Не оборачивайся

Глава 11. Отец Ренни

Церковь Святого Андрея стояла на холме в конце Черч-стрит. Белая, деревянная, с острым шпилем, который было видно из любой точки города. Когда-то она была центром Честерс-Милла — по воскресеньям сюда шли все, от мэра до последнего работяги. Теперь она стояла пустая. Двери закрыты. Краска облупилась. Крыльцо провалилось в двух местах.

Я не был здесь двадцать лет. Сара хотела венчаться, но я сказал, что не верю. Она не спорила. Мы расписались в мэрии, и потом пошли в закусочную Дотти, и ели блины, и смеялись, и были счастливы.

Теперь я поднимался по ступеням, которые скрипели под ногами, и думал: почему я никогда не заходил сюда? Почему я проходил мимо двадцать лет и даже не смотрел в сторону?

Я не постучал. Дотти сказала не стучать.

Дверь открылась легко. Петли не скрипнули. Внутри было темно, но не холодно. Пахло воском и старой бумагой. Свечи горели у алтаря — три штуки, маленькие, жёлтые. Кто-то их зажигал. Недавно.

Отец Ренни сидел в первом ряду. Спиной ко мне. В чёрной рубашке без воротника, в старых брюках, в ботинках, которые видели лучшие дни. Он не обернулся.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он.

Я остановился. Я не сказал ни слова. Я просто стоял и смотрел на его спину.

— Садись, — сказал он. — Или стой. Как хочешь. Я не служу уже двадцать лет. Я не могу тебя благословить. Я не могу тебя отпустить с миром. Я могу только говорить.

Я сел во второй ряд. Между нами было пустое пространство — три шага, которые казались милями.

— Вы знаете, кто я?

— Ты сын Рут Лоуэлл. Ты муж Сары. Ты отец Эрин. Ты тот, кто нашёл ботинок.

Он повернулся. Медленно. Лицо у него было старое, серое, изрезанное морщинами. Глаза — светлые, почти прозрачные, как у человека, который давно перестал смотреть на мир.

— Я знаю про тебя всё, Фрэнк. Я крестил тебя. Я крестил Сару. Я хотел крестить Эрин, но ты не пришёл.

— Я не верю.

— Я знаю. Но это не имеет значения.

Он встал. Подошёл к алтарю. Поправил свечи. Одна из них погасла. Он зажёг её снова — спичкой, дрожащими руками.

— Ты был у Дотти, — сказал он. Не спросил.

— Был.

— Она рассказала тебе про мельницу.

— Рассказала.

— И про нас.

— Про вас — нет.

Он усмехнулся. Без веселья. Горько.

— Я был там, — сказал он. — В ту ночь. Я был молод. Мне было двадцать два. Я был сыном человека, который владел половиной города. Я стоял рядом с отцом и смотрел, как двенадцать человек решают, кого отдать.

— И вы ничего не сделали.

— Я ничего не сделал.

— Почему?

Он повернулся. Глаза у него были сухие. Руки дрожали.

— Потому что мне было двадцать два. Потому что я был трус. Потому что я верил отцу, когда он говорил, что иначе город умрёт. Потому что я думал, что если я не буду смотреть, то ничего не произойдёт.

— Но произошло.

— Произошло.

Он сел на ступеньку перед алтарём. Обхватил голову руками. Я смотрел на него — старого человека в пустой церкви, который двадцать лет молчал и ждал.

— Я видел, как они уходили, — сказал он. — Девять детей. Они шли в лес. Они держались за руки. Они не плакали. Они шли, как будто знали, куда идут.

— Кто их вёл?

— Он.

— Человек в мокром пальто?

— Он не был мокрым тогда. Тогда он был просто человеком. В пальто. В шляпе. Он стоял у мельницы и ждал. И дети шли к нему. И когда они подошли, он открыл книгу и начал писать.

— Что он писал?

— Их имена. Напротив каждого имени — сумму. Один ребёнок. Два. Три. Чем больше семья была должна, тем больше детей.

— А потом?

— Потом он закрыл книгу. И дети исчезли. Просто исчезли. Не ушли в лес. Не растворились. Просто — раз, и нет. Как будто их никогда не было.

Он поднял голову. Посмотрел на меня.

