Не оборачивайся

Глава 14. Мальчик, который не вырос

Я приехал домой к полудню. Усталый. Пустой. Как будто из меня вынули что-то важное и забыли вернуть.

Эрин сидела на кухне. Перед ней стояла тарелка с хлопьями, но она не ела. Она смотрела в окно. На лес.

— Ты нашёл его? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нашёл.

— Он живой?

— Живой.

Она повернулась. Посмотрела на меня. Долго.

— Это не он, — сказала она.

Я замер.

— Что?

— Это не Тимми. Это кто-то другой.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что Тимми не вернулся бы. — Она сказала это спокойно. Как факт. Как будто объясняла, почему не бывает снега в июле. — Он ушёл туда. В лес. К человеку в пальто. Оттуда не возвращаются.

— Эрин.

— Мама говорила.

Я сел напротив неё. Взял её за руку. Рука была холодная.

— Что мама говорила?

Она посмотрела на меня. Глаза были серые. Как у Сары. Как у неба над болотом.

— Она говорила, что если кто-то возвращается — это не он. Это то, что он оставил вместо себя. Она говорила, что они улыбаются. И что они помнят всё. И что они ждут.

— Чего ждут?

— Когда их позовут обратно.

Я отпустил её руку. Я встал. Я подошёл к окну. Посмотрел на лес. Тёмный, густой, бесконечный.

Тимми Роуэн вернулся. Его привезли в больницу в Огасте. Его осмотрели. Всё было нормально. Пульс. Давление. Рефлексы. Он был здоров. Абсолютно здоров.

Линда Роуэн плакала от счастья. Она звонила всем. Она говорила: «Он вернулся. Мой мальчик вернулся». Она не замечала, что он не обнимает её в ответ. Что он не говорит «мама». Что он смотрит в окно и улыбается.

Я замечал.

Я замечал, потому что я видел его глаза. В лесу. Когда он сказал: «Я играл с теми, которые не выросли». Я видел его глаза, и в них не было ничего. Ни страха. Ни радости. Ни облегчения. Только пустота. И что-то ещё. Что-то старое. Что-то, что не могло принадлежать пятилетнему ребёнку.

Я поехал в больницу на следующий день. Один. Дейл отказался. Он сказал: «Я не хочу его видеть». Я не спросил почему. Я знал.

В палате было тихо. Тимми лежал на кровати. Один. Линда вышла за кофе. Он смотрел в потолок. Когда я вошёл, он повернул голову.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

— Как ты?

— Хорошо.

Я сел на стул у кровати. Он смотрел на меня. Спокойно. Без интереса. Как на мебель.

— Тимми, — сказал я. — Ты помнишь, где был?

— Помню.

— Где?

Он улыбнулся. Той же улыбкой. Нормальной. Детской. Неправильной.

— В лесу.

— Что ты там делал?

— Играл.

— Во что?

— В игру.

— Какую игру?

Он повернулся. Посмотрел на меня. Внимательно. Как будто решал, стоит ли говорить. Потом сказал:

— В долг.

У меня пересохло во рту.

— Как играть в долг?

— Один считает. Остальные прячутся. Тот, кого нашли, — платит.

— Кто считает?

— Человек.

— Какой человек?

— Тот, который мокрый.

— Он тебя нашёл?

— Да.

— И ты заплатил?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты нашёл меня первым.

Я молчал. Он смотрел на меня. Улыбался.

— Ты спас меня, — сказал он. — Теперь твой черёд.

— Что?

— Теперь ты должен. — Он повернулся к потолку. — Ты нашёл меня. Ты забрал меня. Теперь ты в игре. Теперь ты платишь.

Я встал. Стул отъехал назад. Я смотрел на мальчика, который лежал на кровати и улыбался. И я понял, что Дейл был прав. Это не Тимми. Это что-то другое. Что-то, что вернулось вместо него.

— Кто ты? — спросил я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня. И в его глазах — серых, как у Сары, — я увидел что-то, чего не видел раньше. Что-то старое. Что-то усталое. Что-то, что ждало шестьдесят лет.

— Я тот, кого ты ищешь, — сказал он.

Я вышел из палаты. Быстро. Почти бегом. Я прошёл мимо Линды, которая возвращалась с кофе. Она улыбнулась мне. Счастливая. Наконец-то счастливая.

