- -
- 100%
- +
— Хорошо, сам так сам.
Воспитательница убирает руки.
Он ковыряет узел ногтем. Щёки начинают краснеть.
Я знаю несколько способов распутать трос после обледенения. С детским шнурком они не работают.
— Покажешь, как она учит? — спрашиваю я.
— Сначала домик, потом уши, потом они обнимаются.
— Понял.
Не понял.
Ваня делает петлю. Вторая получается меньше первой, но узел держится.
— Вот.
— Хорошо.
— Неправильно, — говорит он и быстро развязывает всё обратно.
Песня из колонки заканчивается. Девочка с красным кубиком убегает к столу, дети собираются вокруг женщины с альбомом. Возле аэродрома остаёмся мы четверо.
— Ты знаешь, где Якутия? — спрашиваю я.
Ваня качает головой.
— Далеко. Там зимой очень холодно.
— Холоднее, чем здесь?
— Намного.
— Сколько снега?
Я показываю ладонью примерно до пояса.
— Иногда так. Иногда выше.
— А летом?
— Комары.
— Тоже до пояса?
— Кажется, что да.
Он снова улыбается. На этот раз дольше.
— А медведи есть?
— Есть.
— Жёлтые?
— Обычно бурые.
— У нас на воротах жёлтый. Он не настоящий.
— Я заметил.
Ваня придвигается к аэродрому и освобождает место возле себя. Я сажусь на пол. Колени оказываются почти у подбородка.
— Вертолёту полоса не нужна, — говорю я.
— Всем нужна.
— Он может сесть на площадку.
— Тут площадки нет.
— Построим?
Ваня задумывается, потом даёт мне три жёлтых бруска.
Мы выкладываем квадрат. Он дважды передвигает мои детали и один раз оставляет как есть.
С детьми я обычно разговариваю в салоне вертолёта. Там не требуется понравиться. Нужно показать наушники, пакет и ремень, сказать, сколько лететь, и не обещать, что больно не будет.
В игровой ничего не болит. От этого сложнее.
— Вы меня заберёте? — спрашивает Ваня, не глядя.
Жёлтый брусок остаётся у меня в руке.
Ольга Николаевна делает шаг от двери.
— Сегодня — нет, — отвечаю я.
— А когда?
— Не знаю.
— Почему?
— Нужно собрать документы. Узнать друг друга. Решить, где мы будем жить и кто будет с тобой, когда я работаю.
— Алина знает.
— Что знает?
— Где мы будем жить.
Он ставит на площадку последний брусок.
— У меня комната голубая. Как небо перед снегом. Кровать белая, с ящиками. И луна светится.
Каждая деталь произносится уверенно. Будто комната уже существует вокруг него, а эта игровая — временная остановка.
— Ты её видел?
— На видео. Алина снимала. Там ещё книг много и флажки будут.
— Понятно.
— Вам непонятно. Вы не видели.
— Не видел.
— Тогда не говорите.
Я кладу брусок.
— Хорошо.
Ваня открывает коробку с вертолётом. Пластик держится на двух проволочках. Он тянет, коробка мнётся.
Я достаю складной нож.
Светлана Андреевна сразу выпрямляется.
— Уберу, — говорю я.
Перерезаю проволоку и закрываю нож. Ваня следит за движением.
— Настоящий?
— Нож? Да.
— А вертолёт?
— Нет.
— Я знаю.
Он ставит игрушку на площадку, крутит лопасти. Они цепляют хвост и останавливаются.
— Плохой.
— Плохой.
— Зачем купили?
— Других не было.
— Можно было не покупать.
— Можно.
Ваня поднимает вертолёт и рассматривает снизу.
— А у вашего дверь открывается?
— Да.
— И врачи там?
— Иногда врачи, иногда спасатели. Иногда и те и другие.
— Вы людей спасаете?
— Я их вожу. Спасают все вместе.
— А детей?
— Детей тоже.
Он ставит вертолёт обратно.
— Алину спасёте?
Вопрос произнесён тихо. Я не сразу понимаю.
— От чего?
— Она заболела.
Светлана Андреевна закрывает глаза на секунду.
— Я не врач, Вань.
— Вы сказали, все вместе.
— Сказал.
— Тогда привезите врача.
— Я не знаю, где она.
Он перестаёт крутить лопасти.
— Вы её не знаете?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— А меня?
— Тоже пока не знаю.
— Тогда зачем пришли?