— Я стоял в двадцати шагах. Я видел всё. Я слышал всё. И я ничего не сделал.

— Вы были молоды.

— Я был трус.

— Все были трусами.

— Это не оправдание.

Он встал. Подошёл ко мне. Сел рядом — в том же ряду, в полуметре. Я чувствовал запах старой ткани и ладана.

— Ты хочешь знать, как остановить его, — сказал он.

— Да.

— Я не знаю.

Я смотрел на него.

— Я двадцать лет искал ответ, — сказал он. — Я читал книги. Я молился. Я постился. Я спрашивал у людей, которые знают больше меня. Никто не знает.

— Тогда зачем вы здесь?

— Потому что я жду.

— Чего?

— Своего срока.

Он посмотрел на алтарь. На свечи. На крест, который висел над ним — старый, деревянный, потемневший от времени.

— В шестьдесят первом у меня была сестра. Её не тронули. Я думал, что мы откупились. Что долг закрыт. Но он не закрыт. Он никогда не закрывается. Он только откладывается.

— Что вы имеете в виду?

— Каждые двадцать лет он приходит снова. В восемьдесят первом он вернул одного мальчика. В две тысячи первом он взял двух девочек. В этом году он пришёл за твоей дочерью.

— Почему за Эрин?

— Потому что она — Лоуэлл. Потому что твоя мать подписала. Потому что долг переходит по крови.

— Что если я откажусь?

— Он возьмёт её силой.

— Что если я убью его?

Отец Ренни засмеялся. Тихо. Без радости.

— Его нельзя убить. Он не живой. Он не мёртвый. Он — тот, кто считает. Он — книга. Пока книга существует — он существует.

— Значит, нужно уничтожить книгу.

— Книгу нельзя уничтожить. Она не горит. Она не тонет. Она не рвётся. Я пробовал.

— Что?

— В восемьдесят первом я нашёл её. В доме на болоте. Я взял её. Я пытался сжечь. Она не горела. Я пытался разорвать. Страницы не рвались. Я бросил её в болото. Она вернулась на стол.

Он посмотрел на меня.

— Единственный способ — это заплатить. Или не платить. Но если не платить — он будет брать, пока не получит своё.

— Сколько?

— В книге написано «один». Один ребёнок от Лоуэллов. Твоя мать отдала сестру. Долг закрыт. Но Сара попыталась вмешаться. Она нарушила равновесие. Теперь долг снова открыт.

— И что мне делать?

Отец Ренни долго молчал. Потом сказал:

— Есть одна вещь.

— Какая?

— Ты можешь пойти к нему. Не как жертва. Не как должник. Как равный. Ты можешь предложить ему себя.

— Он не возьмёт взрослого.

— Не возьмёт. Но он может заключить сделку.

— Какую?

— Твою жизнь за жизнь твоей дочери. Не сейчас. Позже. Когда она вырастет. Когда у неё будут свои дети. Ты можешь отдать ему свой род. Всё, что осталось от Лоуэллов. Всё, что будет. Взамен — он отпустит Эрин. Сейчас.

Я смотрел на него.

— Вы предлагаете мне продать мою кровь.

— Я предлагаю тебе выбор. У тебя его нет. Но ты можешь его создать.

Он встал. Пошёл к алтарю. Погасил свечи — одну за другой. Церковь погрузилась в темноту. Только свет из окна — серый, октябрьский.

— Иди домой, Фрэнк, — сказал он. — Подумай. У тебя два дня.

— А вы?

— Я буду здесь. Я всегда здесь.

Я вышел из церкви. Ноги были ватные. Голова — пустая. Я стоял на крыльце и смотрел на город. На дома. На людей. На лес за домами — тёмный, густой, бесконечный.

Я думал о том, что сказал отец Ренни. О том, что можно продать свой род. О том, что можно отдать будущее, чтобы спасти настоящее.

Я думал о Саре. О том, что она пыталась сделать то же самое. О том, что она умерла, потому что он не принял.

Я думал об Эрин. О том, что она сидит дома и читает книгу. О том, что через два дня он придёт.

Я пошёл домой.

