- -
- 100%
- +
Глава 6
Меня нервировал весь этот бред, который назвали свадьбой. А ведь я далеко не тот человек, которого легко разозлить или вывести из равновесия.
Я хотел только одного — чтобы этот день поскорее закончился. Чтобы исчезли эти сотни притворно-радостных лиц, смолкла фальшивая музыка, и я наконец остался один. С мыслью, что теперь у меня есть жена. Женщина, которая, казалось, ненавидела меня всей душой.
Не поймите неправильно, я не тот человек, который любил одиночество. Я не какой-то затворник или социапат, который не любит людей. Но я предпочитал компанию своих людей. Мне нравилось, что Браунов так много и что у меня такая большая семья. Именно поэтому отсутствие одного из членов семьи в этот день ощущалась так остро.
За пару дней до церемонии у меня ещё теплилась болезненная надежда. Я звонил Мигелю. Снова и снова набирал номер, который знал наизусть, и слушал гудки, уходящие в никуда. Он сидел в канадской глуши и занимался самобичеванием, которое никому из нас не шло на пользу.
Мысли о Мигеле саднили особенно остро в день свадьбы. Масштабы всего ужаса я осознал после сообщения от Тео несколько недель назад. «Проблемы» оказались хуже, чем я мог предположить.
Мой брат теперь заведовал нашим центром по «исправлению» богатых отпрысков. Дедушка открыл исправительную колонию исключительно для нашего круга общения и назвал его «Тартар». Там работали лучшие специалисты своего дела и все наркоманы, психически больные или просто капризные дети богатых людей проходили там лечение. Естественно, все оставалось исключительно внутри стен колонии и весь остальной мир считал Тартар лишь очередным отелем или комплексом, который могли себе позволить лишь друзья семьи Браун.
Когда мы с Тео приехали в Канаду так быстро, как могли, сотрудники рассказали, что Мигель уже месяц приказывает наказывать себя за само его существование. Он называл себя «проклятием Браунов» и требовал, чтобы его «исправляли» со всей строгостью.
Когда мы с Тео ворвались к нему в комнату, картина была настолько жуткой, что у меня на секунду потемнело в глазах. Мигель стоял посреди комнаты. Рубашка расстегнута и свисает с плеч грязной тряпкой. На груди и спине были свежие, кровавые полосы от плети. Глубокие, воспаленные, некоторые еще сочились кровью, капая на пол маленькими лужицами у босых ног. Лицо было бледным, но глаза горели мрачным, фанатичным огнем. Тем особым безумием, когда человек решает, что боль единственное, чего он заслуживает.
Он кричал на трясущегося сотрудника с окровавленной плетью:
— Сильнее! — голос срывался на хрип. — Не смей останавливаться! Если я могу шевелиться — значит, делаешь недостаточно сильно!
Мне потребовались все физические и моральные силы, чтобы обездвижить его. Брат бился в моих руках, как дикий зверь в капкане, и кричал что-то нечленораздельное.
Не знаю было ли это из-за полного физического истощения, но он наконец обмяк в моих руках. И в его глазах на мгновение вернулся проблеск осознания.
Позже, когда врач зашил его раны, мы с Тео остались в его комнате. Я рассказывал ему о доме, о семье, которая спрашивает про него. О том, что Лалина счастлива, но всё равно скучает по нему. О том, как дед стал еще более невыносимее.
А потом я рассказал о свадьбе. Что я должен жениться на младшей сестре Агаты и лучшей подруге Лалины, чья судьба отныне неразрывно связана с моей.
— Даже тут я доставил тебе проблем… — прошептал он, — Ди, прости меня. Я знаю, что прощения нет, но…
Я покачал головой. Утешать его я не стал, в какой-то мере он был прав, и мы оба это знали. Его цепь ошибок, слепая одержимость и неспособность вовремя остановиться привело нас в тупик. Без выхода, только путь вперед, по которому нас толкали чужие руки. Я лишь попросил его приехать в последний раз. Хотя бы на час, чтобы я мог увидеть его лицо, пожать руку, убедиться, что он еще жив и не сломлен окончательно.
