- -
- 100%
- +
В салоне машины повисла тяжелая тишина, и я смотрела в окно на проплывающие мимо огни города, пытаясь осознать, что мой отец — сильный, властный, влиятельный мужчина — боится другого человека настолько, что готов продать собственную дочь, лишь бы избежать его гнева.
— Я не хочу, чтобы ты пострадала, Аристия, — сказал он намного тише, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность. — Как бы ты ни думала обо мне, я делаю это, потому что люблю тебя, и твою сестру, и твою мать. Я делаю это, чтобы защитить вас.
— Продавая меня?
— Давая тебе шанс выжить, — ответил он, и больше мы не говорили ни слова до самого ресторана.
«Эдем» находился на крыше небоскреба в центре города, и даже подъезд к нему был похож на церемонию: шофер припарковался у отдельного входа, где нас уже ждали два швейцара в белых перчатках, которые открыли двери, и я вышла на красную дорожку, чувствуя, как каблуки моих туфель глухо стучат по мягкому ковру.
Отец подал мне руку, и на этот раз я взяла ее не потому, что хотела, а потому что знала: если откажусь сейчас, это будет маленьким, но публичным неповиновением, а я не могла позволить себе даже маленьких побед. По крайней мере не сегодня.
Внутри ресторан оказался еще роскошнее, чем я ожидала: хрустальные люстры, мраморные полы, столики, накрытые белыми скатертями, запах дорогих духов, смешанный с ароматами изысканных блюд, и официанты, скользившие между столиками как тени.
Я знала, что мои родители пытались забронировать здесь столик на годовщину свадьбы и получили отказ. Запись была на три месяца вперед, но Браунам хватило одного звонка, чтобы весь вечер и весь маленький зал освободили для них.
Власть.
Чистая, неприкрытая, абсолютная власть.
Нас проводили к столику в дальней части зала, у панорамных окон, откуда открывался потрясающий вид на весь город. Огни внизу мерцали, как россыпь драгоценностей, и на секунду я залюбовалась этой красотой, забыв, зачем я здесь. Столик был пуст, потому что мы приехали первыми. Отец боялся опоздать даже на минуту. Он отошел поговорить с кем-то, а я плюхнулась на стул, чувствуя, как гудят ноги от напряжения и болит спина от того, что я сидела прямо все эти минуты в машине.
Я откинулась на спинку, вытянула ноги под столом и вытащила телефон из крошечного клатча, который стилисты сунули мне в руки перед выходом.
Я усмехнулась, и на секунду напряжение в моих плечах чуть-чуть ослабло. Суперсила Несли во всей её красе.
Я убрала телефон в клатч как раз в тот момент, когда отец вернулся к столику, и его взгляд заставил меня выпрямиться.
— Они здесь, — сказал он тихо, и я поднялась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, а ладони становятся влажными. Я вытерла их о ткань платья, надеясь, что никто не заметит.
Трое мужчин вошли в зал, и мир вокруг меня будто замер.
Первым я заметила Седрика Брауна. Его нельзя было не заметить, потому что он шел впереди, и его присутствие заполняло собой все пространство. Он был высоким, темные волосы с седыми прядями аккуратно зачесаны назад, а лицо с острыми скулами и тонкими губами хранило выражение спокойной, почти скучающей власти. Несмотря на возраст, он находился в прекрасной форме, и я была уверена, что в молодости этот мужчина разбил не одно женское сердце, но сейчас, глядя на него, я не видела красивого мужчину. Я видела хищника, от которого за километр пахло опасностью, той самой, о которой говорил отец.
Его голубые глаза скользнули по залу и остановились на мне всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы по моей спине пробежал целый табун мурашек. Я не отвела взгляд, я смотрела на него, чувствуя, как дрожь начинается где-то в коленях и поднимается выше, но я не позволила себе отступить, потому что не хотела казаться слабой. Особенно перед ним.
Рядом с Седриком, чуть позади, шел мужчина, в котором я узнала Клинтона Брауна — единственного сына Седрика и отца Лалины и Диего. Он был похож на своего отца: те же голубые глаза, те же черты лица, но в нем было что-то, чего не хватало старшему Брауну.
Мягкость.
