- -
- 100%
- +
В этом было всё ее существо. Несли не умела сидеть в тишине. Она всегда перетягивала самые тяжелые разговоры в шутку. И пусть иногда это выглядело неуместно, иногда хотелось сказать ей «сейчас не время», но именно она чаще всего вытаскивала меня из бездны, в которую я готова была провалиться.
Сейчас, когда мир рушился у меня под ногами, ее беспечная фраза стала тем якорем, который удержал меня на плаву. Я была благодарна ей больше, чем она могла себе представить.
— Простите, — выдохнула Несли, наконец убирая соломинку и выпрямляясь на стуле. — Я знаю, это не смешно. Просто я не выношу, когда вы обе смотрите друг на друга так, будто одна из вас вот-вот испепелит другую взглядом. Особенно с учетом того, что у Лали взгляд не испепеляющий, а скорее… испуганного кролика.
— Я не испуганный кролик, — возразила подруга.
— Ты выглядишь так, будто собираешься признаться в убийстве, — парировала Несли. — А Тия выглядит так, будто только что совершила это убийство. И я, сидя между вами, чувствую себя соучастницей.
Я невольно улыбнулась, и напряжение в плечах чуть-чуть ослабло.
— Ты всегда найдешь способ сделать из трагедии комедию, — сказала я.
— Не благодарите, — Несли гордо вскинула подбородок.
Лалина выдохнула, и я увидела, как ее плечи опустились, сбрасывая часть невидимого груза. Она снова посмотрела на меня, и в этот раз в ее взгляде не было напряжения, только искренность, от которой у меня защипало в глазах.
— Тия, — сказала она тихо. — Прости за это.
Я молчала, давая ей возможность продолжить.
— Я понятия не имела о планах дедушки. Или о планах брата? Я уверена, что Диего сам только сегодня об этом узнал, как и ты.
Я смотрела на нее, пытаясь понять, насколько это правда. Но в ее голубых глазах, таких открытых сейчас, не было и тени лжи.
— И что ты думаешь об этом? — спросила я осторожно.
— Я в ступоре, если честно. — Она провела рукой по волосам, откидывая их назад. — Я не знаю, что чувствовать. Злость? Смятение? Потому что, с одной стороны, это моя семья. А с другой… Конечно, я против того, чтобы мою подругу и моего брата заставляли жениться без их согласия!
— Даже если это решение твоей семьи? — спросила я.
В ее глазах мелькнула тень боли, и я знала, что эта боль не имела никакого отношения ко мне. Она была старой, глубоко въевшейся в ее душу.
— Моя семья никогда не была идеальной. То, что случилось со мной, тому подтверждение.
Я поникла.
Я знала, о чем она говорит. Знание этого факта было тяжелым грузом, который мы все трое несли с тех пор, как Лалина открылась нам и рассказала свою историю с Мигелем. История, которая в итоге привела к тому, что теперь продали меня.
Мигель был старшим братом Диего и Лалины. Тот самый человек, который должен был жениться на Агате, но в итоге всё отменил и отправил себя в изгнание.
Он сделал это не из-за Агаты. Он сделал это из-за Лалины.
Когда подруга впервые рассказала нам правду, я не могла спать несколько ночей. Сидела в своей комнате, глядя в потолок, и пыталась осознать масштаб того, что она пережила. Ее детство, ее юность — всё это было испорчено.
Только когда Лалина чуть не погибла, он наконец понял, что натворил.
Мигель отступил. Разорвал помолвку с Агатой, отказался от всех притязаний и исчез из ее жизни, решив, что так будет правильно. Что, наказав себя изгнанием, он искупит вину.
Я помнила, как Лалина рассказывала об этом с сухими глазами, но с таким надрывом в голосе, что Несли вцепилась в ее руку и не отпускала до конца разговора.
Я была рада, что Лалина смогла выбраться. Что нашла человека, который подарил ей свободу, которую у неё так долго отнимали. Я была счастлива видеть, как она расцветает, как учится доверять, как снова начинает улыбаться.
Но я никогда, ни на секунду не могла подумать, что ее освобождение будет иметь последствия для меня.
Что свобода Лалины обойдется мне моей собственной.
Мигель ушел, а сделка между семьями осталась. И кому-то нужно было занять его место.
Это место досталось Диего и мне.