По дороге я увидел бензоколонку. Старую, захудалую, с одной колонкой и вывеской, которая мигала. У колонки стоял пикап Дейла Холланда. Сам Дейл сидел на капоте. С бутылкой. Пьяный.

Я подошёл.

Глава 12. Исповедь на бензоколонке

— Фрэнк, — сказал Дейл, когда я подошёл. — Садись. Выпей.

— Я за рулём.

— Ты пешком.

— Тогда тем более.

Он засмеялся. Пьяно. Горлом. Он был не просто пьян — он был в том состоянии, когда человек уже не помнит, зачем начал, и не может остановиться.

Я сел на капот рядом с ним. Он протянул бутылку. Я взял. Отпил. Виски обжёг горло. Я вернул бутылку.

Мы сидели молча. Смотрели на дорогу. Мимо проехала машина — одна, за десять минут. Потом ещё одна. Город засыпал.

— Ты был у Ренни, — сказал Дейл.

— Был.

— Что он сказал?

— Что ты знаешь.

Дейл кивнул. Медленно. Как будто ждал этого.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

— Почему ты молчал?

— Почему все молчат? — Он отпил. — Потому что страшно. Потому что если скажешь — придёт. Потому что если будешь молчать — может, пронесёт.

— Пронесло?

Он засмеялся. Горько.

— Моему брату было семь. Томас. Он любил бейсбол. У него была перчатка, которую отец привёз из Бостона. Он спал с ней. Он хотел играть за «Ред Сокс». Он собирал карточки. У него было триста карточек.

— Дейл.

— Я помню его лицо, — сказал он. — Мне было четыре. Я помню, как он уходил. Он сказал: «Я скоро вернусь, Дейл. Я принесу тебе конфету». Он всегда приносил мне конфеты. Он был хороший. Он был лучше меня.

— Что случилось?

— Он ушёл в лес. С остальными. Они все ушли в лес. И не вернулись.

— Почему ты не сказал?

— Кому? — Он посмотрел на меня. Глаза были красные, мокрые. — Матери? Она знала. Отцу? Он был одним из двенадцати. Мэру? Это был мой отец. Шерифу? Шерифом был мой дядя.

Он отпил ещё.

— Я вырос в этом городе. Я знал всех. Я знал, кто отдал детей. Я знал, кто молчал. Я знал, что если я открою рот — я потеряю всё. Работу. Дом. Семью. Жизнь.

— И ты молчал.

— Я молчал шестьдесят лет.

— А теперь?

— А теперь я шериф. — Он выпрямился. Насколько мог. — И я не знаю, что делать.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше. Не страх. Не вину. Отчаяние.

— Я хочу помочь, Фрэнк. Я хочу остановить это. Но я не знаю как.

— Ты знаешь про книгу?

— Знаю.

— Где она?

— В доме на болоте. Там, где жил старик Гарденер. До того, как его дочь пропала. После этого он уехал. Дом стоит пустой шестьдесят лет.

— Ты был там?

— Один раз. В восемьдесят первом. Я ходил туда с ружьём. Я думал, что смогу его убить.

— И?

— Я не смог войти. — Он опустил голову. — Я стоял на крыльце. Дверь была открыта. Внутри горел свет. Я слышал, как он пишет. Перо по бумаге. Скрип. Скрип. Скрип.

— Ты вошёл?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я услышал голос. — Он посмотрел на меня. — Голос моего брата. Он сказал: «Дейл, не входи. Ты ещё не готов».

Я молчал.

— Я стоял на крыльце три часа. Я слушал, как он пишет. Потом свет погас. Я ушёл. Я не вернулся.

Он допил бутылку. Бросил её в кусты. Стекло звякнуло.

— Ты пойдёшь? — спросил он.

— Пойду.

— Когда?

— Завтра.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Я пойду с тобой.

— Ты не обязан.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня. — Но я должен. Я шестьдесят лет должен.

Он слез с капота. Покачнулся. Устоял. Посмотрел на меня.

— Завтра в шесть утра. У поворота на лесовозную дорогу.

— Хорошо.

— И Фрэнк.

— Что.

— Если мы не вернёмся — скажи Линде, что я старался.

Он пошёл к своей машине. Сел за руль. Завёл двигатель. Уехал — медленно, виляя, но не так сильно, чтобы я стал его останавливать.