Мигель отказался. В его голосе была такая глубина стыда, такая бездна самоуничижения, что я понял: стена, которую он возвел вокруг себя, слишком высока, чтобы кто-то мог ее перелезть или пробить.
Эти воспоминания тяжелым камнем лежали на душе, давили на плечи невидимым грузом. Даже когда я стоял в идеально отглаженном фраке у алтаря, чувствуя, как ткань прилипает к спине от волнения и духоты, я ждал момента, который должен был изменить всё. Я смотрел на двери в конце зала, за которыми скрывалась моя будущая жена. Женщина, с которой мне предстояло прожить остаток жизни. В голове крутились обрывки мыслей, которые я не мог облечь в слова даже для себя.
А потом объявили о прибытии невесты. Двери распахнулись, впуская внутрь поток солнечного света, на секунду ослепивший всех.
И я увидел её.
Аристия шла под руку с отцом по длинному проходу между рядами. И в этот момент всё вокруг словно потеряло цвет и значение. Всё исчезло. Осталась только она, движущаяся ко мне медленно. Платье, прическа, бриллианты — всё это просто достойное обрамление для той картины, что я видел. Главным было её лицо. Безупречное, холодное, высеченное из мрамора прекрасной, отчаянной скорби. В нем было столько нежелания и столько гордости одновременно, что у меня перехватило дыхание.
Она была самой потрясающей девушкой, которую я когда-либо видел. Не потому, что черты идеальны, а потому, что в ней чувствовался тот огонь, который не могли погасить ни обстоятельства, ни давление семьи. И мысль, что с сегодняшнего дня эта женщина будет моей женой, что она будет носить мою фамилию и жить под моей крышей казалась настолько невероятной, что я едва удержался от горькой усмешки.
Я, который никогда не смел надеяться стать чьим-то мужем, смирившийся с тем, что его сердце навсегда принадлежит той, кого он не может иметь, стоял у алтаря, готовый взять её руку и произнести слова, которые свяжут нас навсегда. По приказу. По расчету. По той же проклятой причине, по которой все Брауны женились поколениями.
Я чувствовал панику Аристии. Она была почти осязаемой. Когда её рука легла на мою я ощутил тонкую, неконтролируемую дрожь.
Она была на грани. И я видел это по её глазам, она смотрела мимо меня, не в силах встретиться взглядом. По её губам, сжавшимся в тонкую линию. И, движимый инстинктом, которому не мог дать названия, я наклонился к ней и прошептал:
— Успокойся, пожалуйста. — Мой голос прозвучал тихо, почти ласково. — Обещаю, это быстро закончится. Просто дыши и не смотри на них. Смотри на меня.
Аристия слегка расслабилась. Или попыталась это сделать, но часть напряжения ушла с её плеч и это немного заставило меня гордиться собой.
Одному богу было известно почему…
Но продлилось это недолго. После объявления священником поцелуя, я удивился, что моя новообретенная жена ещё не сбежала.
На секунду я даже задумался, как бы она отреагировала, если бы я действительно коснулся её губ своими?
Но я увидел её глаза. Широко распахнутые, полные ужаса перед этим прикосновением, которое стало бы для неё ещё одним насилием. Она зажмурилась, готовясь к худшему. В этом жесте было столько беззащитности..
И всё во мне воспротивилось.
Я не мог. Не смел. Даже этот церемониальный поцелуй стал бы для неё унижением. Я не хотел быть тем, кто отнимает. Я хотел быть тем, кто хотя бы не добавляет боли.
Я устало вздохнул про себя и, выбрав единственно возможный путь, мягко коснулся губами её лба.
Это было не то, чего ждали. Это было благоговение перед её болью. Была черта, которую я провел между нами: я не перейду её, пока она сама не пригласит.
Когда я отстранился, её глаза открылись, и в них промелькнуло удивление. Я понял, что сделал правильный выбор. По крайней мере, в этот раз.
Банкет был очередным шоу лицемеров и неискреннего спектакля. Я и в обычные то дни не выносил всех чужих мне людей, а сегодня я был не в настроении и раздражение кипело во мне.
Я раздражался и нервничал!
А это, поверьте мне, было плохим показателем.