Ольга Николаевна делает ещё один шаг, но я поднимаю ладонь. Не уверен, что имею право её останавливать. Она всё же остаётся у двери.
— Потому что узнал, что ты есть, — отвечаю я. — И решил сначала увидеть тебя, а потом решать остальное.
— А если я плохой?
— Тогда узнаю, какой именно.
— Я не плохой.
— Хорошо.
— Это Матвей сказал. Потому что я его укусил.
— За что?
— Он сломал самолёт.
— Сильно укусил?
— До крови.
— Значит, кусаться умеешь.
— Ага.
Он улыбается с некоторой гордостью.
Светлана Андреевна кашляет.
— Мы с этим работаем, — говорит она.
— Вижу.
— Алина не разрешает кусаться, — сообщает Ваня. — Она говорит словами.
— Что говорит?
— «Я очень злюсь, потому что ты сломал мой самолёт». Только это долго. Пока скажешь, уже не хочется кусать.
— Наверное, для этого и придумано.
Он проверяет, крутятся ли колёса у игрушки.
— Вы тоже говорить будете?
— Постараюсь.
— А потом улетите?
— Не сегодня.
— А завтра?
— Пока не знаю.
— Все не знают.
Ваня толкает вертолёт. Игрушка проезжает по площадке и сносит край взлётной полосы. Он резко хватает её, ставит обратно, потом начинает восстанавливать чёрные фонари.
— Ванечка, — тихо говорит Светлана Андреевна, — Глеб Викторович поживёт пока в городе. Вы ещё сможете увидеться.
— Мне не надо.
— Сегодня вы только знакомитесь.
— Уже познакомились.
— Мы можем немного погулять во дворе, — предлагает она. — Покажешь площадку?
— Нет.
Он вжимает чёрную деталь между брусками. Та не помещается. Ваня давит сильнее, полоса разъезжается.
Я тянусь поправить.
— Не трогайте!
Крик выходит громче, чем он ожидает. Дети у стола оборачиваются.
Я убираю руку.
— Не трогаю.
Ваня смотрит на меня снизу вверх. Глаза мокрые, но он не плачет.
— Где Алина?
— Я не знаю.
— Позвоните ей.
— У меня нет её номера.
— У Ольги есть.
Ольга Николаевна подходит ближе и садится на второй детский стул.
— Ваня, Алина Сергеевна попросила сказать, что она не пропала.
Он поворачивается к ней всем телом.
— А заболела?
— Сейчас у неё взрослые дела. Она позвонит, когда сможет.
— Вы наврали?
Ольга Николаевна не отвечает сразу, потом говорит: — Мы хотели, чтобы ты не волновался.
— Я не волновался, — говорит он и вытирает нос рукавом.
— Ванечка…
— Я Ваня.
— Хорошо. Ваня. Давай сейчас сделаем перерыв.
— А он уйдёт?
Речь обо мне, но он даже не смотрит в мою сторону. Светлана Андреевна отвечает: — Глеб Викторович подождёт в коридоре.
Я поднимаюсь. Ноги затекли, колено снова хрустит. Ваня берёт игрушечный вертолёт за хвост и протягивает мне.
— Заберите.
— Он твой.
— Мне самолёт обещали.
— Тогда оставь до самолёта.
— Не хочу.
Я принимаю игрушку. Одна лопасть погнулась и теперь смотрит вниз. Пакет и коробка остаются возле аэродрома. Кладу вертолёт внутрь без креплений.
— Я буду в коридоре, — говорю я.
Ваня опускает голову. Выхожу. Дверь за мной закрывается не до конца — снизу мешает резиновый ограничитель.
Ольга Николаевна остаётся внутри. Светлана Андреевна садится на пол возле развалившейся полосы.
— Он меня забрать хочет? — слышу я.
— Пока нет. Он хочет узнать тебя.
— А потом?
— Потом взрослые всё решат.
— Опять?
— Ваня…
— Я домой поеду с Алиной. У меня там кровать в четверг.
— Мы поговорим об этом позже.
Несколько секунд тихо. Потом шуршат деревянные бруски.
— А с тем чужим дядькой я никуда не поеду.
Глава 4. Четырнадцать дней (Алина)
В девять сорок семь Ольга Николаевна пишет, что Ваня отказался возвращаться в группу.
Я читаю сообщение в подсобке между двумя занятиями. За стеной мама пятилетней Леры уговаривает дочь не снимать слуховой аппарат, а у меня на ладони лежит телефон и одна строчка, в которой нет ни слова «приезжайте».
«После встречи с родственником сильное возбуждение. Требует вас. Психолог просит подойти, если сможете».
Если смогу.
До центра двадцать три минуты на машине без пробок. Следующее занятие через сорок. Потом ещё три подряд.
Я открываю дверь подсобки.
— Марина Львовна, можно вас на минуту?
Заведующая сидит за стойкой администратора и раскладывает по папкам договоры. Она смотрит сначала на меня, потом на часы.
— Что случилось?
— Ваня плохо перенёс встречу с братом. Меня просят приехать.
— Сейчас?
— Сейчас.
Она снимает очки. На переносице остаются две красные вмятины.
— У тебя Лера, Тимофей и близнецы после обеда.
— Леру закончит Настя. Тимофея я приму вечером, если мама согласится. Близнецов перенесём на субботу.
— Ты уже всё решила.
— Нет. Я пока только быстро говорю, чтобы не успеть испугаться вашего ответа.
Марина Львовна вздыхает и берёт телефон.
— Езжай. Но Тимофея сама предупредишь. Его мать в прошлый раз двадцать минут объясняла мне, что речевое развитие ребёнка рушится из-за одной перенесённой среды.
— Предупрежу.
— И, Алина…
Я уже натягиваю пальто.
— Да?
— Ты вчера была в суде, сегодня опять туда. Ты вообще спала?
— Часа три.
— Это не сон.
— Зато официально не бессонница.
Она качает головой. Я выхожу, пока доброта не потребовала от меня объяснить, где я ночевала и почему на безымянном пальце осталась светлая полоска.
В машине пахнет холодным кофе. Стакан стоит в подстаканнике со вчерашнего утра. Я выбрасываю его у заправки, покупаю воду и еду в центр, соблюдая скорость так тщательно, будто штраф сейчас способен окончательно испортить мою жизнь.
Телефон звонит на светофоре.
Павел.
Я сбрасываю. Он звонит снова.
На третий раз включаю громкую связь.
— Что?
— Доброе утро, Алина.
— У нас оно уже было вчера. Сегодня можно без вступления.
На той стороне короткая пауза. Раньше я слышала в ней усталость мужа. Теперь слышу, как человек выбирает интонацию, с которой будет удобнее получить нужное.
— Кирилл подготовил документы, — говорит Павел. — Я отправил тебе на почту.
— Поздравляю Кирилла.
— Не начинай.
— Я еду. Говори быстрее.
— Там заявление о расторжении брака и проект соглашения. Всё, что мы обсуждали.
— Ты обсуждал. Я слушала.
— Хорошо. Всё, что я предложил. Квартира остаётся мне, машина тебе. По даче делим деньги после продажи. От клиники ты отказываешься, потому что никогда не вкладывалась в бизнес.
Светофор переключается. Машина сзади сигналит, и я трогаюсь.
— Квартира куплена в браке, Павел.
— На мои деньги.
— На наши.
— Алина, ты логопед. Давай не будем делать вид, что твоя зарплата оплачивала ипотеку.
Я крепче сжимаю руль.
— Моя зарплата оплачивала продукты, коммуналку, мебель, твою мать после операции и четыре года нашей жизни, пока клиника приносила только долги.
— Это невозможно нормально обсуждать по телефону.
— Тогда зачем ты позвонил?
— Чтобы попросить не затягивать. Кристине нельзя нервничать.
Я сворачиваю к центру. Перед воротами стоит тёмный внедорожник с якутскими номерами.
— Передай Кристине, что раздел совместного имущества редко полезен для нервной системы. Особенно когда любовница заранее выбрала комнату чужого ребёнка.
— Она ничего не выбирала.
— Конечно. Комната сама почувствовала, что скоро появится настоящий сын.
— Ты сейчас специально всё искажаешь.
— Нет. Я наконец повторяю твоими словами.
Я отключаю звонок, ставлю машину у мокрого бордюра и несколько секунд сижу, не расстёгивая ремень.
В окнах второго этажа висят бумажные облака. Одно отклеилось и держится на уголке скотча.
Вчера у Вани должен был появиться дом.
Сегодня у него появился брат.
А у меня в почте лежит документ, где восьмилетний брак помещён между словами «расторгнуть» и «отказаться».
Я выхожу из машины.
***Ваню я слышу ещё с лестницы.
Он не плачет. Плач был бы проще. Он монотонно повторяет:
— Она не болеет. Она не болеет. Она не болеет.
Ольга Николаевна ждёт у двери игровой. Рядом с ней высокая женщина в сером кардигане — детский психолог Ирина Михайловна. Мы встречались на подготовке заключения, но сейчас её волосы собраны кое-как, а на рукаве прилип кусочек синего пластилина.
— Где он? — спрашиваю я.
Ирина Михайловна кивает на дверь.
— Под столом. Светлану Андреевну укусил не сильно, кожу не прокусил. Игрушки не бросает, себе не вредит.
— А брат?
— В коридоре у запасного выхода.
Я поворачиваю голову.
Мужчина стоит у окна в конце коридора. Высокий, широкоплечий, в тёмном свитере. Бумажная карточка на груди висит немного криво. Он смотрит не на нас, а во двор, где вода собралась в продавленной песочнице.
Глеб Арсеньев.
Я представляла его иначе. Не знаю как именно: вероятно, моложе, шумнее, с той особенной уверенностью родственника, которому достаточно принести свидетельство о рождении, чтобы все остальные отошли от ребёнка.
Этот мужчина стоит так неподвижно, будто ему приказали ждать за дверью и забыли сказать, сколько.
— Он что-то сделал? — тихо спрашиваю я.
— Нет, — отвечает Ольга Николаевна. — Не обещал, не давил, не пытался обнимать. Ваня сам начал расспрашивать про вас и про дом. Потом понял, что мы сказали неправду о вашей болезни.
— Мы?
Она выдерживает мой взгляд.
— Я приняла это решение.
— И оно отлично сработало.
— Алина Сергеевна, сейчас не время.
— Именно сейчас время. Ему уже один раз сказали, что мама уехала в больницу, а потом она не вернулась. Вы решили добавить ещё одну заболевшую женщину?
Ольга Николаевна бледнеет. Ирина Михайловна кладёт ладонь ей на предплечье, затем обращается ко мне:
— Вы правы. Это была ошибка. Но разберём её позже. Сейчас он ждёт вас.
Я снимаю пальто и отдаю Ольге Николаевне. Руки дрожат, поэтому молнию на сумке удаётся расстегнуть только со второго раза.
— Можно мне войти одной?
— Первые минуты — да.
В игровой опрокинут стул. На ковре лежат детали деревянной железной дороги, а у стены стоит игрушечный вертолёт с красным крестом. Ваня забился под круглый стол и прижимает колени к груди. Один шнурок развязан.
Я сажусь на пол в двух шагах от него.
— Привет.
Он смотрит на мои туфли.
— Ты не болеешь.
— Не болею.
— Они наврали.
— Да.
За дверью становится тихо.
— Ты знала?
— Что тебе так скажут? Нет.
— А почему не пришла?
— Потому что взрослые решили, что сначала ты должен встретиться с Глебом без меня.
— С дядькой.
— С дядькой.
Он сопит, вытирает нос рукавом.
— Он сказал, что брат.
— Он твой брат по папе Виктору.
— Паша тоже наврал?
Вопрос попадает точно туда, куда я с ночи старалась не смотреть.
— Да, — говорю я. — Паша вчера сделал очень плохую вещь.
— Какую?
— Он отказался приходить со мной за тобой.
Ваня перестаёт шевелить ногой.
— Совсем?
— Совсем.
— Потому что я укусил Матвея?
— Нет.
— Потому что я чужой?
Воздух входит слишком резко и царапает горло. Я наклоняюсь, но не лезу под стол.
— Ты не виноват. Ни в чём. Паша принял решение, которое говорит о нём, а не о тебе.
— Какое?
— Плохое и трусливое.
— А ты?
— Я не отказалась.
— Тогда забери меня.
Он говорит это без слёз. Просто протягивает руку из-под стола ладонью вверх, как раньше протягивал мне карточку с новым словом.
Я кладу пальцы на его ладонь.
— Сегодня не могу.
Рука сразу исчезает.
— Значит, тоже.
— Нет. Послушай меня. Я подам новые документы одна. Но это не делается за один день.
— Кровать в четверг.
— Я знаю.
— Сегодня среда.
— Знаю.
— Завтра четверг.
— Да.
— Тогда завтра.
Я закрываю глаза на секунду. Белая кровать сейчас стоит где-то на складе, обмотанная плёнкой. Павел, вероятно, уже отменил доставку. Или не отменил и завтра будет объяснять сборщикам, почему детскую мебель нужно перенести в комнату, предназначенную для ещё не родившегося мальчика.
— Завтра не получится, Вань.
Под столом снова начинается тихое: пятка ударяется о перекладину раз, второй, третий.
— Но я приду завтра.
— С дядькой?
— Не знаю. Это решит психолог.
— Все решают.
— Да. Это ужасно бесит.
Пятка останавливается.
— Тебя тоже?
— Очень.
Он выползает не сразу. Сначала показывается макушка, потом плечо. Я не тяну его. Ваня садится рядом, прижимаясь боком к моей руке, и замечает игрушечный вертолёт.
— Он его принёс.
— Красивый.
— Неправильный. У него четыре.
— Что четыре?
— Лопасти. У настоящего пять. Он сам сказал.
— Значит, разбирается.
— Он летает.
— Я знаю.
— Он меня увезёт?
— Сегодня нет.
— А потом?
Я смотрю на дверь.
— Пока никто не знает.
Ваня упирается лбом мне в плечо. От его волос пахнет яблочным шампунем и столовской кашей.
— Я не хочу на Север.
— Он пока не собирается увозить тебя на Север.
Это единственное обещание, которое я могу дать, потому что слышала про три месяца в городе от Ольги Николаевны. Всё остальное принадлежит людям с папками.
Дверь приоткрывается. Ирина Михайловна спрашивает:
— Можно к вам?
Ваня крепче цепляется за мой рукав.
— Только не дядька.
— Пока только я.
Психолог садится на ковёр напротив. Не поправляет стул, не собирает детали.
— Ваня, ты здорово разозлился.
— Они наврали.
— Да. Мы поступили неправильно.
— Алина сказала.
— И Алина права. Больше мы не будем придумывать болезни. Если чего-то нельзя сказать, так и скажем: «Пока нельзя» или «Мы ещё не знаем».
Ваня изучает её лицо.
— А когда домой?
— Мы ещё не знаем.
Он поворачивается ко мне.
— Она правильно сказала?
— Правильно.
— Всё равно плохо.
— Плохо, — соглашается Ирина Михайловна. — Но не враньё.
Через десять минут Ваня разрешает Светлане Андреевне принести воду. Через пятнадцать поднимает стул. Через двадцать берёт вертолёт, ставит его на подоконник и объявляет, что отдаст дядьке потом, если тот научится покупать правильные.
Когда его уводят завтракать второй раз, он держит меня за два пальца до самой двери столовой.
— Ты придёшь завтра?
— Приду.
— Не заболеешь?
— Если заболею, сама тебе позвоню и скажу.
— А номер у меня где?
— У Светланы Андреевны.
— Я проверю.
— Проверяй.
Он уходит, оглядываясь на каждом третьем шаге.
Глеб всё ещё стоит у окна.
Теперь он смотрит на меня.
***Ирина Михайловна собирает нас в кабинете, где на столе стоят четыре чашки и ни одной нормальной ложки. Мне достаётся чайная. Глебу — пластиковая палочка из автомата.
Он садится напротив. Вблизи видно светлую царапину на ладони и усталые складки у глаз. Не тот человек, каким я успела сделать его по дороге сюда. Это неудобно.
— Алина Сергеевна, — представляет нас психолог. — Глеб Викторович.
— Мы поняли, — говорю я.
— Я тоже, — отвечает он.
Голос низкий, спокойный. Ни оправданий, ни попытки понравиться.
— Что вы ему сказали? — спрашиваю я.
— Правду в пределах разрешённого.
— Про что?
— Что я его брат. Что узнал о нём четыре дня назад. Что сегодня не заберу. Что не знаю, когда смогу забрать.
— И про Якутию?
— Он спросил, откуда я прилетел.
— Теперь он думает, что вы увезёте его на Север.
— А вы думаете иначе?
Я ставлю чашку. Чай выплёскивается на блюдце.
— Вы подали на опеку через сутки после звонка.
— Через девять часов.
— Тем более.
— Что именно тем более?
— Вы его не знали.
— Вы тоже когда-то не знали.
— Я пять месяцев к нему ходила.
— Мне уже сообщили. Тридцать восемь зарегистрированных посещений.
От цифры становится не по себе. Я не считала. Просто знала, в какие дни у него музыка, когда после тихого часа он вялый и почему нельзя приносить бананы: от запаха его тошнит.
— Тогда вам должны были сообщить и остальное, — говорю я.
— Сообщили достаточно, чтобы понять: сегодня я оказался лишним человеком в комнате.
— Но уходить вы не собираетесь.
— Нет.
Он произносит это без вызова. Как отвечают на вопрос о погоде, если дождь уже идёт.
Ирина Михайловна поднимает ладонь.
— Вот поэтому мы и сидим здесь. Ваня не вещь, за которую вы должны доказать более раннее право собственности.
— Я не доказываю, — говорю я.
— Доказываете оба. Только разными способами.
Глеб крутит пластиковую палочку между пальцами.
— Что вы предлагаете?
Психолог придвигает к нам лист.
Вверху напечатано: «Предварительная программа установления контакта». Ниже — таблица на четырнадцать дней.
— Глеб Викторович не может просто забрать травмированного ребёнка, который сегодня назвал его чужим дядькой. Алина Сергеевна не может исчезнуть из жизни Вани, пока взрослые решают юридические вопросы. Вы для него значимый взрослый и сейчас единственная устойчивая привязанность вне центра.
— А Павел? — спрашивает Глеб.
— Павел Андреевич письменно отказался от дальнейшего участия.
Я узнаю об этом вместе с чужим человеком.
В животе словно затягивают ремень.
— Когда?
Ольга Николаевна, до этого молчавшая у шкафа, отвечает:
— Сегодня утром прислал заявление.
— Мне он не сказал.
— Вероятно, счёл, что сказал достаточно вчера.
Глеб перестаёт крутить палочку.
— Ребёнок знает?
— Только то, что сказала Алина Сергеевна: Павел не придёт за ним.
Он смотрит на меня. В его взгляде нет жалости. За это я почти благодарна.
Ирина Михайловна проводит ногтем по таблице.
— Первые четыре встречи — вместе с Алиной. Не постоянно втроём: она приходит первой, затем присоединяется Глеб, потом Алина ненадолго выходит. Мы смотрим реакцию. Следующие пять — по обстоятельствам. Совместная прогулка, бытовые действия, еда, дорога. Остальные дни скорректируем после промежуточной оценки.
— Четырнадцать дней, — повторяю я.
— Минимум.
— А потом?
— Потом комиссия решит, можно ли оформлять предварительную опеку и на каких условиях.
— На него?
— Мы рассматриваем все заявления.
Все. Моё, которого ещё нет. Его, уже зарегистрированное.
— Я подам сегодня.
— Вы состоите в браке, — напоминает Ольга Николаевна. — Сначала потребуется новый пакет документов и оценка условий проживания.
— Я найду жильё.
— За день?
— За сколько понадобится.
Глеб наклоняется к листу.
— Время встреч?
— Будни после четырёх, выходные утром. Подстроим под работу Алины Сергеевны.
— У меня отпуск.
— У меня работа, — говорю я.
— Я услышал.
— По вашему лицу не видно.
— У меня вообще с лицом не очень удобно. Оно редко участвует в переговорах.
Ирина Михайловна прячет улыбку в чашке. Я не улыбаюсь.
— И ещё правило, — продолжает она. — При Ване вы не спорите о том, с кем он будет жить. Не обещаете дом, переезд, конкретные сроки. Не расспрашиваете, кого он выберет. Не покупаете его подарками.
— Вертолёт считается? — спрашивает Глеб.
— Один подарок при знакомстве — нет.
— Он его вернул.
— Значит, пока не считается даже подарком.
Я смотрю на таблицу. Завтра — шестнадцать ноль-ноль. Послезавтра — шестнадцать тридцать. Суббота — прогулка в десять. Чужой аккуратный шрифт уже распорядился моей неделей, хотя вчера я не знала, где буду жить вечером.
— Если я откажусь? — спрашиваю я.
Ольга Николаевна отвечает не сразу:
— Тогда встречи Глеба Викторовича продолжатся без вас. Но после сегодняшней реакции адаптация будет тяжелее.
Правильный выбор сформулирован так, чтобы выбора не осталось.
Я беру ручку.
— Я не откажусь.
Глеб ставит подпись после меня. Почерк угловатый, крупный.
— Завтра в четыре, — говорит он.
— Я умею читать.
— Уже заметил.
— А я заметила, что вы отвечаете на вопросы, которых вам не задавали.
— Значит, первые наблюдения прошли успешно.
Ирина Михайловна забирает лист раньше, чем мы успеваем перейти от программы знакомства к программе взаимного удушения.
— На сегодня достаточно. Алина Сергеевна, останьтесь на пять минут. Глеб Викторович, с вами Ольга Николаевна согласует документы.
Он встаёт, кладёт пластиковую палочку на блюдце и у двери оборачивается.