу Мейн и Черч-стрит, и в ней подавали лучшие блины в округе, и она работала с шести утра до двух дня, и Дотти сама стояла за плитой, хотя ей было восемьдесят четыре.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул. Внутри было пусто — послеобеденное время, между завтраком и закрытием. Дотти протирала стол. Она подняла голову.

Она была маленькая. Сухая. С руками, которые помнили больше, чем помнила голова. Она смотрела на меня секунды три. Потом сказала:

— Ты нашёл блокнот.

Я не стал спрашивать, откуда она знает. Я просто кивнул.

— Садись, — сказала она. — Я налью тебе кофе. И расскажу. Всё расскажу. Пока ещё помню.

Глава 9. Дотти

Она налила мне кофе. Себе — тоже. Села напротив. Положила руки на стол — маленькие, в венах, в морщинах, в пятнах от ожогов. Она смотрела на меня так, как смотрят люди, которые давно решили, что скажут, и ждали только слушателя.

— Ты знаешь, что в шестьдесят первом пропали девять детей, — сказала она. Не спросила. Сказала.

— Знаю.

— Ты знаешь, что их не нашли.

— Знаю.

— Ты не знаешь, почему.

Я молчал. Она отпила кофе. Поморщилась — наверное, горячо.

— Мельница, — сказала она. — Ты знаешь про мельницу?

— Знаю, что она сгорела.

— Она не сгорела. Её сожгли.

— Кто?

— Двенадцать человек. — Она смотрела на меня. — Твоя мать была одной из них.

Я поставил чашку. Медленно. Аккуратно. Чтобы не расплескать.

— Моя мать умерла в две тысячи восемнадцатом.

— Я знаю, когда она умерла. Я спрашиваю, знаешь ли ты, что она сделала в шестьдесят первом.

Я не знал. Я знал свою мать как женщину, которая пекла пироги, ходила в церковь по воскресеньям и говорила «не высовывайся» каждый раз, когда я что-то делал не так. Я знал её как человека, который никогда не говорил о прошлом. Я знал её как человека, который вздрагивал, когда слышал слово «мельница».

— Расскажите, — сказал я.

Она отставила чашку. Она смотрела в окно, на улицу, на людей, которые шли мимо и не знали, что в этой закусочной сейчас рассказывают историю их города.

— В пятьдесят девятом мельница начала умирать, — сказала она. — Лес вырубили. Заказов не было. Люди остались без работы. Это был не наш город, Фрэнк. Это была мельница. Мельница кормила всех. Без мельницы мы были никем.

Она помолчала.

— Двенадцать человек собрались. Владельцы. Управляющие. Те, у кого были деньги. Мой муж был среди них. И твоя мать. Она работала в конторе, вела бумаги. Она знала всё.

— Что они сделали?

— Они сожгли мельницу. Чтобы получить страховку. Чтобы город выжил.

— И?

— И страховая не заплатила. — Дотти усмехнулась. — Знаешь, почему? Потому что кто-то донёс. Кто-то написал в страховую компанию. Анонимно. И им отказали.

— Кто донёс?

— Никто не знает. — Она посмотрела на меня. — Или знают, но не говорят. В этом городе всегда так.

— И тогда?

— Тогда они пошли к мельнице. Ночью. Все двенадцать. Они думали, что сожгут её и получат деньги. А вместо этого встретили его.

— Кого?

— Человека в мокром пальто. — Она сказала это спокойно. Как будто говорила о соседе. — Он ждал их. Он знал, что они придут. Он сказал, что может помочь. Он сказал, что даст городу денег. Столько, сколько нужно. Взамен — малость.

— Какую малость?

— Детей.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Девять детей, — сказала она. — По одному от каждой семьи, которая была в деле. Кроме трёх. Трое отказались. У них не было детей.

— А моя мать?

— У неё была сестра. Анна. Пяти лет.

Я вспомнил надгробие. Маленький камень за церковью. Я вспомнил, как мать никогда не говорила о своей семье. Я вспомнил, как она один раз, пьяная, на Рождество, сказала: «Я не хотела. Мне не дали выбора».

Я тогда подумал, что она про отца. Про то, что вышла за него. Я ошибался.

— Они отдали детей, — сказала Дотти. — Все двенадцать. И город выжил. Мельницу отстроили. Деньги пришли. Не сразу, но пришли. Люди вернулись на работу. Всё стало как раньше.

— А дети?

— Дети остались там. У него. Он сказал, что будет возвращать их по одному. Каждые двадцать лет. Если город будет молчать. Если город будет помнить, кому обязан.

— И город молчал.

— Город всегда молчит, Фрэнк. Ты сам это знаешь.

Она отпила кофе.

— В восемьдесят первом он вернул одного. Мальчика. Он вышел из леса на трассе. Ему было семь. Он ничего не помнил. Его отдали в приют в Бангоре. Никто не забрал. Через год он умер.

— Почему?

— Не знаю. Может, не смог здесь жить. Может, он был уже не совсем человек.

— А в две тысячи первом?

— В две тысячи первом он не вернул никого. Он взял. Двух девочек. Из семьи Маккалистер и из семьи Пью. Их искали. Не нашли. Город снова промолчал.

— А Сара?

Дотти поставила чашку. Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Сара была умная, — сказала она. — Слишком умная. Она нашла книгу. Она поняла, как это работает. Она попыталась заплатить собой.

— И?

— И он не взял. Ему нужны дети. Не взрослые. Она не подошла.

— Почему она умерла?

— Потому что она знала. А тот, кто знает и не молчит — опасен. Он не мог её оставить.

Я сидел. Кофе остывал. За окном шли люди. Обычные люди. Обычный город.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

Дотти посмотрела на календарь на стене. Потом на меня.

— Тимми пропал четвёртого, — сказала она. — Сегодня седьмое. У тебя три дня.

— До чего?

— До того, как он придёт за Эрин.

Она встала. Подошла к плите. Начала что-то делать — просто чтобы занять руки. Я смотрел на её спину.

— Что мне делать? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Я не знаю, как его остановить. Никто не знает. Но я знаю одно.

— Что?

— Ты должен найти книгу. Ту, которую нашла Сара. Она в доме на болоте. И пока она у него — он сильнее.

— Что в ней?

Дотти повернулась. В её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Страх. Настоящий. Старый. Тот, который она носила в себе шестьдесят лет.

— В ней имена, — сказала она. — Все имена. Тех, кто должен. Тех, кто заплатит. И напротив каждого имени — сумма.

— Какая сумма?

— Количество детей.

Она вытерла руки о фартук.

— У Лоуэллов, — сказала она, — написано «один». Пока что.

Я встал. Я положил деньги на стол. Она не взяла.

— Фрэнк.

— Что.

— Ты хороший человек. Я это знаю. Но хорошие люди не всегда выживают.

— Я не собираюсь выживать, — сказал я. — Я собираюсь спасти дочь.

Она кивнула. Медленно.

— Тогда иди, — сказала она. — И не оборачивайся.

Я вышел на улицу. Солнце садилось. Честерс-Милл готовился ко сну. Обычный город. Обычные люди.

Только теперь я знал, что под этим городом лежит долг. Шестидесятилетний. Кровавый. Детский.

И я знал, что мне нужно идти к мельнице.

Но сначала я должен был кое-что сделать.

Я должен был позвонить жене Ларри Пью и спросить, помнит ли она, как пропала её двоюродная бабушка в шестьдесят первом.

Я должен был найти всех, кто был в списке.

И я должен был найти способ остановить это. До того, как он придёт за Эрин.

Глава 10. То, что сказала Дотти