Вечер все присутствующие назвали бы замечательным, как и все, что обычно делают Брауны. Но все что я хотел — это сбежать и наконец остаться наедине с собой. Тем более, что жена моя за весь вечер ни разу не заговорила со мной. Она держалась своих подруг и выглядела настолько отстраненной, что даже ее натянутая фальшивая улыбка никак не спасала нас от скорых слухов.
В какой-то момент зазвучала музыка и нам объявили первый танец. Я подошёл к ней, на секунду замер, встретившись с её настороженным взглядом, а затем протянул руку ладонью вверх. Аристия колебалась лишь мгновение, рассматривая мою татуировку на ладони. Я совсем забыл о ней. Но волноваться было не о чем, потому что она не знала значение синего полумесяца и как эта татуировка появилась. Аристия всё же вложила свои прохладные пальцы в мои, когда закончила разглядывать узоры на моей коже. И я вывел её в центр.
Когда я взял её за пальцы и притянул к себе, я почувствовал сразу, как сильно она хотела оказаться где угодно, только не здесь. Её кисть дрогнула в моей ладони, но это была не та робкая дрожь невесты, которую все ждут. Нет. Пальцы слегка задрожали от сдерживаемой злости, и я понял, что если бы мы были не на глазах у двух сотен гостей, она бы, возможно, вырвалась и ушла. Я сделал вид, что не заметил. Просто сжал её руку чуть крепче.
Моя ладонь легла на её талию, и в тот же миг я ощутил, как под тонкой тканью платья напряглись все мышцы. Она замерла так, будто я прикоснулся раскалённым железом. Я провёл пальцами чуть выше, но не надавил. Я просто скользнул по ткани, очерчивая изгиб её тела, дразня самым лёгким из возможных касаний. Не для того, чтобы унизить, а чтобы помочь успокоиться.
Это абсолютно не было моей прихотью.
Не должно было.
Музыка поплыла над нами, медленными нотами, и мы начали двигаться. Я вёл её так, будто у нас впереди была целая вечность: шаг, ещё шаг, пауза, снова шаг. Мои пальцы тем временем изучали её спину: от тонкой талии вверх, к лопаткам, и снова вниз, медленно, позвонок за позвонком, как будто я пытался запомнить каждый изгиб её тела. Аристия дышала часто и неровно. Я чувствовал это по тому, как вздымалась её грудная клетка у моего плеча, но лицо моя жена держала безупречно. Гости смотрели и видели лишь сдержанную улыбку, никто вокруг не догадывался, что все ее тело напряглось, как только я придвинул её чуть ближе.
Теперь между нами не осталось ни одного свободного сантиметра. Я положил ладонь на её поясницу и просто держал, чувствуя, как бьётся её сердце где-то там, под рёбрами, и как её пальцы вцепились в моё плечо сильнее, чем требовал танец. Она будто пыталась удержаться на краю пропасти. Или, может быть, удержать себя от того, чтобы оттолкнуть меня.
Я опустил взгляд на её губы. Сжатые в тонкую линию, побелевшие от напряжения.
Она злилась.
— Расслабься, — сказал я шёпотом, только для неё.
Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.
Тогда я провёл большим пальцем по её талии — медленный, ленивый круг, потом ещё один, как будто мы танцевали не под торжественный вальс, а под что-то совсем другое, интимное, предназначенное только для двоих.
Я наклонился ближе. Просто давая ей почувствовать тепло моего дыхания у её виска, там, где кожа самая тонкая и где, я был уверен, она сейчас покрылась мурашками.
— Ты дрожишь.
— Ты слишком близко, — сказала Аристия, и голос у неё сел на последнем слоге.
— Это танец мужа и жены, — ответил я спокойно, позволив себе маленькую, почти незаметную усмешку где-то в уголках губ.
Я отпустил её талию на одно короткое мгновение, только для того, чтобы провести кончиками пальцев по всей её спине. Сверху вниз, медленно, с лёгким нажимом, как будто я подчёркивал каждую линию, каждый миллиметр, который только что был скрыт от меня тканью платья. Я чувствовал, как она перестала дышать.
Секунда.
Две.
Три удара моего сердца.
А потом она судорожно выдохнула и я ощутил поток горячего воздуха у своей шеи.
