Развод в день усыновления

Глава 3. Старший брат (Глеб)

На фотографии в личном деле Ивану Соколову пять лет.

Он сидит на краю красной скамейки и держит перед собой табличку с номером. Так фотографируют не детей, а вещи перед отправкой: вид спереди, название, инвентарный знак.

Я получил снимок четыре дня назад вместе с копией свидетельства о рождении.

В графе «отец» указано: Соколов Виктор Павлович.

То же имя стоит в моём свидетельстве. Только фамилия у меня материнская, а между двумя документами тридцать два года.

О существовании младшего брата я узнаю на высоте тысяча двести метров, когда диспетчер передаёт, что мне третий раз звонят из органов опеки. Мы везём женщину с внутренним кровотечением из посёлка, связь рвётся, и до посадки я успеваю расслышать только три слова: отец, ребёнок, родственник.

Я решаю, что ошиблись номером.

Ошиблись не номером. Ошибся отец, когда тридцать два года считал, что дети из разных семей никогда не окажутся в одном документе.

Сейчас без двадцати десять. Встреча назначена на десять.

Я стою перед двухэтажным зданием центра помощи детям и смотрю на жёлтого медведя, нарисованного на воротах. У медведя одна лапа длиннее другой. В ней красный воздушный шар, похожий на перевёрнутую грушу.

За воротами пустая площадка. Качели мокрые после ночного дождя. Возле крыльца женщина в синем халате вытряхивает половик и время от времени поглядывает на меня.

Я приехал слишком рано.

На санитарных рейсах раннее прибытие не считается недостатком. В обычной жизни оно заставляет десять минут стоять под кривым медведем и думать, зачем шестилетнему мальчику брат, которому тридцать восемь.

Телефон вибрирует в кармане.

«Арсеньев, борт на завтра пока снимают. Держи связь».

Начальник лётного отряда.

Я отвечаю: «Принял».

Другого ответа у меня пока нет ни для кого.

В проходной просят паспорт, сверяют фамилию со списком и выдают бумажный прямоугольник на пластиковой прищепке. От руки написано: «Г. В. Арсеньев. Родственник».

Прикрепляю его к свитеру.

— Ближе к краю, — советует охранник. — А то не видно.

Я передвигаю карточку. Теперь слово «родственник» лежит на груди ровно.

Внутри пахнет варёным молоком и хлоркой. На стенах детские рисунки, под ними таблички с именами и возрастом. Коля, восемь лет. Полина, четыре года. Маша, семь лет. Солнце у всех жёлтое, дома квадратные, люди держатся за руки.

У Вани в анкете нет рисунка.

На первом этаже два выхода. Один заперт на электронный замок, второй ведёт во двор. Огнетушитель висит у лестницы, пломба целая. Я замечаю это раньше, чем номер кабинета.

Привычка.

Если каждый день возишь людей оттуда, где что-то уже случилось, начинаешь заранее искать дверь.

— Глеб Викторович?

По коридору ко мне идёт Ольга Николаевна. Мы вчера разговаривали только по телефону. Невысокая, короткие седые волосы, тёмное платье, на сгибе локтя папка.

Она протягивает руку.

— Доброе утро. Давно ждёте?

— Десять минут.

— Встреча всё равно в десять. Сначала побеседуем.

— Я поэтому раньше.

Ольга Николаевна смотрит на карточку у меня на груди, поправляет прищепку и ведёт в кабинет возле лестницы.

В кабинете три стула, стол, шкаф с одинаковыми серыми папками и окно, заклеенное по краям бумажной лентой. На подоконнике стоит кружка с засохшим чайным пакетиком. Я сажусь лицом к двери.

Ольга Николаевна занимает место напротив и открывает мою папку.

— Паспорт принесли?

— Да.

— Справку с работы?

Я выкладываю документы в том порядке, в котором собирал ночью: паспорт, справка, копия трудовой, выписка по жилью, медицинское заключение. Вчера в гостинице принтер зажевал последний лист, и в углу осталась серая полоса.

Ольга Николаевна просматривает каждую страницу.

— Командир воздушного судна, — читает она. — Санитарная авиация.

— И поисково-спасательные вылеты.

— График?

— Дежурства. Бывает неделя спокойно, бывает трое суток без нормального сна.

— С ребёнком так не получится.

— Понимаю.

— Что вы собираетесь менять?

— У меня тридцать четыре дня отпуска. Дежурства на ближайшие две недели уже отдал напарнику. Вчера подал рапорт о временном переводе на городскую базу.

— На какую городскую базу?

— Здесь есть санитарное звено при областной больнице. У них не хватает второго пилота. Пока речь о трёх месяцах.

— А потом?

— Потом будет зависеть не только от меня.

— От кого?