Я стала жертвой той же системы, от которой она с таким трудом сбежала. Только мой тюремщик был не безумным братом, а собственным отцом и семейными обстоятельствами.
— Я поговорю с дедушкой, — сказала Лалина, вырывая меня из мрачных мыслей. — Поговорю с самим Диего. Я уверена, брат что-нибудь придумает.
Она подалась вперед и накрыла мою руку своей.
— Тия, я не позволю никому из моей семьи разрушить твою жизнь.
Я смотрела в ее глаза и видела там то, что искала всё это время, пока стояла на улице перед кафе. Она была на моей стороне. Несмотря на фамилию, на кровные узы, она выбрала меня.
Внутри что-то разжалось, и я сделала первый глубокий вдох за последние несколько часов.
— А если ее уговоры не подействуют, у меня есть нож.
Я моргнула, не сразу поняв, к чему Несли клонит.
— Я недавно смотрела видеоуроки по кастрации, — продолжила она с самым серьезным лицом, которое я когда-либо на нем видела. — Правда, там были кошки… но думаю, не такая уж большая разница между ними и людьми.
Я моргнула снова и только потом осознала, что подруга шутит. Лалина рассмеялась, и из меня тоже вырвался смешок.
— Я на секунду подумала, что ты можешь выдать хоть что-то адекватное. Ты сумасшедшая!
— Я знаю, — она пожала плечами с такой невинностью, что мы усмехнулись еще раз. — Но теперь ты улыбаешься.
Я кивнула. И вдруг четко осознала одну вещь: в любой плохой или даже хорошей ситуации, я всегда в первую очередь ищу этих девочек.
Лалина и Несли стали для меня чем-то большим, чем просто подругами. За последний год они превратились в ту самую семью, которую я всегда искала, но никогда не находила в стенах особняка Цестеров. Я была близка с мамой и Агатой настолько, насколько позволяли роли дочери и сестры в такой семье. Но только с этими девчонками я могла быть собой. Не дочерью миллионера, не наследницей, не статусом. Просто Тией. Девушкой, которая любит скорость, ненавидит ложь и может быть обычной.
Мы были такими разными, что казалось невероятным, как мы вообще смогли подружиться.
Лалина — тихая, задумчивая, с душой, которая прошла через такие испытания, что любой другой на ее месте давно бы сломался. Она носила в себе столько боли, сколько я не могла даже представить, но при этом умудрялась оставаться нежной и всепоглощающе доброй, хотя и пыталась казаться холодной и стервозной.
А Несли была ее полной противоположностью. Громкая, дерзкая, с языком без фильтра и сердцем, которое билось где-то на рукаве. Она говорила то, что думала, не заботясь о последствиях, и часто именно это вытаскивало нас из водоворота самокопания, в который мы с Лалиной имели привычку погружаться.
В начале нашей дружбы всё было сложно. Лалина не доверяла нам, особенно мне, и у нее были на то причины, учитывая, кем была моя семья для ее семьи. Она держала дистанцию, отвечала односложно, и я чувствовала, что за ее вежливостью скрывается стена, которую мне не пробить. Несли с первой же секунды была более открытой и, наверное, у нас изначально не было выбора, кроме как подружиться, раз она так решила.
Мы пришли к дружбе, о которой я и не надеялась. Медленно, шаг за шагом, через совместные обеды, через ночные разговоры по телефону, через тот вечер, когда Лалина впервые заплакала при нас, а мы с Несли просто сидели рядом, не задавая вопросов и не требуя объяснений. В тот вечер я поняла: эти две девушки стали для меня чем-то большим, чем просто одногруппницами.
— Я переживала из-за твоей реакции, — сказала я, поворачиваясь к Лалине. В голосе всё еще чувствовалась хрипота после смеха, но я хотела, чтобы она знала правду. — Но я так рада, что ты на моей стороне.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то влажное. Мне нравилось, что она больше не сдерживает эмоции и может открыто показывать всё, что чувствует.
— Я в первую очередь девушка, которая только недавно получила свободу. Конечно, я буду на стороне подруги, у которой эту свободу хотят отобрать.
Я не была склонна к таким открытым проявлениям чувств, но у меня защипало в глазах. Я не могла передать всю свою благодарность ей. Даже не понимала масштаб своих переживаний о реакции Лалины, пока не услышала ее ответ. Не представляю, что бы со мной стало, если бы она выбрала быть сестрой, а не подругой, и осталась бы за семьей, которая хотела лишить меня свободы.