Что я делаю?
Я обещал ей полную свободу, а теперь не могу держать собственные руки при себе.
Музыка уже затихала, последние аккорды плыли над нами, растворяясь в аплодисментах, которые мы оба, кажется, не замечали. Я взял её ладонь в свою, поднёс к губам и замер. Мои губы едва касались её кожи. Поцелуй, которого я не позволил себе.
Она вырвала руку первой, отдёрнула её так резко, будто обожглась, и убежала.
Это был первый момент слабости.
Больше я не могу себе такого позволить.
Я отошёл к колонне и краем глаза заметил Лалину. Она стояла у противоположной стены, разговаривая с кем-то из гостей, но, когда наши взгляды встретились, она демонстративно отвернулась.
Всё ещё дулась.
Я вздохнул.
Ссора вышла настолько дурацкой. Лишь из-за того, что я ответил резче, чем следовало, впервые за девятнадцать лет моя сестра была в обиде на меня.
Но то, что она со мной не разговаривала не было в новинку. Лалина только последний год начала по настоящему говорить со мной и всей остальной семьей. Из-за этого ссора ощущалась острее, чем есть на самом деле.
Я был рад, что моей сестре отношения пошли на пользу и она начала открываться миру, поэтому не хотел терять и минуты её раскрепощения. Но из-за всего, что происходило в моей жизни, я не успел даже придумать, как с ней помириться.
Я уже собирался подойти к ней и попытаться поговорить, когда услышал сбоку знакомый, до омерзения бодрый голос:
— Малыш Ди!
Я мысленно застонал и закатил глаза, поворачивая голову.
Кстати, о причините раскрепощения моей сестры…
Леон стоял, прислонившись к колонне, и лениво улыбался, будто ему было наплевать на всё происходящее. Белый пиджак, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, стакан с янтарной жидкостью и его обычная хулиганская прическа с волнистыми, каштановыми прядями.
— Не называй меня так, — буркнул я, чувствуя, как глаз дёргается.
— Как скажешь, малыш Ди, — повторил он нарочито медленно, и я закатил глаза. — Я, между прочим, глубоко оскорблен. Стоило мне влюбиться в твою сестру и ты решил мне отомстить, женившись? А как же *мы*?
— Отвали, Леон.
— И уже так груб ко мне стал. Так легко отбросил все, что между нами было… Но я буду в порядке. Koluchka меня исцелит от раны, что ты мне нанес, — сказал он, театрально держась за сердце и произнося прозвище Лалины на русском.
Леон Макаров просто невероятный придурок, каких невозможно сыскать. Но он неплохой парень. Хороший друг и ещё лучший парень для моей сестры. Просто природа обделила его мозгами и он родился… таким.
— Знаешь, а она тебе подходит. Нервная, злая и красивая. Вы идеальная пара.
Я ничего не ответил, только скрестил руки на груди. Но он знал, что я не злюсь. Леон был единственным, кто мог называть меня «малышом Ди» и остаться в живых после этого. Ещё до того, как он заинтересовался моей сестрой, мы с ним… подружились? Этому трудно дать название, потому что наши семьи всегда были врагами. Но несмотря на вражду наших дедов, мы не раз выручали друг друга. Так что это, должно быть, что-то близкое к дружбе.
Но этот идиот все равно меня всегда бесил. Он доставал меня с десяти лет. И если честно, я бы заскучал, если бы он перестал. И, конечно, я бы никогда не признался в этом.
— Что за кислая мина, малыш Ди? Ты правда так страдаешь по мне?
— Тебе доставать некого? Может найдешь другую жертву?
Он оглянулся по сторонам и его голубые глаза сверкнули тем самым огнем, а затем он натянул свою чеширскую улыбку. Проследив за его взглядом, я увидел дедушку, который разговаривал с Лалиной и понял причину веселья Макарова.
— Знаешь, ты прав. Пойду доставать других, — Леон выпил остаток в своем стакане и поставил его в поднос, мимо проходящего официанта, — Надеюсь твоего старика не хватит инфаркт, когда я при нем поцелую твою сестру.
Я дождался, пока он скроется в толпе, и только тогда позволил себе короткую, почти незаметную усмешку.
