Севастопольский подземник: Выход наверх

Я протянул ему вчерашний карандаш.

— Твой. Спасибо.

— У меня этот есть, ваше благородие.

— Пусть будет два. Сегодня понадобятся.

Платонов поглядел на дощечку, на меня и ничего не сказал. Вчера вечером, когда я велел Егору взять бумагу и записывать всё, что увидим, он тоже промолчал, только почесал бороду своим негнущимся пальцем. Я понимал, о чём он молчит: полдня трёх человек на ползанье, а с бумаги под землёй толку как с прошлогоднего снега.

— Пошли, — сказал я. — Платонов первый. Я за ним. Егор последний.

Ход начинался низко. Выпрямиться в нём было нельзя: доски обшивки висели над затылком, стены сжимали плечи. Платонов полз на коленях и локтях, держа фонарь перед собой, и его спина загораживала половину света. Я полз следом, опираясь на левый локоть. Правая рука висела, и при каждом движении плечо напоминало о себе, тупо и настойчиво, будто кто-то стучал изнутри.

Пахло мокрой глиной и свечным салом. Рамы стояли часто, обшивка между ними была тёмная, влажная, местами с белыми пятнами плесени. Я трогал каждую раму, мимо которой полз: стучал костяшками, смотрел на стыки. Дерево отвечало глухо и плотно. Сверху не капало. Пламя в фонаре стояло спокойно.

Первый прямой отрезок кончился нишей, где ход поворачивал. В нише можно было сесть, согнувшись, и развернуться. Над ней в доску был вбит железный крюк для фонаря, а сама доска закоптилась до черноты. В нише валялись кирки и ведро, брошенные в ту ночь, когда ухнуло. В правой стенке ниши темнело устье, заложенное поперёк двумя жердями. Чуть ближе к выходу, сбоку, чернело ещё одно отверстие — ниже и уже основного хода.

— Ближний рукав, — сказал Платонов про низкое отверстие. — А за жердями — сухой. Его когда-то от ниши к развилке вели. Им не ходят.

— Ближний посмотрим на обратном пути. Сухой — не сегодня.

За поворотом ход шёл дальше, такой же тесный. Мы ползли долго. Я не считал рамы, но к концу колени горели, а под ногтями набилась глина. Ближе к концу, по левую руку, открылось ещё одно отверстие. В него глядела сломанная стойка, расщеплённая наискось, и излом белел свежо, будто её переломили вчера.

— Поперечина, — сказал Платонов. — К рукаву ведёт. Туда сейчас не лазят.

Ход упёрся в развилку. Отсюда расходились три чёрных рта: справа — пошире, слева — два узких и низких, почти рядом. Платонов остановился и поставил фонарь.

— Справа — тот же сухой рукав, другим концом, — сказал он. — Слева — слуховые. Старое и боковое. — Он помолчал. — Туда сегодня?

— Нет. Сперва обратная дорога.

Он кивнул, как мне показалось, с облегчением.

Поперечину мы осмотрели с этого конца, сколько было видно при свете. Рамы в ней сели, верхняк одной провис дугой, под ним лежала куча сырой земли. Пролезть было можно, если ползти на животе и не задевать. Только всё это держалось уже не на дереве, а на привычке земли стоять на месте. Такие места я знал: они стоят месяц, стоят год, а потом оседают от шагов в соседней выработке.

— Сюда никого, — сказал я. — Пока не поменяем дерево.

— Её и не берут, ваше благородие.

— Новенький возьмёт. В темноте она похожа на ход.

Платонов промолчал.

Назад поползли в обратном порядке: Егор теперь был первым, Платонов замыкал, и свет оказался у меня за спиной. Ближний рукав осмотрели, вернувшись к нише. Он был ниже основного хода, туда приходилось ползти почти на животе. В дальнем его конце, там, где он упирался в поперечину, сверху сочилась вода, и одна рама треснула вдоль. Егор тащил за собой дощечку и на каждом привале что-то черкал углём, держа лист на колене.

У ниши я сел и прислонился к стенке. Плечо гудело. Платонов уселся напротив, поджав ноги, фонарь повесил на крюк.

— Платонов. Вот пришлют тебе завтра нового человека, который тут ни разу не был. Как он отсюда выйдет?

— За знающим.

— А если знающий впереди, с работой, а этому надо назад?

— Ему растолкуют. От развилки до ниши всё прямо, у ниши направо, в рукав не лезть. — Он пожал плечами. — Кто растолковал, тот и отвечает.

— А если он у ниши забудет, направо или налево?

— Тогда сидит и ждёт. Сидит, пока кто знающий не подползёт.

— А за ним?

— А за ним тоже ждут. — Платонов помолчал. — Тут ведь, ваше благородие, двое не разойдутся. Полезет не туда — всем, кто сзади, пятиться. Вот и заведено: не знаешь — сиди. И люди у нас меняются. Сегодня мои, завтра пришлют из другой роты, послезавтра матросов. Каждому не нарисуешь.

Вызова в его голосе не было. Привычка была толковая. Она держалась на том, что знающий всегда рядом. Только вчера знающий лежал без памяти у входа, а другой сидел в укрытии со сломанной ногой.

— Каждому не нарисуешь, — согласился я. — А одну дощечку на всех — можно.

— Дощечку?

— Вот эту. — Я кивнул на Егора. — Не весь ход, а то, что новенький увидит сам, когда поползёт назад. Вот хоть этот крюк. Повесим у входа: перед тем как лезть, каждый посмотрит. И с собой брать.

Платонов посмотрел на крюк, потом на Егора, который замер с углём в руке.

— А толк?

— Проверим. Пусть по ней выйдет человек, который со мной сегодня не ходил. Выйдет сам — оставим. Не выйдет — я тебе полдня должен.

Платонов подумал. Видно было, как он прикидывает в уме, кого не жалко отдать на эти полдня.

— Белов, — сказал он наконец. — Он тут бывал, только всё за другими. Сам не водил.

— Годится.

— Я его до развилки доведу. Обратно пусть сам. А я за ним, и слова не скажу. — Он почесал бороду. — Только в поперечину полезет — за ноги вытащу. Тут уж не обессудьте.

— Вытаскивай.

Мы выбрались наружу. Свет у выхода показался ослепительным, хотя небо было всё то же, мутное, с мелким снегом. Платонов сразу ушёл за стенку к своим, на ходу вытирая колени.

Во дворе было сыро. Кузьма с двумя людьми таскал под навес доски, Мохов разбирал у ворот какой-то мешок. Я сел на чурбак у пристройки, Егор встал передо мной, держа дощечку обеими руками.

— Можно показать, ваше благородие?

— Показывай.

Он положил дощечку мне на колени. За обход он успел многое. Ход был проведён двумя аккуратными линиями от входа до развилки, у входа нарисована дверца с косяками. Ниша — полукругом. Рукав — пунктиром. Поперечина — тоже. От ниши к развилке, в обход хода, тянулась ещё одна линия — сухой рукав, а за развилкой слуховые ветки уходили далеко вверх, каждая с маленькой стрелкой на конце. Сверху, с завитушками, было выведено: «Нижній ходъ».

— Красиво, — сказал я. — Теперь скажи: вот лежит человек у ниши, носом в глину, свеча у него в руке. Откуда он узнает, где сворачивать?

— Так вот же. — Егор ткнул углём в полукруг. — Ниша. Тут поворот.

— Он сверху на ход не смотрит. Он внутри ползёт. Нишу он увидит, а что направо, что налево? Он ведь назад ползёт, у него право и лево поменялись.

Егор открыл рот и закрыл.

— Что он видит у ниши? Ты сам там сидел.

— Крюк, — медленно сказал Егор. — Крюк вбит. И доска над нишей вся чёрная, копчёная. — Он заговорил быстрее, но уже не сбиваясь. — А в нише сухой рукав жердями заложен. А ближний ниже хода, туда пригнуться надо, и стойка у него справа кривая. А у поперечины излом белый, его издалека видать, когда свеча с той стороны.

— Вот это и рисуй. Не ход сверху, а что он увидит. Крюк, копоть, излом. И с той стороны, откуда он ползёт.

— От развилки?

— От развилки к выходу. Стрелки — к выходу.

Он уставился в лист. Потом провёл пальцем по линии сухого рукава и дальше, по слуховым веткам.

— А это оставить?

— Ты там был?

— Нет, ваше благородие. — Уши у него покраснели, особенно левое. — Платонов сказал, что сухой до развилки идёт. А слуховые я так, на глаз.

— Белов по твоему рисунку пойдёт. Увидит у ниши дорогу в обход — полезет по ней. Что там, мы с тобой не знаем. Тут решай сам.

— Уберу, — сказал Егор. — Где устье видел, там оставлю. С крестом, и дальше ничего.

Он стёр ладонью половину листа, подумал и перевернул его чистой стороной. Пальцы у него были чёрные от угля.

— Ваше благородие, а подробнее надо? Где какая рама, шаги проставить? Я могу, я помню, где они.

Мне хотелось взять у него уголь и нарисовать самому: я знал, как это делается, видел такие схемы тысячу раз, и рука уже тянулась. Я сунул руку в карман шинели.

— Человек должен с этой дощечкой от развилки доползти до выхода и ни разу не остановиться подумать. Что ему для этого нужно — рисуй. Что не нужно — мешает.

Егор сел на землю рядом с чурбаком, положил дощечку на колени и начал заново.

Я не смотрел ему через плечо. Смотрел, как Кузьма под навесом выбирает доску, переворачивает её, глядит вдоль на свет и откладывает, а следующую берёт. Как Мохов у ворот вытряхивает мешок. Из-под навеса пахло свежим деревом.

Через какое-то время Егор протянул мне дощечку. Подписи сверху больше не было. Ход шёл одной толстой линией, без дверцы и полукругов. Развилка была у верхнего края листа, от неё отходили три коротких обрубка с крестами, а вниз, к выходу, бежали стрелки. Поперечина — такой же обрубок с крестом, а у креста нарисована сломанная палка с белым концом: Егор оставил на этом месте чистую бумагу, обведя излом углём. У ниши — крюк и закрашенный чёрным прямоугольник. По обе стороны от линии — ещё два креста: сухой рукав в самой нише, ближний пониже. Дорога без креста оставалась одна. Внизу — выход, и над ним маленькое солнце в три луча.

— Солнце зачем? — спросил я.

Егор смутился.

— Чтоб видно было, что тут наверх.

— Пусть будет.

Он забрал дощечку и долго держал её перед собой, разглядывая, будто проверял, всё ли на месте.

Пока он рисовал, люди Платонова из рук в руки передали наружу инструмент, брошенный в нише в ту ночь. Ход должен был быть пустым. Платонов пришёл во двор с Беловым и забрал у Егора дощечку.

— По ней? — спросил Белов, глядя на лист и не беря его.

— По ней, — сказал Платонов. — Я тебя до развилки доведу. Оттуда ты первый. Я за тобой.

Белов перевёл взгляд с Платонова на меня, потом обратно. Лоб у него собрался морщинами.

— Я впереди?

— Ты.

— А ежели...

— А ежели — я за тобой, — повторил Платонов и сунул ему дощечку.

Белов взял её, осмотрел со всех сторон, словно искал, где у неё подвох, и сунул за пазуху, поверх шарфа.

Они ушли к входу. Мы с Егором пошли следом и остались у фонаря.

Ждать пришлось долго. Сначала из хода доносилось шарканье, глухое, как из-под пола, потом стихло совсем: они ушли за поворот. Егор сел на корточки рядом с Анисимовым и через минуту вскочил, заглядывая в темноту. Анисимов покосился на него и подвинул ему пустой ящик.

Я не стал сидеть. Плечо всё равно не давало устроиться. Осмотрел раму входа: косяки стояли крепко, верхняя перекладина была старая, с трещиной, но трещина сухая и давняя. Обошёл площадку, постучал по стенке из мешков, посмотрел, куда уходит вода с площадки: в правый угол, к заколоченному укрытию. Это надо было запомнить. Потом постоял у самого укрытия, глядя на доски крест-накрест.

— Ваше благородие, — сказал Егор, — а если он не выйдет?

— Тогда перерисуем.

Он сел на ящик.

Шарканье вернулось. Сперва далёкое, потом ближе, ровное, с передышками: так ползут люди, которые не торопятся и не сомневаются. Егор подался вперёд. Потом шарканье оборвалось.

Мы ждали. Из хода не доносилось ни звука. Я прикинул, где они могут быть, и вышло, что у ниши. Белов лежал там сейчас носом в глину, при свете фонаря, и смотрел то на крюк, то на дощечку, а за ним в темноте лежал Платонов и молчал, как обещал.

Егор поднялся, шагнул к входу и набрал воздуху.

— Не кричи.

Он выдохнул и остался стоять.

Мне самому хотелось сунуть голову в дыру и сказать одно слово: «направо». Я стоял и молчал.

Двадцать с лишним лет назад, на моей первой шахте, у нас был бригадир, старый, сухой, с руками, похожими на корни. Он оставался после каждой смены, сколько я его знал. Людям он доверял, но ему всё казалось, что без него кто-нибудь не туда свернёт. А однажды в пятницу он посмотрел на доску в нарядной, где я расписал, кто где работает и как выходить, повесил каску на гвоздь и сказал: «Ну, я пошёл». И ушёл домой в четыре, как положено. Я до ночи проторчал у телефона, ждал звонка. Звонка не было. Утром он пришёл раньше всех и ни о чём не спросил.

Мне тогда казалось, что он проверял меня. Теперь, у чужого фонаря, я думал, что он проверял доску.

Где-то за бастионом тяжело ударило, потом ещё раз, ближе. С перекладины над входом посыпалась сухая земля, тонкой струйкой, и перестала. Анисимов поднял голову. Я смотрел на перекладину: она стояла как стояла. Под землёй таких ударов почти не слышно, только чувствуешь их животом через глину.

Из хода по-прежнему не доносилось ничего. Потом что-то зашуршало, и шарканье пошло снова — ближе, ближе. В темноте мелькнул свет, слабый, качающийся.

Белов вылез первым, весь в глине, с фонарём в одной руке и дощечкой в другой. Распрямился, сколько позволяла стенка, огляделся, будто не верил, что вышел, и протянул дощечку Егору.

Егор взял. Посмотрел. Вдоль толстой линии от развилки до солнца над выходом бумага была затёрта: там, где Белов вёл по ней пальцем. Глиняный след шёл точно по стрелкам. У ниши палец остановился и оставил большое пятно — видно, подержал его там. Потом пошёл дальше, к солнцу.

Егор смотрел на этот след долго и ничего не говорил.

Платонов вылез следом, медленно, отдуваясь. Сел на корточки у стенки, вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Подсказывать не пришлось, — сказал он.

Больше он ничего не прибавил. Белов стоял рядом и разматывал шарф, чтобы вытряхнуть из него глину.

Платонов посидел ещё, потом поднялся и подошёл ко мне.

— Ваше благородие. Где вы этому научились?

— На работах. Там, где люди каждый день новые.

Он посмотрел на дощечку в руках у Егора.

— У нас так не делали.

— У вас и не было нужды. До вчерашнего утра.

Платонов подумал.

— Оставим, — сказал он. — Для моих.

Дощечку повесили на гвоздь у самого входа, под прикрытием стенки, чтобы её не мочило снегом. Анисимов поглядел на неё, потом на меня.

— За ней тоже смотреть, ваше благородие?

— За ней тоже. Кто полезет — пусть сначала посмотрит. Кто вылезет — пусть повесит на место.

— Слушаю.

Егор не уходил. Стоял, смотрел на свой лист на гвозде.

— Иди, — сказал Платонов. — Насмотришься ещё.

На дворе Платонов поставил на чурбак котелок с водой и сел рядом. Я подтащил второй чурбак и хотел его перевернуть, но плечо дёрнуло так, что я выпустил его из рук. Платонов молча встал, перевернул чурбак и сел обратно.

— Поперечина, — сказал я. — Рамы там сели, верхняк провис, в дальнем конце течёт. Дерево менять надо.

— Надо, — согласился Платонов. — А как сменим — вот вам и второй выход. Из рукава напрямую к развилке.

— Пока не сменили — никакой она не выход. Туда никого: ни за инструментом, ни дорогу срезать. На дощечке крест стоит, пусть так и будет. И у устья, внутри, положи поперёк жердь, чтобы рукой нащупать.

— Слушаю.

— Чтобы сменить, кого возьмёшь?

Платонов ответил сразу, будто ждал вопроса:

— Кузьму, кого ж ещё. Да ему подручного, брус подавать. Только Кузьма на дворе лес принимает, а остальные — кто при входе, кто инструмент передаёт, кто носит. Сниму их оттуда — там встанет.

Я посмотрел на навес, где Кузьма всё ещё перебирал доски.

— Значит, к господину поручику.

— Значит, к нему, — сказал Платонов.

Егор, всё ещё топтавшийся у ворот, подошёл ближе.

— Ваше благородие, к господину поручику бежать?

— Беги. Скажешь: поперечину осмотрели, рамы в ней надо менять. Прошу освободить для неё Кузьму с подручным из наших и выписать дерево. Когда начинать — как господин поручик назначит.

Егор кивнул и побежал к калитке.