Без права на выбор

Глава 3

Звук всплеска воды эхом отражался от стен помещения, где находился наш бассейн и температура воды была идеально прохладной.

Я погрузился в нее с головой и мир снаружи исчез, превратившись в приглушенный гул, который не достигал моего сознания. Тут я находил ту редкую тишину, которую не могли нарушить ни телефонные звонки, ни бесконечные проблемы семьи. Здесь, под водой, не было фамилии Браун и будущего, которое мне навязывали.

Я проплыл еще один круг, чувствуя, как мышцы работают в привычном ритме. Я задержался под поверхностью дольше, чем следовало, испытывая небольшое жжение в легких. Это было приятно, это напоминало мне, что я еще жив, что мое тело еще подчиняется мне, даже если все остальное давно вышло из-под контроля.

Я вынырнул у бортика, оперся на край и позволил легким восстановить нормальный ритм.

Последние несколько дней требовали той ясности, которую я мог обрести только здесь.

Все перевернулось с ног на голову с ошеломляющей скоростью. Неделю назад я был просто человеком, чья жизнь была четко разделена на зоны ответственности и личное пространство, которое я ревностно охранял от вторжения. У меня были свои привычки, свой порядок, в котором я существовал без необходимости объяснять кому-либо свои действия.

Женитьба не входила в мои планы.

Я никогда не думал о браке как о чем-то, что случится со мной в ближайшем будущем. Может быть, через десять лет, когда я окончательно осяду, когда найду ту, которая не будет смотреть на меня как на банковский счет с ногами. Но даже тогда брак казался мне скорее необходимостью, чем желанием. Продолжение рода, наследники, социальный статус. Ничего больше.

Я наблюдал за девушками из нашего круга, как они строили глазки, шептались за спиной, бросали продуманные взгляды, рассчитанные на то, чтобы выглядеть случайными. Их интересовал не я, а фамилия и статус, который я давал. Я был для них трофеем.

Это было так очевидно, что даже не раздражало. Просто являлось фактом, как цвет неба или температура воды в этом бассейне.

Я вылез из воды, взял полотенце и начал вытираться, чувствуя, как капли стекают по ногам на холодный кафельный пол. Темные волосы мокрыми прядями падали на лоб, и я откинул их назад привычным движением.

Выглядел я так же, как и всегда. Но внутри меня бушевали эмоции и мысли, за которыми я не мог угнаться.

В голове снова и снова прокручивался разговор с дедушкой.

В тот день я вошел в его кабинет, и воздух там был тяжелым, как перед грозой, пропитанный запахом старого дерева, дорогого табака и той особой, ни с чем не сравнимой атмосферой власти, которая заполняла каждую комнату, где он находился. Дедушка сидел за своим массивным столом из черного дерева, и его седая голова была склонена над какими-то бумагами, но когда я закрыл за собой дверь, он поднял взгляд и в этом взгляде, ледяном и пронзительном, не было ни капли тепла.

— Садись, Диего, — сказал он, указывая на стул напротив, — у нас есть разговор.

Я сел, не задавая вопросов. Знал, что он скажет все, что считает нужным, без лишних поощрений с моей стороны. Сложив руки на подлокотниках кресла, я ждал, глядя ему прямо в глаза, потому что в присутствии Седрика Брауна отводить взгляд было равносильно признанию слабости, а слабость он презирал больше всего на свете.

— Союз с семьей Цестер должен быть укреплен браком. Ты знаешь об этом.

— Мигель должен был жениться на Агате Цестер, — ответил я, и мой голос прозвучал ровно, хотя при упоминании имени брата внутри меня что-то болезненно сжалось. — Но он отказался от помолвки.

— Мигель больше не является частью этой семьи, — отрезал дедушка, и в его голосе прозвучала сталь, которую я слышал в нем каждый раз, когда речь заходила о моем старшем брате. — Он сделал свой выбор. И теперь его обязанности переходят к тебе.