Должно быть карма моему дедушке вернулась в лице Леона и я не был уверен, что хуже — сумасшедший зять или любая банальная смерть.
В кармане завибрировал телефон и я достал его, проверяя сообщение.
Мигель.
Я выскочил через боковую дверь настолько быстро, что казалось промедли я хоть на минуту, мой брат исчезнет. Он стоял в тени старого дуба, прислонившись к капоту машины.
— Ты мог хотя бы надеть костюм, — проворчал я, заключая брата в объятья, — Спасибо что приехал.
— Не смог не приехать. Знал, что будешь дуться до конца жизни, если я не появлюсь. Но… прости, но внутрь не смогу зайти.
Я хотел сказать много чего и в первую очередь поблагодарить, но меня перебили.
Из той же двери, что и я вылетела Агата. Увидев Мигеля, она бросилась к нему с рыданием, вцепившись в его одежду.
— М-Мигель… Прошу, забери меня отсюда. Умоляю, давай вместе убежим. Мигель, я все ещё люблю тебя и…
Мигель резко оторвал её руки так, что она пошатнулась. И Агата ошеломленно смотрела на него.
— Ты заварила эту кашу с самого начала, Агата, — его голос резанул тишину сада. — Я чётко говорил тебе: у меня к тебе нет чувств и никогда не будет. Ты слышала? Нет. Ты не хотела слушать. Ты та, из-за кого мои брат и твоя сестра страдают. Ты та, кто не остановилась. Это полностью твоя вина. Я никогда не буду с тобой. Скорее мир надвое расколется, чем это случится. Теперь ты это услышала?!
Мой усталый вздох был единственным звуком в этом месте. Возможно, Мигель и прав, но ему точно стоило так жестко выражаться, потому что Агата сейчас выглядела так, будто упадет в обморок, от переизбытка чувств. Я двинулся к ней, как раз в тот момент, когда знакомый женский голос привлек внимание нас всех:
— Какой же ты противный.
Я обернулся, узнав эту интонацию с первого звука.
— Тебе в детстве мама не говорила, что с девушками так нельзя разговаривать? Хотя, проблема тут скорее в тебе, раз твой родной брат обделён такими талантами неотёсанности.
Появилась Несли, которая под руку вела Аристию подальше от зала. Видимо, им тоже потребовалась передышка от духоты банкета и назойливых гостей.
Я видел, как Мигель напрягся всем телом и как его взгляд метнулся к Аристии, а потом в сторону двери, за которой осталась Лалина.
— Успокойся, викинг переросток, — продолжала Несли. В её голосе было столько яда, на которое я и не мог представить, что она способна. — Лали сейчас со своим парнем. Помнишь такого? Ну, тот, что надрал тебе задницу и отобрал у тебя сестру. Знаешь, они сейчас так счастливы, что тебе и не снилось. Недавно помолвку назначили, между прочим. Так что можешь не волноваться — она в хороших руках. В лучших, чем твои.
— Нес, хватит, — резко сказала Аристия, хватая подругу за рукав и пытаясь утащить её обратно к двери.
Несли, пятясь назад, бросила последнюю фразу через плечо:
— Хочешь, я дам адрес, где мужское раздают? Тебе оно явно не помешает, а то ты себя ведёшь как последний…
— Несли, умоляю! Хотя бы на моей свадьбе не устраивай драку, — уже почти крикнула Аристия, с силой увлекая её и Агату, которая всё ещё рыдала.
Мигель что-то буркнул себе под нос, я не разобрал слов, но тон был таким, что лучше было не переспрашивать.
— Её надо держать подальше от нашей сестры.
— У Лалины никогда не было подруг, которые так же яростно защищали бы её, как Несли. Эта девушка — как цербер.
Мигель ничего не ответил. Мы простояли ещё несколько минут в тяжёлом, давящем молчании, нарушаемом только шумом ветра и редкими звуками музыки, доносившимися из-за закрытых дверей. Никто из нас не знал, что сказать, да и у меня не осталось слов, которые можно было бы сказать после такой сцены.