— А я не могу занять твое место, Тия? — вдруг спросила Несли. — Я готова пожертвовать собой и поменяться с тобой местами, но предупреждаю: если ты окажешься в моей семье, ты еще больше потеряешь свободу. Бабушка будет звонить тебе двадцать раз за один только час.
Мы с Лали усмехнулись, и подруга покачала головой, забавляясь нашей гиперактивной собеседнице.
— Тем более у меня был бы такой греческий бог, как Диего, по ночам, — продолжила Несли, и ее глаза мечтательно закатились к потолку. — Поверить не могу… Я бы наконец потеряла девственность!
— Несли! — я толкнула ее в плечо.
— Что? — она смотрела на меня с таким невинным видом, что я не сдержала смеха. — Я серьезно! Ты представляешь, как это звучит? «Моим первым мужчиной был Диего Браун». Это же можно будет рассказывать внукам!
— Твои внуки будут в ужасе.
— Мои внуки будут мне благодарны. Их бабушка подарила бы им гены такого сексуального мужчины.
— Ты говоришь о моем брате, — напомнила Лалина.
— Именно поэтому я и спрашиваю разрешения, а не иду напролом.
Я прекрасно понимала, что Несли шутит. И не винила ее за то, что она использует юмор. Это был ее стиль поддержки, отвлекать от проблемы и веселить так, будто это поможет избавиться от всего плохого, а самой параллельно искать решение.
— Ты не можешь «занять мое место», потому что это не место в очереди за кофе, — сказала я, пытаясь вернуть разговор в серьезное русло. — Этот брак можно сравнить разве что с тюремным заключением.
— Ну, если смотреть на это с такой стороны, — Несли задумчиво постучала пальцем по подбородку, — Я всегда хотела побывать в тюрьме. Там охранники тоже хороши собой… А охранники имеют право трахать заключенных?
— Несли! — в этот раз мы с Лалиной воскликнули хором, и Несли расхохоталась.
— Ладно, ладно, — она подняла руки вверх, сдаваясь. — Я просто пытаюсь сказать, если они так легко заменили одну сестру другой, то почему это такая проблема поменяться со мной местами? Я серьезно. Я беру на себя Диего и все вытекающие последствия, а ты, Тия, идешь жить своей жизнью. Звучит как честный обмен.
Я покачала головой, но улыбка не сходила с лица. Она могла превратить в абсурд любую, самую страшную ситуацию. И в этом абсурде всегда находила способ сказать самое важное. Что она рядом и всегда на твоей стороне.
— Я не знаю, почему они не могут просто заменить меня на кого-то другого, — сказала я, возвращаясь к ее словам. — Но то, что я не соглашусь на эту свадьбу — это факт.
— А в чем проблема просто сказать «нет»? — спросила Несли, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала нотка недоумения. — Они же не потащат тебя связанную к алтарю.
Она засмеялась собственной шутке, но смех замер, когда она увидела наши с Лалиной лица.
— Вы серьезно? Мы в восемнадцатом веке? Неужели такое всё еще существует?
— Мой отец никогда не шутит. Я не знаю всех деталей, но судя по тому, как он выглядел, он был напуган. Я никогда не видела его таким.
— Дедушка… — Лалина замолчала, подбирая слова. — Он не привык получать отказы. И он не из тех, кто прощает. Если Тия скажет «нет» публично, это будет означать войну. А в войне с моим дедушкой никто не выходит победителем.
— Но это бред. Почему какой-то старик — без обид, Лали — может решать, на ком жениться его внуку, а какой-то другой может решать, что его дочь — это разменная монета? Где вы живете? В книгах и фильмах?
— В мире денег, — ответила я горько. — В мире, где у людей вроде Седрика и моего отца свои законы.
— Мы будем настаивать на своем, — сказала Лалина твердо. — Я сделаю всё, что в моих силах.
Я кивнула, но в душе не была уверена, что это сработает. Я не знала Диего. Я не знала, на чьей он стороне. Он мог оказаться таким же, как его дедушка — холодным, расчетливым, видящим в браке только выгоду. А мог оказаться таким же, как Лалина — тем, кто ненавидит эту систему и хочет из нее вырваться.
Но одно я знала точно.