Я стоял у бензоколонки. Смотрел, как его задние фары исчезают за поворотом. Потом пошёл домой.

Эрин спала. Я зашёл в её комнату. Она лежала на боку, подтянув колени к груди. Дышала ровно. Я стоял в дверях и смотрел на неё.

Я думал о том, что сказал отец Ренни. О том, что сказал Дейл. О том, что мне нужно идти к мельнице. К дому на болоте. К нему.

Я не знал, что будет завтра.

Я знал только, что не отдам её. Никому. Никогда.

Я закрыл дверь. Пошёл в гараж. Открыл ящик. Достал ботинок. Посмотрел на него. Красный. Маленький. С белой полосой.

Я положил его в карман куртки.

Завтра я верну его хозяину.

Глава 13. Возвращение

Я не спал.

Ночь тянулась, как старая плёнка, которую кто-то забыл выключить. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал дом. Дом скрипел. Дом вздыхал. Дом говорил со мной на языке, который я не понимал.

Мэйбл спала у двери. Она не подходила ко мне. Она вообще не заходила в спальню с того вечера, как я принёс ботинок. Просто лежала в коридоре, мордой к выходу, как будто ждала, что кто-то войдёт. Или выйдет.

В пять утра я встал. Сварил кофе. Выпил стоя, у окна. На улице было темно. Фонарь у почты всё ещё мигал. Дождь не шёл, но воздух был мокрый, тяжёлый, как перед грозой.

Я проверил Эрин. Она спала. Я постоял в дверях, слушая её дыхание. Потом закрыл дверь. Тихо. Как будто боялся, что она проснётся и спросит, куда я иду.

Я не знал, что ответить.

В гараже я достал ботинок. Он лежал в ящике, завёрнутый в старую тряпку. Сухой. Холодный. Я взял его. Положил в карман куртки. Потом достал ружьё — старое, отцовское, дробовик двенадцатого калибра. Проверил патроны. Зарядил. Положил в машину.

Я не думал, что ружьё поможет. Но я чувствовал себя лучше с ним. Как будто можно было выстрелить в то, чего не существовало.

В пять сорок я выехал. Дорога была пустая. Город спал. Я проехал мимо закусочной Дотти — свет не горел. Мимо библиотеки — миссис Пенниуорт ещё не пришла. Мимо церкви — отец Ренни, наверное, сидел там, в темноте, и ждал.

Я свернул на лесовозную дорогу. Припарковался у поворота. Выключил двигатель. Стало тихо. Слишком тихо. Как в лесу, когда Мэйбл остановилась и зарычала.

Дейл уже ждал. Его пикап стоял в двадцати метрах. Он курил, прислонившись к капоту. Увидев меня, выбросил сигарету, растоптал.

— Ты вовремя, — сказал он.

— Ты тоже.

Он выглядел лучше, чем вчера. Не пьяный. Собранный. В форме. С ружьём в чехле за спиной. Как шериф. Как человек, который знает, что делает.

— Пошли? — спросил он.

— Пошли.

Мы вошли в лес. Тропа была старая, заросшая, но ещё читаемая. Дейл шёл первым. Я — за ним. Мы не разговаривали. В лесу не разговаривают. В лесу слушают.

Через полчаса мы вышли к развилке. Та самая развилка, где Мэйбл остановилась. Где я нашёл ботинок. Где кто-то пел про папу, который вернётся из тьмы.

Я остановился. Дейл тоже.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь.

Он посмотрел на лес. Долго. Потом сказал:

— Дальше я не ходил. В восемьдесят первом. Я стоял здесь.

— И слушал, как он пишет.

— Да.

Мы пошли дальше. Тропа стала хуже. Папоротники выше. Ветки ниже. Свет тусклее. Лес сжимался вокруг нас, как кулак.

Ещё через двадцать минут я увидел красное.

Оно лежало на тропе. Прямо посередине. Второй ботинок. Пара к тому, что был у меня в кармане. Красный, с белой полосой. Маленький. Носком к нам.

— Стой, — сказал Дейл.

Я остановился.

— Это его.

— Я знаю.

— Тимми. Это его ботинок.

— Я знаю, Дейл.

— Значит, он рядом.