— Он поправляется, — сказала она. — Врачи говорят, что он поправляется.

Я кивнул. Я не сказал ей, что её сын — не её сын. Я не сказал ей, что то, что лежит в палате, — это кукла. Оболочка. Пустая.

Я не сказал, потому что она была счастлива. А счастье в этом городе было редкостью. Даже ложное.

Я поехал домой. По дороге я остановился у церкви. Зашёл. Отец Ренни сидел на том же месте. В темноте. Перед алтарём.

— Ты видел его, — сказал он. Не спросил.

— Видел.

— Это не мальчик.

— Я знаю.

— Это он.

— Кто?

— Тот, кого мы отдали. Первый. Тот, кто вернулся и стал считать.

Я сел рядом. В темноте. На скамью.

— Вы знали?

— Догадывался.

— Почему не сказали?

— Потому что не был уверен. Теперь уверен.

— Что это значит?

Он повернулся. В темноте я видел только контур его лица.

— Это значит, что он не просто забирает детей. Он возвращает одного из них. Каждый раз. Чтобы напомнить. Чтобы показать, что он может.

— Зачем?

— Чтобы город боялся. Чтобы город молчал. Чтобы город знал: если вы отдаёте — вы не получаете обратно. Вы получаете то, что он оставил вместо.

Он встал. Подошёл к алтарю. Зажёг свечу. Одну. Маленькую.

— Тимми Роуэн мёртв, — сказал он. — Уже четыре дня. То, что лежит в больнице, — это его оболочка. Она продержится неделю. Может, две. Потом начнёт разлагаться.

— Разлагаться?

— Не физически. — Он повернулся. — Оно начнёт забывать. Сначала — слова. Потом — движения. Потом — форму. К концу месяца от него останется то, что было до него. Пустота.

— И что тогда?

— Тогда он возьмёт другого.

Я закрыл глаза. Я думал о Линде. О женщине, которая сейчас сидит у кровати своего сына и держит его за руку. Которая улыбается. Которая думает, что всё хорошо.

— Мы должны ей сказать.

— Не поможет.

— Она должна знать.

— Знание не спасёт её сына. Оно только убьёт её надежду.

Я открыл глаза. Посмотрел на отца Ренни. На старого человека в пустой церкви. На человека, который двадцать лет молчал и ждал.

— Что мне делать?

Он долго молчал. Потом сказал:

— У тебя остался один день.

— До чего?

— До того, как он придёт за Эрин.

Он подошёл ко мне. Близко. Я чувствовал запах ладана и старой ткани.

— Иди домой, — сказал он. — Собери вещи. Возьми дочь. И уезжай.

— Дорога не пустит.

— Пустит. — Он смотрел на меня. — Если ты возьмёшь книгу.

— Книгу?

— Ту, что в доме на болоте. Ту, что искала Сара. Если ты возьмёшь её — граница откроется. На время. Ты сможешь уехать.

— А он?

— Он придёт за книгой. Но пока книга у тебя — он не тронет Эрин. Он не может. Книга — это его сила. Без неё он никто.

— Тогда почему вы не взяли её?

— Потому что я трус, — сказал он. — Потому что я боялся. Потому что я двадцать лет сижу в этой церкви и жду, когда кто-нибудь другой сделает то, что должен был сделать я.

Он вернулся к алтарю. Потушил свечу.

— Иди, — сказал он. — Сегодня. Не жди утра. Ночью он слабее.

Я вышел из церкви. На улице темнело. Небо было серое. Тучи. Ветер. Пахло дождём.

Я поехал домой. Быстро. Я не знал, сколько у меня времени. Я не знал, что будет ночью. Я знал только, что должен взять Эрин и идти к дому на болоте.

Я должен был найти книгу.

Я должен был спасти свою дочь.

Глава 15. Доктор Пайк

Доктор Пайк жил в старом доме на углу Мейн и Скул-стрит. Дом был большой, двухэтажный, с верандой, которую он никогда не красил. Ему было семьдесят два. Он принимал пациентов до пяти. После пяти он пил.

Я приехал к нему в четыре. Не потому, что хотел. Потому что мне нужно было знать. Я должен был понять, что происходит с Тимми. И, может быть, что происходило с Сарой.

Он открыл дверь. Посмотрел на меня. Не удивился. Как будто ждал.