Я больше не собиралась уступать свою свободу.
Мужчины в моей жизни всегда хотели меня контролировать.
Мое прошлое больше никогда не повторится.
Я не позволю Диего стать моим новым поводком. Я не позволю ни ему, ни моему отцу, ни Седрику решать, как мне жить. И я больше никогда не позволю мужчине решать за меня.
Никогда.
Глава 2
Той ночью я так и не вернулась домой, потому что допоздна проторчала с девочками и не могла отпустить даже Несли, хотя я понимала, что ее родители будут недовольны за поздние прогулки. А оставшуюся часть ночи я просто наматывала круги по всему городу, лишь бы не останавливаться и не думать.
Домой я вернулась только под утро и пробралась в свою комнату, как вор, стараясь никого не разбудить. Мне не хотелось видеть ниниго, поэтому я решила просто запереться в своей комнате, словно бунтующий подросток в самом разгаре пубертата. Часы на стене показывали, что до пяти утра оставалось всего три минуты, и я рухнула на кровать прямо в одежде, даже не имея сил разуться.
Рассвет уже пробивался сквозь шторы бледно-золотистыми полосами, когда в дверь постучали и это был не вежливый стук сестры или мамы, а тяжелый, властный удар.
— Аристия, открой, — произнес ледяной, спокойный голос отца.
Я не пошевелилась, наивно надеясь, что если притворюсь спящей, он уйдет. Мысль была глупой, но в тот момент она казалась не такой плохой.
— Я знаю, что ты не спишь. Открой дверь, или я прикажу ее сломать.
Я зажмурилась, сделала глубокий вдох и заставила себя подняться на ноги.
Когда я открыла дверь, отец стоял на пороге в безупречном деловом костюме, будто только что вернулся с важных переговоров — его темные волосы были аккуратно зачесаны назад, а глаза оставались такими же холодными, как всегда, хотя я заметила тени под ними, значит, он тоже не сомкнул глаз.
— Одевайся, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Через час приедет стилист. Сегодня вечером ужин с семьей Браун.
Я смотрела на него, и внутри меня поднималась горячая волна протеста.
— Я никуда не пойду, — мой голос прозвучал тверже, чем я сама ожидала.
Отец шагнул в комнату, и я инстинктивно отступила на шаг назад, пока он закрывал за собой дверь и поворачивался ко мне всем своим внушительным телом.
— Ты пойдешь, Аристия. Это не обсуждается.
— Ты не можешь заставить меня, — сказала я, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть дрожь, и чувствуя, как ногти впиваются в кожу через тонкую ткань футболки. — Я не твоя марионетка.
— Ошибаешься, — его голос не изменился ни на йоту. — Пока ты живешь под моей крышей и ешь за моим столом, ты делаешь то, что я говорю.
— Хорошо. Тогда я уеду, — ответила я в ответ, и в этот момент он усмехнулся — коротко и без тени веселья.
— На чем?
Моё сердце пропустило удар от этих слов.
Я бросилась к двери, вылетела в коридор и побежала к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, а отец даже не попытался меня остановить.
Гараж оказался пустым.
Мой мотоцикл, единственное, что осталось у меня от ощущения свободы, исчез, и на его месте теперь зияло пустое пятно на пыльном полу и было громче любых слов, которые этот человек мог бы сказать.
— Где он? — я повернулась к отцу, который спокойно спускался по лестнице, поправляя манжеты своей безупречной рубашки.
— В безопасном месте, — ответил он. — Ты получишь его обратно, когда сделаешь то, что от тебя требуется.
— Ты не имеешь права! — мой голос сорвался на крик, эхом отражаясь от стен гаража. — Это мой мотоцикл! Я сама покупала его на свои деньги!
— На деньги, которые я дал тебе на карманные расходы. Все, что у тебя есть, дал тебе я. И я могу это отнять.
Я смотрела на него, и ненависть закипала в моей крови, обжигая вены изнутри, потому что он использовал мое же имущество, чтобы шантажировать меня, и делал это без капли сомнения или стыда.
— Я все равно не пойду. Запри меня в комнате, лиши всего, но ты не заставишь меня выйти замуж за человека, которого я даже не знаю.
Отец тяжело вздохнул, и на секунду я увидела, как его безупречная маска контроля дает трещину. Он провел рукой по лицу, и под ней оказался не жестокий тиран, а мужчина, загнанный в угол и не видящий выхода.