Я молчал, переваривая смысл его слов, и умом понимал, что злится мне не стоило. Мой брат сам заварил эту кашу. Но от осознания его ошибки легче не становилось. Меня всегда будет бесить любое плохое слово в его сторону, каким бы злодеем он не был.

— Ты женишься на дочери Карлоса Цестера, — продолжил дедушка, не дожидаясь моей реакции. — И этот брак скрепит сделку между нашими семьями окончательно. У тебя есть ровно три месяца на подготовку.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то — возразить, спросить, потребовать объяснений, — но слова застряли в горле, потому что я увидел выражение его лица. Он не спрашивал моего согласия. Он не предлагал мне выбора. Он просто ставил меня перед фактом, как ставил перед фактами всех остальных членов нашей семьи на протяжении десятилетий.

— Я не собираюсь жениться на Агате Цестер, — сказал я наконец, — Она была невестой Мигеля.

— Агата Цестер больше не рассматривается как кандидатура, — дедушка пожал плечами с таким видом, будто речь шла о замене поставщика, а не о судьбе двух людей. — Ее репутация пострадала после того, как Мигель отказался от нее. У семьи Цестер есть вторая дочь.

Аристия.

Имя упало в тишину моего сознания, и я почувствовал, как что-то дрогнуло в моей груди. Не сердце, нет, сердце билось ровно, но где-то глубже, на уровне интуиции, промелькнуло смутное, неоформленное узнавание.

Конечно, я знал это имя. Лалина упоминала его в разговорах с теплотой, восхищением, м той особой нежностью, которую она обычно приберегала для тех немногих, кому доверяла. Аристия была ее подругой. Лучшей подругой, если я правильно понимал природу их связи.

Не знаю почему, но я не ответил дедушке и вышел из его кабинета, а потом следующие несколько часов провел в тренажерном зале, срывая на боксерской груше накопившееся непонимание и ярость, которые никогда не позволял себе проявлять на людях. Удар за ударом, пока кисти не онемели, а разум не перестал выкидывать обрывки мыслей, похожих на крик.

Моя жизнь, мое будущее были перечеркнуты одним предложением, произнесенным сухим, старческим голосом человека, который привык распоряжаться судьбами других, как шахматными фигурами на доске. Я не был для него внуком. Я был инструментом. Пешкой, которую нужно поставить на нужную клетку, чтобы выиграть партию.

И хуже всего было то, что я не мог ничего с этим сделать.

Я знал деда. Знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: сопротивление было не только бесполезно, но и опасно для меня, для Лалины, для всех, кто был мне дорог. Он не принимал отказов, и любой, кто пытался бросить ему вызов, исчезал из его мира, либо добровольно, как Мигель, либо по его воле, что было гораздо страшнее.

Но мысль о браке вызывала во мне глухое, непреодолимое отторжение, которое я не мог подавить, как бы ни старался.

Я думал о Мигеле — о человеке, который был для меня не просто старшим братом, а частью меня самого. Мы выросли вместе, делили одни и те же мечты, одних и тех же родителей. Новость, которая вскрылась недавно про Мигеля и Лалину потрясла меня не потому, что она что-то меняла в моих чувствах к брату, а потому, что Мигель скрывал это от меня все эти годы.

Он боялся, что я отвернусь от него. Что я перестану считать его своим братом. Это было настолько абсурдно, что я приходил в ярость от одних только воспоминаний. Мигель был моим братом потому, что мы прошли через огонь и воду вместе, потому что он защищал меня, когда я был слаб, потому что он поддерживал меня, когда я падал.

И это чудовищная история с Лалиной…

Я до сих пор не мог говорить об этом без боли, которая сжимала горло, не давая дышать.

Когда я узнал правду, я был вне себя от ярости и впервые захотел убить брата собственными руками. Я хотел кричать на него, требовать объяснений, но не смог даже удержать от катастрофы. Мигель оглушил меня, поехал за Лалиной и чуть не стал причиной её смерти. А потом просто ушел — добровольно отрекся от семьи и отправил себя в изгнание, решив, что так он наказывает себя за все, что сделал.