Его черты не казались такими острыми, взгляд не таким пронзительным, и от него исходила аура, которую я бы назвала почти дружелюбной, если бы не знала, кто он такой. Он напоминал мне Хагрида из «Гарри Поттера», такой же большой, устрашающий, но каким-то образом располагающий к себе. Однако я не позволяла себе обманываться, потому что он был Брауном, а они не бывают добродушными, даже если моя подруга носила эту фамилию.
И наконец, за их спинами появился он.
Мой взгляд упал на него, и мое сердце, которое итак колотилось как бешеное, пропустило удар, потому что вживую он выглядел даже лучше, чем на фотографиях и в моих воспоминаниях. Он был одет в черный костюм, безупречно сидящий на его широких плечах, и белая рубашка без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей, придавала ему вид человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Его лицо было скульптурным: высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы, а темные волосы, такие же, как у старших Браунов, уложены назад, открывая высокий лоб и те самые глаза, о которых я столько читала.
Голубые. Холодные. Как у его деда, но иначе. У Седрика в глазах была расчетливая жестокость, а у Диего ледяная пустота, будто за этими глазами не было ничего, кроме долга, обязанностей и, возможно, глубоко запрятанной усталости. Внешностью он был копией отца, но в нем не было ни грамма той мягкости, что я заметила у Клинтона. Диего был холоден, как зимний рассвет, и опасен, как замерзшее озеро, которое может треснуть под твоими ногами в любой момент.
Все трое мужчин обладали одинаковыми голубыми глазами, но у каждого они горели по-своему.
Я стояла и чувствовала, как его взгляд скользнул по мне. В этом взгляде не было ни одобрения, ни осуждения, а только констатация факта. Он видел меня, зафиксировал и больше не смотрел, а мои руки дрожали так сильно, что я сжала их в кулаки, пряча дрожь в складках платья. Мое сердце билось где-то в горле, дыхание стало поверхностным, и я чувствовала, как пот выступает на спине под тканью, которая внезапно показалась мне слишком тесной и душной.
Я была окружена мужчинами.
Даже мой отец, стоявший рядом, не давал мне чувства защиты, он был частью этого мира. Мира, где мужчины решали, а женщины подчинялись, мира, где я была не человеком, а инструментом. И сейчас, глядя на этих троих Браунов, я чувствовала, как старая, давно похороненная паника поднимается из глубин моего сознания.
Я боялась мужчин.
Не всех и не в обычной жизни, но в ситуациях, когда они окружали меня, когда их воля была сильнее моей, когда я чувствовала себя загнанной в угол, старые страхи, которые я пыталась забыть, выползали наружу.
Этот страх все еще оставался внутри меня, что бы я ни делала, глубоко, там, где я не хотела его признавать, страх перед мужской силой, перед тем, что мое «нет» может ничего не значить. И сейчас, стоя перед тремя Браунами, я чувствовала то же самое: мое «нет» не имело значения, мой отец уже продал меня, Седрик уже купил, а Диего, судя по всему, просто принял этот факт.
Я была совсем одна.
Но я ни за что не покажу им даже капли своего страха, поэтому я выпрямила спину, подняла подбородок и заставила себя смотреть на Седрика с тем же вызовом, который всегда помогал мне выживать, а дрожащие руки спрятала за спиной, сцепив пальцы в замок, чтобы никто не заметил.
— Мистер Браун, — отец шагнул вперед, протягивая руку. — Рад вас видеть.
Седрик коротко пожал его руку и его взгляд снова скользнул ко мне.
— Аристия, — произнес он. — Вы так же красивы, как говорят.
— Спасибо, — выдавила я.
Клинтон улыбнулся мне тепло, почти по-отечески, и я даже немного опешила от такой неожиданной мягкости.
— Очень рад познакомиться, Аристия. Мой отец немного резок в выражениях, но поверьте, у нас самые лучшие намерения.
Я не ответила, потому что не знала, что сказать. «Самые лучшие намерения» звучали как насмешка, когда речь шла о том, чтобы заставить двух незнакомых людей пожениться.
А потом мой взгляд встретился со взглядом Диего, и он кивнул мне в качестве приветствия, не произнося ни слова, просто стоял в двух шагах от меня, смотрел своими ледяными глазами, и в его лице не было ни приветливости, ни враждебности, а только пустота.