— Аристия, — сказал он уже тише, — ты думаешь, мне самому это нравится? Ты думаешь, я мечтал выдать тебя замуж по принуждению?
— Тогда почему ты это делаешь?
— Потому что у меня нет выбора! Седрик Браун — не тот человек, с которым можно спорить. Если я откажусь, он уничтожит все, что я строил тридцать лет. Тридцать лет, Аристия! Ты даже не представляешь, на что он способен.
— Мне плевать на твою империю, на твои деньги и на твои сделки, — прошипела я, чувствуя, как слезы обиды подступают к горлу, но отказываясь их показывать. — Я не продаюсь.
— Ты продаешься не за деньги, — все не сдавался он, и его голос вдруг стал усталым, почти сломленным. — Ты продаешься за жизнь. За жизнь своей матери, своей сестры, свою собственную. Ты думаешь, банкротство — это худшее, что может случиться? Брауны не разоряют людей, они их уничтожают. Полностью, не оставляя ничего. Я пытаюсь защитить тебя, Аристия, так же, как пытаюсь защитить твою мать и Агату.
— Защитить? — я рассмеялась, но смех вышел горьким и рваным, потому что он отдавал меня как скот на рынке и называл это защитой. — Ты продаешь меня и называешь это заботой?
— Ты ничего не понимаешь… — он провел рукой по лицу, и я снова увидела в нем не отца-диктатора, а просто уставшего до глубины души человека. — Если ты откажешься, если публично опозоришь семью Браун, они уничтожат нас всех. Не только меня и не только компанию, всех, кто носит фамилию Цестер. Твоя мать останется на улице, Агата потеряет все, что у нее есть, и ты тоже останешься ни с чем.
— Пусть уничтожают. Я не боюсь их.
Отец посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, что я сначала приняла за жалость, но потом поняла — это было предупреждение.
— А если я скажу тебе, что если ты не подчинишься, я запру Агату в клинике? — спросил он тихо, и каждое его слово врезалось в мой мозг, как раскаленный гвоздь.
Я замерла, не в силах пошевелиться.
— Что? — выдохнула я, надеясь, что ослышалась.
— Ты слышала меня, — он говорил ровно, спокойно, будто обсуждал погоду или курс акций. — Агата нестабильна. Ты сама видела, в каком она состоянии. Если я решу, что она представляет опасность для себя или для окружающих, у меня есть все полномочия, чтобы поместить ее в закрытое учреждение на неопределенный срок.
— Ты не посмеешь… Она твоя дочь!
— Именно поэтому я должен защитить ее, даже от нее самой, — он скрестил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз. — Но если ты сделаешь то, что от тебя требуется, и будешь вести себя как подобает невесте Браунов, Агата останется дома.
Я смотрела на этого человека и в моей голове никак не укладывалось, что он действительно готов запереть родную дочь в психушке, чтобы заставить другую подчиниться. Но я знала его слишком хорошо, чтобы сомневаться: Карлос Цестер никогда не блефовал, и если он говорил, что сделает что-то, он делал это, невзирая ни на какие моральные преграды.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я, и эти слова прозвучали тише, чем я хотела, но в них было столько ярости, сколько я не вкладывала ни в один свой крик.
— Это пройдет, — ответил он равнодушно. — А теперь вернись в комнату и прими душ. Через час стилист будет здесь. И, Аристия? — он выдержал паузу, дождался, пока я подниму на него глаза, и продолжил ледяным тоном: — Если ты попытаешься сбежать сегодня или опозоришь меня на ужине с Браунами, если сделаешь хоть что-то, что выставит нашу семью в дурном свете, Агата отправится в клинику на следующий же день. Это понятно?
Я не ответила, потому что не могла. Он подождал секунду, потом кивнул, удовлетворенный моим молчанием, и ушел, оставив меня одну посреди холодного гаража, где я стояла и дрожала от ярости и бессилия, глядя на пустое место, где раньше стоял мой мотоцикл.
Он использовал мою собственную сестру как рычаг давления, потому что знал: я не позволю Агате пострадать из-за меня, даже если эта сестра была той еще эгоисткой, которая сама втянула меня в эту историю. Он знал, что я подчинюсь, потому что я не могла жить с мыслью, что из-за моего упрямства Агата окажется запертой в палате с белыми стенами, и я ненавидела его за это так сильно, что у меня перехватывало дыхание.