Я был зол на себя. Зол за то, что не заметил, как Лалина отстраняется от всех, как гаснет свет в ее глазах, как она перестает улыбаться. Я был зол за то, что не задал вопросов, когда она начала избегать всех нас. Я думал, это обычный подростковый бунт или проявление её нового характера. Я был зол за то, что был слишком занят своими делами и своей жизнью, чтобы увидеть, как моя младшая сестра медленно умирает, а мой брат сам себя в могилу загоняет.

И больше всего я был зол за то, что не смог предотвратить катастрофу. Не смог спасти ни Мигеля, ни Лалину. Я стоял в стороне, ничего не замечая, и позволил им обоим рухнуть в пропасть, из которой не было возврата.

Теперь Мигель был в изгнании, Лалина пыталась собрать себя заново, а я остался один с чувством вины, которое не проходило, с грузом ответственности, который давил на плечи, и с браком, который мне навязывали.

Но больше всего меня из равновесия вывело то, на ком я должен был женится.

Из всех людей именно она…

Как мне обойти все правила дедушки и освободить лучшую подругу сестры от этого брака?

Я вышел из тренажерного зала, когда за окном уже начало светать, и отправился в душ, смывая с себя пот, кровь от разбитых костяшек и тупую, ноющую боль, которая поселилась в груди и не проходила уже несколько месяцев.

Вода была почти обжигающей и я стоял под ней, глядя на белую плитку стены, пока пар не заполнил всю комнату, превратив ее в подобие тумана, в котором можно было спрятаться от реальности.

Я думал о том, что сказал дедушка. О браке. О девушке, которую мне предстояло назвать своей женой.

Я не хотел связывать свою жизнь с кем-то, кто будет ненавидеть меня за то, что я стал частью системы, которая лишила ее свободы. Я не хотел повторять ошибки своих родителей.

Их брак был образцом того, каким не должен быть союз между мужчиной и женщиной. Мой отец женился на моей матери не по любви — это был договор, заключенный между семьями, такой же, как тот, что навязывали мне сейчас. Мама была красива, молода, полна жизни, и она, кажется, искренне надеялась, что со временем между ними возникнут чувства. Но отец был слишком занят бизнесом, слишком поглощен требованиями своего отца, и слишком равнодушен, чтобы ответить на ее любовь. Она боролась за него годами, а в последствии ее любовь превратилась в одержимость. Такую больную привязанность, что инициатором развода стал дедушка, несмотря на то, что это он их поженил.

Я не хотел такого брака. Не хотел смотреть, как женщина, которую я должен был назвать своей женой, гаснет рядом со мной, превращаясь в тень.

Единственным примером брака по расчету, который я видел и который не вызывал у меня отвращения, был брак моего самого старшего брата — Энтони. Он был женат на Аманде уже больше десяти лет и их союз нельзя было назвать счастливым в полном смысле этого слова. Он не любил ее, но он уважал ее, заботился о ней, обеспечивал ее всем, что она могла пожелать. Аманда, в свою очередь, любила его глубоко и преданно, и, возможно, именно эта любовь удерживала их брак от распада.

Это были два человека, которые научились сосуществовать под одной крышей, не причиняя друг другу боли. Это не было идеально, но это работало. И я решил, что если мне суждено вступить в брак по принуждению, я буду стремиться именно к такому сосуществованию. Мирному, уважительному, без необоснованных ожиданий и ненужных драм.

Я не буду пытаться заставить Аристию полюбить меня. Это было бы жестоко и бессмысленно. Я просто постараюсь сделать ее жизнь в этом браке настолько терпимой, насколько это возможно. Дам ей свободу в той мере, в какой смогу. И, возможно, со временем мы станем если не друзьями, то хотя бы людьми, которые не ненавидят друг друга.

Это был тот максимум, на который я мог надеяться.

На следующий день после разговора с дедушкой я вернулся в особняк поздно вечером, и первое, что я увидел, войдя в холл, была Лалина. Она сидела на нижней ступеньке лестницы, поглаживая своего кота по шерстке.