Седрик жестом пригласил всех садиться, и мужчины начали занимать места за столом, а я ждала, пока отец сядет, чтобы последовать его примеру. Я помнила его наставления, помнила, что должна быть тихой, послушной и незаметной. Но когда я уже собралась опуститься на свой стул, кто-то отодвинул его, и я вздрогнула, оборачиваясь.
Диего стоял за моим стулом, и его рука лежала на спинке, отодвигая его, чтобы мне было удобнее сесть. Такой простой, джентльменский жест, но именно от него такой неожиданный. Я смотрела на этого мужчину, который выглядел так, будто его высекли из мрамора, который не сказал мне ни слова, лишь коротко кивнул, и не понимала, была ли это вежливость или контроль, еще один способ показать, что он решает, где я сижу, как сижу и когда сижу.
Отец откашлялся, и я вздрогнула, выходя из оцепенения.
— Спасибо, — пробормотала я, опускаясь на стул, и почувствовала, как его руки исчезли от спинки, а он сам обошел стол и сел напротив меня.
Теперь между нами была только скатерть, хрустальные бокалы и тяжелый воздух, пропитанный напряжением. Мужчины по бокам начали что-то говорить, но я не слышала их. Весь мой мир сузился до голубых глаз напротив, до этого ледяного взгляда, который, казалось, видел меня насквозь, но не желал ничего с этим делать.
Седрик не стал ждать любезностей. Едва мы расселись, он положил ладони на стол, и его пальцы замкнулись в круг. Этот жест вдруг показался мне угрожающим, будто он заключал всех нас в клетку, из которой не было выхода.
— Думаю, нам нет смысла ходить вокруг да около, — произнес он. — У меня нет всего времени мира, чтобы бегать за прелюдиями. Свадьба должна состояться через три месяца. Все приготовления, организация, списки гостей — этим займется моя команда. Вам, Карлос, останется лишь предоставить необходимую информацию и, разумеется, невесту.
Он даже не посмотрел на меня, когда говорил это, для него я была не частью разговора и не участником переговоров, а просто вещью, которую передавали из рук в руки.
Я открыла рот, потому что внутри меня все кипело от ярости, поднимавшейся из глубин и заполнявшей грудь. Я даже забыла о всех наставлениях папы, потому что как он смеет говорить обо мне будто о предмете мебели, как он смеет решать мою судьбу, даже не спросив моего мнения?
— Отец, — вмешался Клинтон, и я моргнула, поворачиваясь к нему. — Позволь сначала услышать мнение самой Аристии. Согласна ли она на этот союз?
На мгновение я ощутила прилив слабой надежды и встретилась с Клинтоном взглядом, пытаясь передать ему всю свою благодарность за то, что он хотя бы спросил, и я собралась выпалить свое категоричное «нет».
Но Седрик лишь усмехнулся, а эта усмешка не коснулась его глаз.
— Это не она решает, — сказал он. — Я даже Диего выбора не дал, с чего бы я стал спрашивать какую-то девчонку?
Какую-то девчонку?!
С меня хватит.
— Я не «какая-то девчонка», — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, и я почувствовала, как отец напрягся рядом со мной. — Я человек, и у меня есть право голоса в том, что касается моей собственной жизни. Я не согласна и не хочу выходить замуж за человека, которого почти не знаю, по приказу какого-то…
— Аристия! — рык отца был подобен грому, он вскочил со своего места, и его лицо побагровело от гнева и, возможно, от страха. Он наклонился ко мне, и его голос понизился до яростного шепота, который был слышен только нам двоим. — Ты погубишь нас всех своим эгоизмом. Все уже решено!
Я смотрела на него, и в моей груди боролись два чувства, страх перед тем, что он сделает с Агатой, и ярость от того, что меня снова загоняют в угол.
— Решено вами, — прошипела я в ответ. — Без меня.
— Я думал, что у вас было достаточно времени, мистер Цестер, — голос Седрика прозвучал с другой стороны стола, — чтобы остудить пыл дочери и вразумить ее.
— Отец, прошу, это жестоко даже для тебя… — попытался вмешаться Клинтон, но его голос потонул в нарастающем шуме.