— Фрэнк, — сказал он. — Заходи.

Я зашёл. В доме пахло пылью и лекарствами. Он провёл меня в кабинет. Тот же кабинет, в котором он двадцать лет принимал пациентов. Тот же стол. Тот же шкаф с картами. Тот же запах.

— Садись, — сказал он. — Кофе?

— Нет.

Он сел напротив. Сложил руки на столе. Посмотрел на меня.

— Ты про Тимми, — сказал он.

— Про Тимми.

— Я его осматривал. Сегодня утром. По просьбе Холланда.

— И?

Он молчал. Смотрел на меня. Потом сказал:

— Он здоров.

— Я знаю. Линда сказала.

— Нет, Фрэнк. — Он наклонился вперёд. — Ты не понимаешь. Он здоров. Абсолютно. Идеально. Как ребёнок, который никогда ничем не болел. Ни простуды. Ни ангины. Ни ветрянки. Ни переломов. Ни аллергии. Ничего.

— Это хорошо.

— Это невозможно.

Я смотрел на него.

— У всех детей есть шрамы, Фрэнк. У всех. Царапины. Синяки. Ссадины. Тимми пропал четыре дня назад. Четыре дня в лесу. Без еды. Без воды. Без одежды. Он должен быть обезвожен. Он должен быть истощён. Он должен быть искусан комарами. У него должно быть хотя бы одна царапина.

— И?

— У него нет ничего. Кожа чистая. Как у младенца. Как у ребёнка, который только что родился.

Он встал. Подошёл к шкафу. Достал папку. Положил на стол. Открыл.

— Это карта Сары, — сказал он.

Я смотрел на бумаги. На записи. На анализы. На заключение.

— Я не хотел тебе показывать, — сказал он. — Два года не хотел. Но сейчас… сейчас я думаю, что ты должен знать.

— Что знать?

— Сара не утонула.

Я молчал.

— В её лёгких была вода. Это правда. Но это была не та вода. Не из болота. Не из реки. Не из крана. Я проверял. Я сравнивал. Это была другая вода. Не из этого места.

— Какая?

— Я не знаю. — Он сел. — Я отправил образцы в Бостон. В лабораторию. Они сказали, что это вода. Но не смогли определить источник. Сказали, что это невозможно. Что такой воды не существует.

— Что это значит?

— Это значит, что Сара утонула в чём-то, что не является водой. Или в чём-то, что является водой, но не отсюда.

Он закрыл папку. Посмотрел на меня.

— Я подписал заключение, потому что не знал, что ещё делать. Я написал «утопление», потому что это было ближе всего. Но я знал, что это ложь. Я знал это тогда. Я знаю это сейчас.

— Почему вы не сказали?

— Кому? — Он посмотрел на меня. — Тебе? Ты бы мне не поверил. Шерифу? Он бы меня уволил. Газете? В этом городе нет газеты.

Он налил себе виски. Прямо в чашку из-под кофе. Выпил. Поморщился.

— Я живу здесь сорок лет, — сказал он. — Я видел многое. Я видел, как люди умирают от рака. От инфаркта. От старости. Я видел, как дети тонут в пруду. Я видел, как мужчины вешаются в гараже. Я видел всё.

Он посмотрел на меня.

— Но я никогда не видел, чтобы человек утонул в поле. И я никогда не видел, чтобы ребёнок вернулся из леса без единой царапины.

— Что вы предлагаете?

Он отставил чашку. Посмотрел на меня. Долго.

— Я предлагаю тебе уехать, — сказал он. — Сегодня. Взять Эрин. И уехать.

— Дорога не пустит.

— Я знаю. — Он кивнул. — Я пробовал. В восемьдесят первом. После того, как вернулся тот мальчик. Я собрал вещи. Я сел в машину. Я доехал до границы города. И оказался на том же месте, откуда выехал.

— Почему вы не сказали никому?

— Потому что никто не поверил бы.

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. На город. На лес за городом.

— Есть только один способ, — сказал он. — Книга. Если взять книгу — граница откроется.

— Отец Ренни сказал то же самое.

— Отец Ренни знает больше, чем говорит.

— Он говорит, что он трус.

— Он не трус. — Доктор Пайк повернулся. — Он человек, который сделал выбор. И живёт с ним двадцать лет.

— Какой выбор?