Она подняла голову, когда услышала мои шаги. В ее голубых глазах, таких же, как у всех Браунов, горела такая обида, что я почувствовал себя предателем.

— Ты не можешь так поступить с Тией, — сказала она, вскочив с места и подходя ко мне. — Ты не можешь просто взять и заставить ее выйти за тебя замуж, как будто она вещь, которую можно передать из рук в руки.

— Лали, я…

— Нет, послушай меня, Ди, — она повысила голос, и это было так не похоже на нее, что я замер на месте. — Она не заслуживает того, чтобы ее жизнь разрушили из-за какой-то дурацкой сделки.

Я молчал, давая ей выговориться. Я знал, что спорить с ней сейчас бесполезно. Сестра была слишком расстроена и любые мои слова только подлили бы масла в огонь.

— Дедушка даже слушать меня не стал.

Я сделал шаг к ней, протягивая руку, но она отшатнулась.

— Ты даже не пытаешься бороться, Ди. Ты просто... соглашаешься. Как будто жизнь Тии ничего не значит. Как будто ты не влюблен по уши в другую!

Я замер и напрягся всем телом от её слов. Это была запретная тема, которую она не имела права поднимать. Лалина второй человек, которому я доверил эту тайну, и сейчас она воспользовалась моим секретом, чтобы пристыдить меня и защитить подругу.

Никогда за девятнадцать лет этого не происходило, но сейчас я впервые был зол на сестру. Настолько, что посмел пройти мимо неё, кинув напоследок:

— Не лезь в это, Лалина.

И я прекрасно знал, даже не оборачиваясь, что она была удивлена. А потом и вовсе затаила бы обиду, но на данный момент, мне было все равно.

Слова Лалины отдавались в моей голове, как стук молотка. Я ни на секунду не забывал о своей влюбленности. Эти чувства не давали мне жить с десяти лет, но и сделать с этим я ничего не мог. Она не могла мне принадлежать. Девушка, которую я безумно любил никогда бы не полюбила меня. Особенно теперь, когда я должен был женится…

Я посмотрел на свою правую руку, где красовалась татуировка полумесяца и вздохнул.

Из тени, Диего.

Продолжай любить её из тени и не приближайся к ней.

Дедушка решил ещё больше надавить на нас с Аристией, после провального ужина в Эдеме и устроил показную фотосессию. Он собирался сегодня же опубликовать в СМИ подтверждение, что наши семьи объяденятся, закрепив все браком.

Я оделся в темно-синий костюм, который выбрал для меня стилист и поехал в студию, расположенную в центре города, в здании, которое дедушка купил несколько лет назад специально для подобных мероприятий.

Когда я вошел в помещение, первое, что я услышал, был возмущенный, полный неподдельного негодования голос, который эхом разносился по коридору.

— А ну-ка убери эти щипцы! Кто вас учил так волосы закалывать? Ты что, не видишь, что полностью меняешь форму ее лица и делаешь из моей подруги кошмар визажиста?

Я остановился на пороге гримерной, наблюдая за хаосом, который царил внутри. Аристия сидела в кресле, окруженная тремя стилистами, которые с озадаченными лицами пытались совладать с ее внешностью, и выглядела так, будто мечтала оказаться где угодно, только не здесь. На ней было очередное красивое платье и даже в тусклом свете гримерной, даже с этим неудачным макияжем, который делал ее лицо слишком кукольным и неестественным, она была красива.

Перед ней стояла Несли Мелони и жестикулировала с такой энергией, будто собиралась вступить в рукопашный бой с каждым стилистом по очереди.

Лалина стояла рядом, пытаясь сдержать подругу, но в ее глазах читалась едва сдерживаемая улыбка. Она заметила меня первой и нахмурилась, демонстративно отвернувшись.

Так и знал, что она обидеться…

Я вошел в комнату, и мое присутствие, казалось, охладило пыл Несли, но лишь на секунду.

— Диего, скажи этим... «профессионалам», что они не могут превращать твою невесту в клоуна перед камерой.

Я перевел взгляд на Аристию, проигнорировав Несли.