Я вернулась в свою комнату и с силой хлопнула дверью, потому что мне нужно было куда-то выплеснуть этот гнев, но даже этого мне не дали сделать спокойно. Ровно через час в мою комнату вошла команда стилистов, которую нанял отец. Три женщины в строгих черных костюмах с чемоданами, полными косметики, инструментов и тканей. Они даже не представились и не спросили, что я хочу, они просто принялись за работу, а я сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение, как кукла, которую наряжают для чужой игры.
Они наносили тональный крем на мою бледную кожу, подводили глаза черным, делая мой взгляд более глубоким и пронзительным, укладывали мои волосы волнами, которые падали на плечи и обрамляли лицо, и я смотрела, как из-под их рук рождается незнакомка: красивая, безупречная, но совершенно чужая.
А потом мне принесли платье, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела его: темно-синее, как ночное небо, длинное, с разрезом, который начинался от бедра и открывал взгляду мою ногу. Ткань облегала каждую линию моего тела, подчеркивая талию, бедра и грудь, делая меня не просто девушкой, а произведением искусства, и в любой другой день я была бы в восторге от этого платья, но не сегодня, потому что сегодня оно делало меня просто товаром в красивой упаковке.
Я оделась молча, поправила бретельки и провела рукой по разрезу, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи, а в зеркале напротив стояла не Аристия, которая любила скорость и свободу, а невеста — тихая, покорная, красивая, и я ненавидела ее всем сердцем.
В назначенное время за мной пришли, и когда я спустилась по лестнице, отец уже ждал внизу, в холле. Его взгляд, полный одобрения, заставил мой желудок сжаться от отвращения.
— Ты прекрасно выглядишь, — он протянул мне руку. — Так и должна выглядеть будущая миссис Браун.
Меня передернуло от его слов, и гнев снова начал закипать во мне, поэтому я не взяла его руку, просто прошла мимо к выходу и услышала, как он вздохнул у меня за спиной, но ничего не сказал.
Машина с затемненными стеклами уже ждала у входа, и шофер открыл мне дверь, а я скользнула на прохладное кожаное сиденье, чувствуя, как платье задирается выше, обнажая еще больше ноги. Я одернула ткань, но понимала, что это бессмысленно, разрез был сделан специально, чтобы привлекать внимание.
Отец сел рядом, и машина тронулась, а весь путь до ресторана он инструктировал меня холодным, деловым тоном, что я должна молчать, что бы ни говорил Седрик, что бы он ни предлагал, я должна кивать и улыбаться, не перечить ему и вообще не открывать рот без разрешения.
— Я не собака, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как унижение обжигает щеки.
— В этой семье и в том доме ты будешь тем, кем скажут. Седрик не терпит неповиновения. Если ты покажешь свой характер и посмеешь спорить с ним, он сделает нашу жизнь невыносимой. Ты понятия не имеешь, на что он способен.
— Тогда расскажи, — я повернулась к нему, чувствуя, как в глазах разгорается вызов, который он так ненавидел. — Расскажи, чего именно ты так боишься.
Он помолчал несколько секунд, и я увидела, как напряглась его челюсть, прежде чем он заговорил.
— Я видел, что он сделал с семьей Хэмиссов, — сказал он наконец. — Они отказались от сделки с ним в последний момент, решили, что найдут лучшего партнера. Через год их компания обанкротилась, хотя она процветала. Через два — глава семьи покончил с собой. Его жена потеряла рассудок и попала в психиатрическую лечебницу. А их дочь... — он замолчал, и после долгой паузы закончил: — их дочь продала себя не самым лучшим людям и у нее нет ни надежды, ни будущего. Скорее всего она тоже скоро покончит с собой.
Я смотрела на него, и внутри меня разрастался ледяной холод, потому что я не могла поверить, что один человек способен на такое.
— Ты хочешь сказать, что Седрик сделал это с ними?
— Я хочу сказать, — отец повернулся ко мне, и в его глазах стоял тот самый страх, который я видела вчера в кабинете, — что Седрик не оставляет за собой следов, он слишком умен для этого. Но все, кто когда-либо перечили ему, исчезали с деловой карты страны, а иногда и с карты жизни.