— Он мог остановить это. В шестьдесят первом. Он знал, что происходит. Он видел, как дети уходят. Он мог закричать. Мог позвать на помощь. Мог побежать за ними. Он не сделал ничего.

— Ему было двадцать два.

— Мне было двенадцать, — сказал доктор Пайк. — Я жил на Черч-стрит. Я видел, как они шли. Девять детей. Они держались за руки. Они пели.

— Пели?

— Ту же песню, которую ты слышал в лесу. Про папу, который вернётся из тьмы.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на меня.

— Я не знаю, что делать, Фрэнк. Я старый. Я устал. Я всю жизнь молчал. Как все. Но я не хочу молчать, когда умру.

Он достал из ящика стола конверт. Протянул мне.

— Что это?

— Всё, что я знаю. Записи. Анализы. Карты. Всё, что я собрал за сорок лет. Если ты найдёшь способ — используй.

Я взял конверт. Тяжёлый. Толстый.

— Почему вы мне это даёте?

— Потому что ты — Лоуэлл, — сказал он. — И потому что у тебя есть дочь. И потому что я не хочу, чтобы она стала следующим именем в книге.

Я встал. Я положил конверт в карман. Я посмотрел на доктора Пайка. На старого человека, который сидел за столом и смотрел на меня усталыми глазами.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. — Он налил себе ещё виски. — Просто уезжай. И не возвращайся.

Я вышел. На улице темнело. Я сел в машину. Положил конверт на пассажирское сиденье. Завёл двигатель.

Я поехал домой.

Эрин ждала меня на крыльце. Она сидела на ступеньках, в куртке, с рюкзаком на коленях.

— Я собрала вещи, — сказала она.

— Что?

— Ты сказал, что мы уезжаем. — Она встала. — Я собрала вещи.

Я смотрел на неё. На свою дочь. На девятилетнюю девочку с рюкзаком, которая знала больше, чем должна была знать.

— Мы не уезжаем, — сказал я. — Пока.

— Почему?

— Потому что нам нужно кое-что сделать.

— Что?

— Найти книгу.

Она кивнула. Как будто ждала этого. Как будто знала.

— Я готова, — сказала она.

— Ты не идёшь.

— Пап.

— Нет, Эрин. — Я подошёл. Взял её за руки. — Ты останешься здесь. С Мэйбл. Запорошь дверь. Не откроешь никому.

— А если придёт он?

— Он не придёт. Пока книга у меня — он не тронет тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказали.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты вернёшься.

Это был не вопрос.

— Вернусь, — сказал я.

Я обнял её. Крепко. Так крепко, как только мог. Я чувствовал её тепло. Её дыхание. Её сердце, которое билось быстро-быстро, как у птицы.

Я отпустил её. Посмотрел в глаза.

— Иди в дом, — сказал я. — Запрись.

Она пошла. На пороге обернулась.

— Пап.

— Что.

— Он тебя обманет. — Она сказала это спокойно. Как факт. — Он всегда обманывает. Не верь ему.

Я кивнул. Она закрыла дверь. Я услышал, как щёлкнул замок.

Я пошёл к машине. Открыл багажник. Достал ружьё. Проверил патроны. Зарядил.

Потом сел за руль. Завёл двигатель. Посмотрел на дом. На окно Эрин. Свет горел. Она была там. В безопасности. Пока.

Я поехал к мельнице.

Ночь была тёмная. Луны не было. Только звёзды — холодные, далёкие, равнодушные.

Я ехал по лесовозной дороге. Медленно. Фары выхватывали из темноты деревья. Они стояли по обе стороны, как стражи. Как свидетели.

Я думал о Саре. О том, как она шла этой дорогой. О том, что она чувствовала. О том, что она думала.

Я думал об Эрин. О том, что она сидит дома. О том, что она заперлась. О том, что она ждёт.

Я думал о книге. О том, что она лежит в доме на болоте. О том, что она открыта. О том, что в ней написано «один».

Я доехал до конца дороги. Дальше была только тропа. Я вышел из машины. Взял ружьё. Пошёл пешком.

Лес был тихий. Слишком тихий. Как тогда. Как в тот день, когда я нашёл ботинок.

Я шёл по тропе. Мимо развилки. Мимо места, где нашёл Тимми. Дальше. Глубже.