— Ты готова? — спросил я, обращаясь к ней.

Аристия не ответила, только сжала губы и я увидел, как на ее лице заиграли желваки. Она была зла на меня, на эту ситуацию, на весь мир, который загнал ее в угол.

Я подошел к ней и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, изящную коробочку, которую выбрал несколько дней назад, потратив на это больше времени, чем готов был признать даже самому себе.

Я взял ее руку и на этот раз мои пальцы сомкнулись вокруг запястья с осознанной осторожностью. А потом надел кольцо на безымянный палец, и оно сошлось идеально. Так же, как и в прошлый раз.

Мой палец на мгновение дольше, чем следовало бы, провел по ее пальцам, почувствовав тонкую кость под кожей, и это движение было невольным, почти рефлекторным. Таким, которое я не планировал и не контролировал. Я тут же отпустил ее руку, отступив на шаг быстрее, чем она успела дёрнуться и спрятал свои эмоции за привычным равнодушием.

— Можешь не носить его до официальной церемонии. Но после объявления помолвки придется. На свадьбу будут другие кольца.

Я повернулся, чтобы дать указания фотографу и вышел из гримерной, оставив ее разглядывать синие искры на своем пальце. Но на пороге я уловил обрывок шепота Несли.

— Тия, если ты его не трахнешь в первую брачную…

— Только попробуй закончить это предложение, — моментально перебила Аристия и в ее голосе уже слышались нотки привычного веселого раздражения, — Закрой свою гипертрофированную фантазию, озабоченная.

Я не смог сдержать легкую, почти неосязаемую улыбку, которую тут же спрятал, отдаляясь. Несли была неудержимой, иногда неуместной, но она была абсолютно предана Аристии и моей сестре. Это вызывало у меня уважение.

Фотосессия началась спустя полчаса, после того как стилисты наконец привели Аристию в тот вид, который устроил всех — кроме, возможно, самой Аристии, которая выглядела так, будто ее вели на казнь.

Мы стояли перед белым фоном, под яркими софитами, и фотограф давал нам указания.

— Ближе, пожалуйста. Руку на талию. Да, вот так. Теперь посмотрите друг на друга. Нет, не так сурово, мисс Цестер. Вы же не на дуэли. Улыбнитесь.

Аристия скривила губы в подобие улыбки, которая была настолько фальшивой, что даже я, не отличающийся особой эмоциональной чувствительностью, почувствовал, как она фальшивит.

— Лучше, — соврал фотограф. — Теперь, мистер Браун, посмотрите на невесту с нежностью. Представьте, что это ваш первый танец.

Я посмотрел на неё, стараясь не выдавать своих мыслей.

— Ты всегда такой каменный? — спросила брюнетка тихо, так, чтобы фотограф не услышал. — Или только когда тебя фотографируют с невестой, которую ты не выбирал?

— Всегда. Это проблема?

— Должно быть, с тобой очень весело на вечеринках, — в ее голосе прозвучала такая едкая ирония, что я едва не усмехнулся.

— Я не хожу на вечеринки.

Она закатила глаза и этот жест был таким живым, что я на секунду забыл, где мы находимся и зачем.

Я наклонился чуть ближе и мой шепот коснулся её уха:

— По крайней мере, не на те вечеринки к которым ты привыкла.

Где-то под кожей у меня зачесалось от вида, который мне открылся. Аристия резко вскинула голову, обращая на меня свой взгляд и с вопросом в глазах посмотрела на меня. Но не это заставило мои фибры колыхнутся.

Она покраснела.

Едва заметный румянец, но все же четкая эмоция смущения.

Интересно.

— Отлично! — крикнул фотограф. — Вот это выражение! Продолжайте в том же духе.

Я не знал, что именно он имел в виду, но мы продолжили позировать, и с каждым новым кадром напряжение между нами росло, становясь почти осязаемым.

— Ты специально пытаешься вывести меня из себя? — спросила она, когда фотограф отошел, чтобы сменить объектив.

— Нет, — ответил я честно.

— Это ужасно. Ты ужасен.