— От Ивана. От решения опеки. От работодателя. Я могу строить планы на год, но сейчас вы ещё не разрешили мне войти в игровую.

Ольга Николаевна отмечает что-то в анкете.

— Собственное жильё?

— Двухкомнатная квартира в Якутске. Сейчас сам живу в гостинице, потому что не знаю, на сколько приехал.

— В браке состояли?

— Нет.

— Другие дети?

— Нет.

— Кто сможет оставаться с Иваном во время ваших дежурств?

— Пока выясняю. Моя мать живёт отдельно и не обязана внезапно становиться няней, потому что мне тридцать восемь. Нанять человека могу. Но сначала хочу понять, что требуется ребёнку, кроме взрослого в квартире.

Она поднимает глаза.

— Заявление об опеке вы подали сразу.

— Вы сообщили, что брат находится в центре и его собираются усыновить. Нужно было сначала слетать обратно и подумать месяц?

— Нужно понимать, что родство не отменяет подготовки. Ивану шесть лет. У него уже есть привязанности, режим, специалисты. Вы живёте в другом регионе, часто отсутствуете. С детьми раньше жили?

— Нет.

— Племянники?

— Нет.

— Опыт длительного общения с ребёнком?

— На работе дети бывают.

— Они у вас находятся несколько часов и в сопровождении медиков.

— Обычно меньше.

Ольга Николаевна закрывает мою трудовую.

— Я не пытаюсь вас отговорить.

— Пока похоже.

— Я пытаюсь не допустить, чтобы через месяц Иван снова оказался здесь.

Ответить нечего.

Я убираю руки под стол. На правой ладони свежая царапина: вчера зацепился за молнию дорожной сумки. Дома я собирался две недели, уложился в сорок минут. Взял три рубашки, документы, рабочий ноутбук и почему-то фонарь. Носки забыл.

Утром купил в магазине две пары. Рядом с кассой продавались игрушки, и я двадцать минут выбирал между пожарной машиной и вертолётом.

Вертолёт сейчас лежит в пакете у моих ног. Пластиковый, с красным крестом на боку и четырьмя лопастями вместо пяти. На коробке написано «Спасатель неба».

Плохая модель и ещё худшая попытка понравиться.

— Вы знали о ребёнке до нашего звонка? — спрашивает Ольга Николаевна.

— Нет.

— С отцом общались?

— Последний раз — лет двадцать назад.

— Почему?

— Это имеет отношение к опеке?

— Может иметь.

На двери висит лист с напечатанными правилами. Не повышать голос. Не обсуждать при ребёнке обстоятельства его семьи. Не давать обещаний о сроках устройства. Под последним пунктом поставлены два восклицательных знака ручкой.

— Виктор Соколов ушёл от моей матери, когда мне было шесть, — говорю я. — Потом появлялся, когда считал нужным. В двенадцать привёз коньки на три размера больше. В шестнадцать попросил сказать матери, что алименты задержатся. После восемнадцати мы не виделись.

— Он пытался связаться?

— Возможно.

— Это не ответ.

— Я менял номера. Он тоже. Никто никого особенно не искал.

Ольга Николаевна делает пометку.

— О его смерти знали?

— Из документов, которые вы прислали.

Ручка останавливается.

— Понимаю.

Я не люблю это слово. Обычно его говорят люди, которые не понимают и хотят перейти к следующему вопросу.

— Мать Ивана умерла восемь месяцев назад, — продолжает она. — Отец умер раньше. Мальчик поступил в центр. Сведения о вас обнаружили не сразу из-за разных фамилий и старых записей. Это недоработка, сейчас проводится проверка.

— Проверка вернёт восемь месяцев?

— Нет.

Она отвечает спокойно.

Это мне нравится больше, чем «понимаю».

— Вчера вы сказали, что его должны были усыновить, — напоминаю я.

— Должно было состояться судебное заседание по заявлению супругов Беловых. Муж от заявления отказался.

— В день заседания?

— Да.

— Удобно.

Ольга Николаевна снимает очки и протирает их краем салфетки.

— Я не уполномочена обсуждать их семейную ситуацию.

— Мне нужно знать ситуацию ребёнка.

— Согласна. Поэтому сообщаю необходимое. Супруги посещали Ивана пять месяцев. Первые встречи приходили вместе, потом в основном Алина Сергеевна. Она прошла подготовку, собрала документы, оборудовала комнату.

— И где она сегодня?

— Психолог не рекомендовал её присутствие на первой встрече с вами.

— Почему?

— Чтобы не усиливать конкуренцию привязанностей.

— У шестилетнего ребёнка уже есть конкуренция?

— У него есть страх, что его опять оставят.

Она надевает очки.