Голоса сливались в невнятный, гневный гул: Клинтон пытался что-то сказать, но Седрик перебил его, мой отец что-то шипел мне на ухо, и я чувствовала, как моя маска спокойствия трескается под натиском всех этих голосов, всех требований, всех этих мужчин, которые решали за меня. Из-под маски вот-вот должны были хлынуть слезы. Я чувствовала их жжение за глазами, чувствовала, как ком подступает к горлу, и ненавидела себя за эту слабость.
И среди всего этого шума резкий звук предельно четко отозвался в моем сознании, пронзительный скрежет дерева по паркету.
Диего отодвинул свой стул и встал, подходя ко мне.
Он не сказал ни слова, просто обошел стол и остановился рядом со мной, протянув мне свою руку. Я смотрела на эту ладонь, ошарашенная: его пальцы были длинными, безупречными, и на секунду я задумалась, когда в последний раз мужчина протягивал мне руку не для того, чтобы взять то, что ему нужно, а чтобы дать мне выбор.
Мой разум кричал, что это часть спектакля, уловка, еще один способ загнать меня в клетку, только с бархатными перчатками, но мое тело, измученное этим конфликтом, отчаянно жаждало бегства. Из этого зала, из этого ресторана, из этой ситуации, которая с каждой секундой становилась все более невыносимой. Моя рука поднялась сама собой, даже не спросив моего разрешения, и мои пальцы коснулись его ладони, а он сомкнул свои вокруг моих, не требовательно, а просто поддерживающе.
И без единого слова он повел меня прочь через боковую дверь, которую я даже не заметила, мимо официантов, застывших с подносами в руках, мимо стен, увешанных картинами, мимо всего этого великолепия, которое душило меня. Он вывел меня на террасу.
Здесь было тихо, пахло розами и влажной землей после вечернего полива, и когда Диего отпустил мою руку, я сразу почувствовала потерю тепла. Странно, потому что его рука не была горячей, но контраст с прохладным воздухом оказался очень ощутимым.
Он подошел к небольшому столику, на котором стоял кувшин с водой, и налил прозрачную жидкость в хрустальный стакан. Его движения были плавными, неторопливыми, будто у нас было все время мира.
— Прости, что все так сложилось, — произнес он, подавая мне стакан, и в тишине его голос звучал ближе. Низкий, бархатный баритон, который странно щекотал что-то внутри. — Ты, наверное, в шоке.
Я взяла стакан, но не стала пить, просто смотрела на него, пытаясь разгадать. Его лицо было спокойным, но не бесстрастным, как на фотографиях: в этих ледяных глазах, сейчас смотрящих на меня, читалась усталость и еще что-то, чего я не могла определить.
— Зачем ты это сделал? — спросила я. — Зачем вывел меня?
Он пожал плечами.
— Тебе было некомфортно, — сказал он просто. — Ты заслуживаешь хотя бы минуты тишины перед тем, как мы продолжим этот фарс.
— Фарс? — я усмехнулась. — Ты называешь это фарсом? Твой дед только что объявил о нашей свадьбе, как будто речь шла о слиянии двух корпораций, а я была даже не участником переговоров, а товаром на торгах.
Он ничего не сказал на это, просто стоял, смотрел на меня, и в его взгляде не было ни оправдания, ни несогласия.
— Ты же можешь это остановить, — выдохнула я, чувствуя, как отчаяние снова поднимается внутри. — Скажи, что ты не хочешь этой свадьбы, откажись. Он послушает тебя.
— Не могу, — его голос был ровным, без капли сомнения. — Я здесь ничего не решаю. О планах моего дедушки я узнал не намного раньше тебя.
— Но ты же… — я замолчала, не зная, что сказать, потому что ожидала другого. Ожидала, что он будет так же зол, как я, что будет сопротивляться, доказывать, что он не марионетка. Но он стоял передо мной спокойный, смирившийся, и это смирение пугало меня больше, чем мог бы его гнев.
— Разве ты не должен быть против? Тебя заставляют жениться на незнакомке, ты даже не знаешь меня. Как ты можешь просто согласиться?
— А у меня есть выбор? — спросил он. — Ты видела моего дедушку, ты слышала, как он говорит. Когда Седрик Браун принимает решение, оно становится законом для всех и даже для его семьи.
— Но ты взрослый мужчина, — возразила я. — У тебя есть свои деньги, связи, своя власть. Ты не можешь быть настолько беспомощным.