— Ты уже говорила, — напомнил я. — В ресторане. Ты сказала, что ненавидишь нас всех. Я, видимо, входил в это «всех».

Она сжала губы, и я увидел, как на ее щеках снова проступил румянец — то ли от злости, то ли от смущения.

— Так и есть, — подтвердила она. — И будешь входить, пока не отменишь эту дурацкую свадьбу.

— Я не могу ее отменить.

— Можешь, но не хочешь, — огрызнулась она. — Потому что тебе плевать на меня и на мою жизнь. Ты просто делаешь то, что тебе говорят, как послушная марионетка.

— Если это поможет тебе спать по ночам, продолжай думать обо мне что хочешь. Это ничего не изменит.

Она открыла рот, чтобы ответить, но фотограф вернулся и попросил нас встать ближе друг к другу. Я подошел к Аристии почти вплотную, от чего она напряглась, чувствуя мое присутствие так остро, как будто я был раскаленным металлом, а она снежинкой.

— Расслабьтесь, мисс Цестер, — сказал фотограф, щелкая камерой. — Вы выглядите так, будто он собирается вас укусить.

— Может быть, я и собираюсь, — пробормотал я достаточно тихо, чтобы только она могла слышать.

Она подняла на меня глаза, и в них вспыхнуло такое искреннее удивление, что я на секунду пожалел, что не могу сфотографировать это выражение и сохранить его в памяти только для себя.

— Что? — переспросила Аристия, не веря своим ушам.

— Просто пытаюсь разрядить обстановку.

— У тебя очень странное чувство юмора, — в ее голосе уже не было прежней враждебности — только недоумение, смешанное с чем-то, что могло быть любопытством.

— У меня нет чувства юмора. Это была попытка его имитировать.

Она фыркнула и этот звук был так близко к смеху, что я почувствовал удовлетворение, которое не мог объяснить.

Фотограф сделал еще несколько кадров, и я заметил, как Аристия постепенно расслабляется. Не полностью, но достаточно, чтобы перестать выглядеть так, будто ее приковали к стулу и пытают. Ее плечи опустились, пальцы разжались, и даже выражение лица стало более мягким, более естественным.

Через пару минут фотограф объявил, что у него есть все необходимые кадры, и я почувствовал облегчение. Не потому, что фотосессия была тяжелой, а потому, что слишком долгое пребывание рядом с Аристией начинало действовать на меня как-то неправильно.

Я отошел в сторону, чтобы выпить воды и остудиться и в этот момент мой телефон завибрировал в кармане пиджака.

Я достал его и увидел сообщение от Тео.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Аристией, которая смотрела на меня с любопытством. Она заметила, как изменилось мое лицо, хотя я старался не показывать эмоций.

— Мне нужно идти, — сказал я, поворачиваясь к фотографу и стилистам. — Этих фотографий хватит.

Я вышел из студии, на ходу набирая номер Тео.

Пожалуйста, пусть с моим братом все будет в порядке.

Глава 4

Следующие несколько месяцев пролетели для меня как один долгий, изматывающий день. Который почему-то растянулся на десятки повторяющихся актов одного и того же спектакля, где я играла роль, которую никогда не выбирала, на сцене, которую без моего ведома построили чужие люди по своим правилам.

Я боролась, причём по-разному в разные периоды этого бесконечного кошмара. Сначала отчаянно, с огнём в глазах и той слепой, почти детской уверенностью, что если кричать достаточно громко и достаточно долго, то мир обязательно услышит и всё изменится по моему желанию. Потом я сражалась уже с холодной, методичной яростью, изучая каждую лазейку в контрактах, которые отец под давлением моих истерик всё-таки показывал мне, надеясь найти тот самый пункт или ту самую неточность, которая позволила бы мне выскользнуть из этой клетки. А под конец я боролась просто по инерции, потому что сдаваться было уже поздно, а продолжать становилось с каждым днём всё невыносимее, и каждый новый рассвет приносил с собой только новую порцию бессилия, которая оседала на дне души тяжёлым, нерастворимым осадком.