— Вы для него родственник по документам. Алина Сергеевна — человек, которого он видел дважды в неделю почти пять месяцев. Её муж тоже приезжал, но реже. Вчера всё изменилось. Ивану нельзя сообщать подробности без подготовки.

— Ему сказали, почему она не пришла?

— Что заболела.

— Она заболела?

Ольга Николаевна смотрит на меня поверх оправы.

— Нет.

— Тогда зачем врать?

— Потому что фраза «мужчина, которого ты называл будущим папой, отказался от тебя в суде» не подходит для разговора перед сном.

Я беру со стола паспорт и перелистываю до страницы с пропиской, хотя видел её сотни раз.

— Можно было сказать, что взрослые решают документы.

— Именно так ему говорили пять месяцев. Сегодня нужен был ответ на вопрос, почему Алина Сергеевна не приехала.

— Она сама согласилась не приезжать?

— Нет.

— Звонила?

— Просила передать, что не пропала.

Я кладу паспорт обратно.

— И вы передали?

— Светлана Андреевна передаст, когда сочтёт возможным.

В коридоре кто-то бежит. Мимо двери проносится мальчик в зелёной кофте, за ним женщина с расчёской. Слышно:

— Руслан, у тебя утренник через пять минут!

— Я буду лохматый пират!

Шаги удаляются.

Ольга Николаевна собирает документы в стопку.

— Вопросы ко мне есть?

— Сколько раз она приезжала?

— Кто?

— Алина Белова.

Она листает папку Ивана, находит таблицу.

— Тридцать восемь зарегистрированных посещений. Кроме того, выезды в парк, к врачу и в магазин. Часть совместно с супругом.

— А супруг?

— Семь посещений с отметкой. Возможно, на некоторых не расписывался.

— Тридцать восемь против семи, и вы называете их супругами Беловыми.

— В суд они подали совместное заявление.

— Бумаги у вас важнее людей.

— Нет, Глеб Викторович. Если бы бумаги были важнее, вчера Иван уехал бы к людям, один из которых ему не нужен.

Я смотрю на неё.

Ольга Николаевна выдерживает взгляд.

— Вы тоже пока только фамилия в свидетельстве о рождении, — добавляет она. — Не забывайте.

Снизу доносится звонок. Длинный, как в школе.

Часы на стене показывают без пяти десять.

— Пойдёмте, — говорит Ольга Николаевна. — Светлана Андреевна вас ждёт.

Я поднимаю пакет с вертолётом.

— Подарок можно?

Она заглядывает внутрь.

— Можно. Только не связывайте его с обещанием забрать ребёнка.

— Я ничего не обещаю до того, как понимаю, смогу ли выполнить.

— Хорошая привычка.

— Для пилота обычная.

Мы выходим в коридор.

Ваню я сначала вижу через стекло.

Он сидит на полу в игровой комнате и строит из деревянных брусков две длинные полосы. Между ними раскладывает плоские чёрные детали. На нём серые спортивные штаны и оранжевая толстовка. Волосы на макушке торчат, будто их пригладили мокрой ладонью и не дождались результата.

На фотографии он был меньше.

И с передним зубом.

Сейчас на его месте тёмная щель. Когда Ваня что-то говорит девочке рядом, он прикрывает рот ладонью, а потом забывает и улыбается открыто.

Я ищу сходство.

Вместо этого замечаю, что левый шнурок развязан.

— Что он строит? — спрашиваю я.

Светлана Андреевна стоит рядом. Ей около пятидесяти, светлые волосы собраны в короткий хвост, на шее висит шнурок с ключами.

— Взлётную полосу. Уже третий день.

— Почему две?

— Одна для больших самолётов, другая для маленьких. Вы ведь лётчик?

— Пилот вертолёта.

— Для него пока всё, что летает, — самолёт.

— Значит, разберёмся.

Она смотрит на пакет в моей руке.

— Ольга Николаевна рассказала про Алину Сергеевну?

— Что именно?

— Что Ваня её ждёт.

— Рассказала.

— Он вчера не спрашивал про суд. Утром проснулся и первым делом спросил, во сколько она приедет. Обычно по средам у них занятие, потом они гуляют.

— Какое занятие?

— Алина Сергеевна логопед-дефектолог. Занималась с ним сама. Официально специалист у нас есть, но с ней Ваня работал лучше.

За стеклом мальчик выстраивает последний брусок, встаёт и отходит на два шага. Девочка тянется к чёрной детали. Он быстро возвращает её на место, но не отталкивает девочку. Просто ставит рядом красный кубик.

Та берёт замену.

— Что ему сказали обо мне? — спрашиваю я.

— Что нашли старшего брата и вы хотите познакомиться.

— Он понял?

— Сейчас увидим.

— А про опеку?