Я вышел к болоту. Оно было чёрное. Как смола. Как ночь. Как что-то, что не является водой.

За болотом стоял дом.

Я видел его раньше. Издалека. Но никогда не подходил. Старый. Деревянный. С провалившейся крышей. С окнами, которые смотрели, как глаза.

В одном окне горел свет.

Я пошёл к дому. Ноги вязли в мокрой земле. Пахло гнилью. Пахло мокрой шерстью. Пахло ржавчиной.

Я подошёл к крыльцу. Ступени скрипели. Дверь была открыта.

Я вошёл.

Внутри было пусто. Стол. Стул. Кровать в углу. И на столе — книга.

Она лежала открытая. Кожаный переплёт. Пожелтевшие страницы. Я подошёл. Посмотрел.

На странице были имена. Много имён. Столбцы. Даты. Цифры.

Я нашёл Лоуэллов. Анна. Пять лет. 1961. Сара. Тридцать четыре. 2019. И ниже — пустая строка. С именем, которое ещё не было написано.

Эрин.

Я закрыл книгу. Взял её. Она была холодная. Тяжёлая. Как будто внутри был не бумага, а что-то другое.

Я повернулся. И увидел его.

Он стоял в дверях. Мокрый. В пальто. В шляпе. С лицом, которое я не мог разглядеть.

— Ты пришёл, — сказал он.

Голос был тихий. Спокойный. Как у человека, который ждал долго и наконец дождался.

— Я пришёл, — сказал я.

— За книгой?

— За дочерью.

Он улыбнулся. Я не видел улыбку, но я её почувствовал.

— Она не здесь, — сказал он.

— Я знаю. Она дома. И ты её не тронешь.

— Почему?

— Потому что книга у меня.

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Ты умнее, чем я думал.

— Я не умный. Я просто отец.

Он сделал шаг вперёд. Я отступил. Он остановился.

— Ты знаешь, что это не сработает, — сказал он. — Ты не можешь держать её вечно. Ты не можешь уехать. Ты не можешь спрятаться. Рано или поздно я приду.

— Тогда приди.

Он засмеялся. Тихо. Без веселья.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я не враг. Я не зло. Я — долг. Я — то, что вы создали. Вы подписали. Вы согласились. Вы отдали детей. Я просто собираю.

— Ты убиваешь детей.

— Я забираю то, что мне должны.

— Это одно и то же.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Он сделал ещё шаг. Я поднял ружьё.

— Не подходи.

Он остановился. Посмотрел на ружьё. Потом на меня.

— Ты не выстрелишь, — сказал он.

— Проверь.

Он смотрел на меня. Долго. Я чувствовал его взгляд. Холодный. Как вода в марте. Как то, что нашло Сару.

— Хорошо, — сказал он. — Ты можешь идти. Сегодня. С книгой. Но знай: каждый день, что книга у тебя, — это день, когда я не беру твою дочь. Ты можешь бежать. Ты можешь прятаться. Ты можешь держать её год. Два. Десять. Но в конце — я приду. И тогда я возьму не одного. Я возьму всех.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что долг растёт. Как проценты. Чем дольше ты не платишь — тем больше я беру. Сейчас я должен одного. Через год — двоих. Через два — четверых. Ты хочешь этого?

Я молчал.

— Отдай книгу, — сказал он. — И я уйду. Я не трону Эрин. Я не трону никого. В этот раз.

— Ты лжёшь.

— Я никогда не лгу. Я просто не говорю всей правды.

Он стоял. Ждал. Я стоял. Держал книгу. Держал ружьё.

Я думал об Эрин. О Саре. О Тимми. О девяти детях, которые шли в лес и пели.

Я думал о том, что сказал доктор Пайк. Что сказал отец Ренни. Что сказала Дотти.

Я думал о том, что если я отдам книгу — он уйдёт. Сегодня. Может, завтра. Может, на год.

Но он вернётся.

Он всегда возвращается.

Я опустил ружьё. Я посмотрел на него. На человека в мокром пальто. На того, кто был долгом. Кто был книгой. Кто был тем, что мы создали.

— Нет, — сказал я.

Он молчал.

— Я не отдам книгу, — сказал я. — Я не отдам дочь. Я не отдам никого. Я найду способ. Я остановлю тебя.

Он смотрел на меня. Долго. Потом сказал: