Развод в день усыновления

— Ваня сказал, что у кровати два ящика.

Я молчу.

— И что её привезут завтра. Он будет ждать.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что хотя бы один взрослый знает.

Дверь закрывается.

Я смотрю на неё ещё несколько секунд.

— Он всегда такой? — спрашиваю у Ольги Николаевны.

— Я знакома с ним второй день.

— Уже сочувствую.

Ирина Михайловна придвигает ко мне коробку бумажных салфеток.

— Не надо, — говорю я.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но коробку придвинули.

— Она мешала мне поставить локоть.

Я вынимаю одну салфетку.

В машине я открываю письмо Павла.

Тема: «Документы».

Ни «Алина», ни «посмотри», ни даже привычного «привет». Четыре вложения и фраза: «Подпиши, пожалуйста, до пятницы, чтобы Кирилл успел подать всё в понедельник».

Пожалуйста.

Я скачиваю проект соглашения. На первой странице наши паспортные данные. На второй квартира на Лесной переходит Павлу Андреевичу Белову. На третьей я подтверждаю, что не имею и не буду иметь имущественных претензий к доле в стоматологической клинике. Машина остаётся мне. Деньги от продажи дачи делятся поровну за вычетом расходов, которые определит Павел.

Обещанной двухкомнатной квартиры через полгода в документе нет.

Я перечитываю дважды. Потом звоню ему.

Он отвечает сразу.

— Посмотрела?

— Где квартира?

— Какая?

— Которую ты вчера обещал купить мне в течение шести месяцев.

— Это предварительный проект.

— В предварительном проекте ты уже предварительно забрал всё себе.

— Не начинай опять. Мы внесём пункт позже.

— Когда позже? После моей подписи?

— Кирилл сказал, что обязательство купить конкретный объект нельзя сформулировать без параметров.

— Зато моё обязательство навсегда отказаться от клиники сформулировал прекрасно.

Павел шумно выдыхает.

— Ты никогда не имела отношения к клинике.

— Я продала бабушкину квартиру, когда ты открывал второй кабинет.

— Эти деньги пошли на ремонт нашей квартиры.

— Не все.

— Ты сейчас серьёзно собираешься считать переводы восьмилетней давности?

— Уже собираюсь.

Я открываю банковское приложение. История за такой срок не показывается, но выписки можно заказать.

— Алина, — голос Павла становится тише. — Ты же понимаешь, что нам всё равно придётся договориться.

— Придётся.

— Тогда зачем война?

— Потому что мирный договор, в котором одна сторона отдаёт квартиру, деньги и право задавать вопросы, обычно называется капитуляцией.

— Тебе кто-то уже напел? Этот брат?

Я смотрю на тёмный внедорожник. Глеб стоит возле него и говорит по телефону, отвернувшись к воротам.

— При чём здесь он?

— Ты в центре?

Я не отвечаю.

— Конечно, — говорит Павел. — Ты снова бросила работу и побежала туда.

— Я не бросила работу.

— Ты всегда так. Стоит Ване дёрнуть тебя за рукав, и больше ничего не существует.

— Сегодня он дёрнул меня за рукав, потому что узнал: ты отказался от него письменно.

Тишина.

— Это формальность, — наконец говорит Павел. — Опеке нужно понимать мою позицию.

— Теперь понимают все. Даже шестилетний ребёнок.

— Ты сама ему сказала?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы он не решил, что ты не пришёл из-за укушенного Матвея.

— Господи, Алина. Ты вообще умеешь дозировать информацию?

— А ты умеешь только дозировать правду. По пятнадцать месяцев за порцию.

Он произносит моё имя предупреждающе, как раньше, когда я повышала голос при пациентах в клинике.

— Документы я не подпишу, — говорю я. — Закажу выписки, найму адвоката и подам встречные требования.

— На какие деньги?

Вопрос вылетает у него слишком быстро.

Мы оба молчим.

Вот оно. Не квартира, не клиника, не Кристинины нервы. Уверенность, что мне некуда идти и нечем защищаться.

Я замечаю Глеба у машины. Он убрал телефон и смотрит в мою сторону, но, встретившись взглядом, отворачивается.

— Найду, — отвечаю я.

— Ты ведёшь себя неразумно.

— Зато впервые без твоего разрешения.

Я отключаюсь, заказываю расширенную выписку и пересылаю документы знакомой матери одного из моих учеников. Она семейный юрист. Мы виделись дважды вне кабинета и всегда говорили только о постановке звука «р», но сейчас этого достаточно.

«Елена, простите за личную просьбу. Нужна консультация по разводу и разделу имущества. Срочно».

Ответ приходит через минуту:

«Сегодня в 19:30. Ничего не подписывайте. И сохраните всю переписку».

Я сохраняю письмо Павла, сообщения, вчерашний проект соглашения и скриншот его обещания про квартиру, которое он всё-таки успел написать ночью: «Я же сказал, двушку тебе купим, не останешься на улице».

«Купим».

Как будто Кристина уже сидит рядом с ним за семейным столом и они вдвоём решают, сколько жилых метров выделить бывшей жене.

По стеклу стучат.

Я вздрагиваю. Глеб стоит у водительской двери. Опускаю окно на несколько сантиметров.

— Что?

— Вы забыли это.

Он протягивает сложенный лист — копию программы на четырнадцать дней.

— Спасибо.

Я беру бумагу. Он замечает открытый на экране документ, но не пытается прочитать.

— Завтра в четыре, — говорит Глеб.

— Вы уже говорили.

— Теперь у вас расписание.

— Боитесь, что я не приду?

Он смотрит на меня через узкую щель окна.

— Нет. Боюсь, что придёте, даже если вам будет нечем дышать.

Я поднимаю стекло.

Лист остаётся на коленях. В верхней строке — моё имя. Рядом его. Ниже четырнадцать клеток, в которых мы должны изображать взрослых, способных не разрушить шестилетнего мальчика своими решениями.

Телефон снова вибрирует.

Павел присылает одно сообщение:

«Если до пятницы не подпишешь, предложение по квартире снимаю».

Я перечитываю его, делаю скриншот и пересылаю Елене.

Потом открываю календарь.

Сегодня среда. До пятницы два дня.

В программе знакомства — четырнадцать.

У Павла есть квартира, клиника, юрист и беременная женщина, ради которой он торопится освободить место.

У Глеба — заявление на опеку, отпуск и родство, которое помещается в одной строке свидетельства.

У меня пока только работа, чемодан в чужой прихожей и подпись под таблицей.

Но я больше ничего не выбрасываю.

Ни папку из суда.

Ни банковские выписки.

Ни себя.