— Нет. Сегодня никто никуда его не забирает.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаете. Некоторые родственники входят с фразой «собирайся, поехали домой», а через неделю выясняют, что для опеки нужны документы, обследование и место, куда ребёнка везти.

— У меня есть место.

— У вас есть квартира в другом регионе и дежурства. Это не совсем одно и то же.

Они с Ольгой Николаевной явно работали вместе достаточно долго, чтобы пользоваться одним текстом.

— Вы тоже будете отговаривать?

— Нет. Я буду смотреть на Ваню.

Светлана Андреевна открывает дверь.

В игровой сразу становится громче. Пластиковые колёса стучат по полу, кто-то спорит из-за синего карандаша, из колонки возле окна играет песня про осень.

Ваня поднимает голову.

Смотрит сначала на Светлану Андреевну, потом на меня, потом на пакет.

Не встаёт.

— Вань, помнишь, мы говорили про гостя? — спрашивает воспитательница.

Он кивает.

— Это Глеб Викторович.

— Здрасте, — говорит Ваня.

— Привет.

Я стою над ним и понимаю, что ошибся с самого начала. Нельзя знакомиться с ребёнком с высоты метр восемьдесят семь.

Присаживаюсь на корточки. Колено хрустит громче, чем хотелось бы.

Ваня смотрит на него.

— Болит?

— Иногда.

— Вы старый?

— Для некоторых самолётов — нет.

Он обдумывает.

— А для людей?

— Тридцать восемь.

— Старый.

— Значит, старый.

Уголок его рта поднимается. Переднего зуба нет, соседний чуть повёрнут. На фотографии Виктора Соколова из моего детства такая же щель была между резцами.

Светлана Андреевна садится на низкий стул.

— Глеб Викторович твой старший брат.

Улыбка исчезает.

Ваня переводит взгляд на меня.

— Нет.

— Почему? — спрашиваю я.

— Братья дети.

— Иногда один успевает вырасти раньше второго.

— Тогда вы дядька.

— Можно и так.

Светлана Андреевна вмешивается:

— У вас с Глебом Викторовичем один папа.

Ваня дёргает носком развязанный шнурок.

— Паша?

— Нет, — говорит она осторожно. — Твой родной папа Виктор.

— Он умер.

— Да.

— А Паша живой.

— Живой.

— Значит, папа Паша.

Светлана Андреевна поправляет ключи на шее. Ольга Николаевна остаётся у двери и делает вид, что читает лист с расписанием.

Я ставлю пакет на пол.

— Покажешь полосу? — спрашиваю я.

Ваня смотрит на постройку.

— Это аэродром.

— Вижу.

— Не видите. Вы на чёрное наступили.

Я убираю ботинок. Под носком действительно лежит плоская деталь.

— Виноват.

— Это фонарь. Ночью чтоб лететь.

— Тогда лучше вернуть.

Поднимаю деталь и кладу туда, куда он показывает. Ваня поправляет на два сантиметра.

— Вы летаете? — спрашивает он.

— Да.

— На самолёте?

— На вертолёте.

Он пожимает плечами. Для человека, который строит аэродром третий день, разница его не впечатляет.

Я достаю коробку.

— Это тебе.

Ваня не берёт.

— За что?

— Ни за что. Увидел и купил.

— Алина Сергеевна говорит, чужим нельзя брать подарки.

— Я вроде бы брат.

— Вы дядька.

— Тогда правильно. Спроси Светлану Андреевну.

Он смотрит на воспитательницу.

— Можно, — разрешает она.

Ваня принимает коробку обеими руками, читает по слогам надпись.

— Спа-са-тель не-ба. А почему крест?

— Он возит врачей и больных.

— Вы такой водите?

— Похожий. Только у настоящего пять лопастей.

— Тут четыре.

— Производитель сэкономил.

Ваня проводит пальцем по прозрачному пластику.

— Папа Паша обещал самолёт.

Я смотрю на Светлану Андреевну.

Она едва заметно качает головой.

— Хороший подарок? — спрашивает она.

— Нормальный.

Ваня ставит коробку рядом с аэродромом, не открывая.

— А Алина Сергеевна когда придёт?

— Она заболела, — отвечает воспитательница.

— Я знаю. Когда выздоровеет?

— Скоро.

— Сегодня?

— Не сегодня.

— Завтра?

— Ванечка, мы же договорились: как только сможет, она позвонит.

Он опускает голову. Шнурок тянется по полу.

— У неё голос не болеет.

Никто не отвечает.

Я беру конец шнурка.

— Завязать?

Ваня отдёргивает ногу.

— Я сам.

Он наклоняется, перекрещивает концы, путается и затягивает узел так, что петли не получается.

Светлана Андреевна тянется помочь.

— Не надо! — Ваня садится на пятку, закрывая ботинок. — Алина меня учит.