— Ты думаешь, у меня есть власть? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки надо мной, только горькая ирония над самим собой.
— Ты просто смирился? Ты даже не попытаешься бороться?
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде не было обиды на мои слова.
— Моя жизнь никогда не принадлежала мне, — сказал он. — И твоя, судя по всему, с этого дня тоже.
Я не знала, что ответить. Часть меня хотела продолжать спорить, доказывать ему, что можно бороться, что всегда есть выбор, но другая часть, которая видела страх в глазах отца и слышала его рассказы, понимала, что он прав. Иногда выбора действительно нет.
— Ты просто сдался, — покачала я головой, чувствуя, как внутри поднимается новое разочарование. — Ты даже не попытался.
— А ты? — он поднял бровь. — Ты, должно быть, кричала и спорила, но что это изменило? Твой отец все равно привел тебя сюда. Твой протест был таким же бесполезным, как и мой.
Я хотела возразить, хотела сказать, что это другое, что я боролась и не сдалась, но слова застряли в горле, потому что он был прав. Абсолютно, невыносимо прав. Я была здесь, в этом платье, с этим макияжем, частью их игры, как бы сильно ни сопротивлялась.
— Я не могу отменить этот союз. Единственное, что я могу тебе обещать — это компромиссы. Мы можем обговорить все детали, условия и требования друг друга и найти способ сосуществовать в этом браке в мире.
— К черту все это! — вспыхнула я снова, но теперь уже от отчаяния, — Я никогда об этом не просила и никогда на такое не соглашалась.
Он слушал, не перебивая, и его спокойствие действовало на нервы хуже, чем приказы отца или холодный взгляд Седрика — он не выглядел ни счастливым, ни несчастным, он выглядел смирившимся, как солдат, получивший приказ, который не обсуждается. Это бесило меня больше всего. Меня выводило из себя, что с того момента, как я узнала про эту чертову свадьбу, я потеряла свое хладнокровие и из-за такого спокойствия Диего была похожа на капризную принцессу, которой не нравится цвет платья, а не на девушку, которую продают в семью миллиардера.
— У меня нет полномочий отменить брак, — повторил он. — Но с этого момента ты под моей защитой. Я сделаю все, чтобы ты ни в чем не нуждалась, и, естественно, я буду помнить о договорной природе нашей связи — никаких необоснованных ожиданий.
Я смотрела на него, пытаясь переварить эти странные, почти деловые заверения. Он говорил о защите и компромиссах, но не о свободе, принимал этот брак как неизбежность и предлагал мне сделать то же самое.
— Я не хочу компромиссов. Я не хочу быть под чьей-то защитой. Я хочу быть свободной. Я хочу сама решать, как мне жить, с кем мне быть, выходить мне замуж или нет.
Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно напряглась, когда он извлек из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробку. Он достал оттуда кольцо. Не обручальное, а простое, изящное, с небольшим прозрачным камнем, который переливался в свете фонарей. Без лишних слов, с сосредоточенным видом он взял мою руку и попытался надеть кольцо на безымянный палец.
Я вздрогнула от его прикосновения. Его пальцы были осторожными, а кольцо прошло легко, будто он точно знал мой размер, будто готовился к этому моменту.
— С размером угадал, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала тень чего-то, отдаленно напоминающего удовлетворение.
Он не сразу отпустил мою руку, слегка повернул ее, будто разглядывая кольцо на моем пальце, и его большой палец провел по моим костяшкам, по тонкой коже на тыльной стороне ладони, рассеянно, почти нежно, будто он не отдавал себе отчета в этом движении. По моей коже побежали мурашки, щеки предательски вспыхнули, и я резко отдернула руку, сняла кольцо и сунула ему обратно в ладонь.
— Зачем это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
— Предпочтения в драгоценных камнях у тебя есть? — спросил он, игнорируя мои слова, словно я не вырывала руку, а просто вернула ему вещь.
Он что, хочет купить обручальное кольцо по моему вкусу? Я молчала, сжав губы и глотая ком непонимания. Он не спрашивал моего согласия на брак, но спрашивал, какие камни я люблю. Какая в этом логика?
— Хорошо, — кивнул Диего, убирая кольцо обратно в карман. — Я сам выберу.
Этой фразы, произнесенной с тем же спокойствием, с каким другие люди говорят «погода сегодня хорошая», было достаточно, чтобы во мне что-то сорвалось. Я больше не могла стоять здесь, рядом с этим красивым, но холодным, загадочным человеком, который говорил о защите и компромиссах, но не о свободе.
— Я ненавижу вас всех, — прошептала я, уже не в силах подбирать слова, и бросилась прочь с террасы, через боковой выход на улицу.
Я шла, не разбирая дороги, каблуки стучали по плитке, отдаваясь эхом по всему коридору, глаза заслезились от чистой, бессильной ярости, и я вышла на парковку, задыхаясь и не зная, куда идти.
Он даже не собирался бороться. Диего просто принял это, смирился, как будто речь шла о погоде, а не о его собственной жизни, и оставил меня одну противостоять этим жестоким и влиятельным акулам.
Что мне теперь делать? Как я могу справиться с ними, когда единственный, кто мог бы быть на моей стороне, просто сложил руки?
— Тия! — шепот донесся из-за припаркованного джипа, и я узнала этот голос.
Из-за машины выглянули два знакомых лица, и Несли с Лалиной бросились ко мне, обняв, не спрашивая ни о чем. Лалина обхватила меня за плечи, а Несли за талию, и я оказалась зажата между ними. Я не сопротивлялась, хотя и ненавидела такие проявления привязанности. Я была абсолютно не тактильной. Но я очень любила этих девочек за такую их сторону, они всегда оказывались рядом, когда я больше всего в этом нуждалась, и я должна была понять, что они не могли сидеть и ждать, пока решается моя судьба, даже если сами не могли повлиять на нее.
— Он не собирается мне помогать, — выдохнула я, уткнувшись лицом в плечо Лалины, чтобы скрыть заслезившиеся глаза, и чувствовала, как она гладит меня по голове. — Он даже не думает отменять свадьбу! Он говорит о «компромиссах», будто мы арендуем квартиру, а не заставляют нас связать наши жизни.
Лалина посмотрела под ноги, и ее лицо исказилось от вины, будто в этом была виновата она.
— Я знаю, — пробормотала она. — Я пыталась поговорить с ними, но они просто сказали мне не лезть. Даже Ди. Это впервые, когда он так отгородился от меня… Но я не оставлю это так, — продолжила она, сжимая мои руки. — Я буду настаивать. Если понадобится поссорюсь со всеми. С дедушкой, с Диего. Мне не важно.
Я резко отстранилась, схватив ее за плечи.
— Нет, не смей, Лали. Они твоя семья, ты только-только начала выстраивать с ними нормальные отношения после всей той истории с Мигелем. Я не стану еще одной причиной твоих ссор.
— Но…
— Никаких «но», — отрезала я. — Я справлюсь сама. Я не позволю тебе разрушать свою семью из-за меня.
— Ладно, королевы драмы, — Несли хлопнула нас обеих по плечу, заставляя отстраниться друг от друга. — Давайте по порядку. Значит, жених — упрямый осел, дед — тиран, а отцы — подпевалы. План «А» провалился, но будут планы «Б», «В» и «Поджечь все к чертовой матери». Я лично обещаю надрать ему ту самую аппетитную задницу, если он хоть раз тебя обидит.
Я фыркнула сквозь непролитые слезы, и Несли, удовлетворенная эффектом, продолжила уже с лукавой, едва уловимой ухмылкой.
— А если серьезно, подруга… Ты ведь его рассмотрела? Это же не какой-нибудь дряхлеющий старик и не бабник, запятнавший себя сомнительными историями. И уж точно не урод. Ты понимаешь, что имеешь законное право на тело самого греческого бога и можешь лапать его безнаказанно? Как минимум, визуально присвоить, это же практически подвиг во имя всех женщин!
Лалина застонала, пряча лицо в руках, а я не смогла сдержать короткий, хриплый смешок — это была такая типичная, пошловатая и от этого невероятно родная Несли.
— Нес…— попыталась возмутиться Лалина, но и у нее на губах дрогнула улыбка.
— Эй, я пытаюсь найти что-то хорошее в этой истории. Никто не сможет поспорить, что все твои братья будто с Олимпа сошли. Кстати, могла бы и мне одного из них забронировать, а то я умру девственницей.