Возможно, мне стоило послушаться брата и не просить его приезжать. Возможно, Мигель знал, что все так и будет, поэтому не хотел приходить. По-хорошему, мне и не стоило его так быстро прощать, но моему братскому сердцу все это не объяснишь.
У меня не так много людей, которым бы я доверял безоговорочно, а Мигель был одним из них и, даже если он предал доверие, я не мог просто отказаться от этой связи. Также, как и Лалина.
Церемония заканчивалась. Гости расходились, музыканты упаковывали инструменты, а официанты собирали посуду. В зале постепенно воцарилась особенная тишина, которая наступает, когда шум праздника стихает и остается только эхо прошедшего веселья. Я нашел Аристию на балконе, подошел и мягко, но недвусмысленно взял ее под руку. Она вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась.
— Нам пора.
Она кивнула после секундного колебания.
Я увел её за собой на второй этаж огромного особняка. Тишина после свадебного шума чувствовалась почти физически. В этой тишине каждый шаг казался оглушительно громким.
Я провел ее по коридорам до спальни. Для меня они были родными, но для нее, должно быть, пугающе огромными и чужими. Ту самую спальню я выбрал для нее несколько дней назад, когда понял, что свадьбы не избежать. Я открыл дверь и впустил ее внутрь, а сам остался на пороге. Чувствовал, что мое присутствие в этой комнате сейчас было бы лишним и даже враждебным.
Она стояла посреди комнаты, все еще в своем ослепительном платье. Теперь оно казалось таким неуместным в этой тишине. И снова, как у алтаря, на ее лице проступила тень паники.
Я догадался, о чем она подумала, и поспешил прояснить ситуацию. Не хотел, чтобы она мучилась догадками и боялась того, чего не случится.
— Это твоя комната, — по-прежнему стоя на пороге и не делая ни шага внутрь, сказал я. — Можешь обустроиться здесь как тебе захочется. Всё, что внутри, принадлежит тебе. Слева дверь в твою ванную. Чуть дальше гардеробная, она уже заполнена вещами, которые заказала Лалина. Но если что-то не подойдет или не понравится, мы всё заменим. Если будут вопросы, можешь обращаться ко мне, к Лалине или к Харрису. Это наш дворецкий, завтра познакомлю тебя с ним.
Я сделал паузу, давая ей время переварить информацию, и уже собрался уйти, бросив на прощание простое «спокойной ночи», как вдруг она заговорила.
— Ты не будешь спать? — спросила она тихо, растерянно.
В ее голосе не было страха, только любопытство, смешанное с непониманием.
Я обернулся на пороге и посмотрел на нее. В свете приглушенного ночника ее лицо казалось особенно юным и уязвимым. Без той маски холодной неприступности, которую она носила на людях, она выглядела простой девушкой, загнанной в угол и пытающейся понять, что происходит.
— Буду, — я не смог сдержать легкой усмешки, — Но в своей комнате. Она в конце коридора, если я тебе понадоблюсь. Я понимаю природу нашего союза, Аристия, и у меня в планах не было навязываться или принуждать тебя к чему-то, к чему ты не готова.
Я сделал крошечную, почти неосязаемую паузу. Давая место той маленькой, тлеющей надежде, что жила глубоко внутри меня и которую я сам душил все эти дни. Надежде, которую я не смел называть своими именами, но которая всё равно пробивалась сквозь все барьеры.
— Или ты хотела бы совместную спальню? — в моем голосе не было ни намека на давление, только вопрос, требующий честного ответа.
— Нет! — воскликнула она, и в ее голосе было столько категоричности, что я внутренне усмехнулся. — Я… я хотела бы отдельную спальню. Спасибо.
Я кивнул и повернулся к выходу.
— Я так и думал.
Глава 7
Тишина в моей новой комнате оказалась совсем не такой, как в родительском доме. Там, в особняке Цестеров, даже в самые тихие ночи я слышала дыхание дома, скрип половиц, шепот ветра за окном, далекие шаги прислуги, создававшие белый шум, который стал для меня синонимом безопасности и привычности. Здесь же тишина давила и я слышала биение собственного сердца громче, чем мне хотелось бы.
Я лежала в огромной кровати с балдахином, которая казалась слишком большой для одного человека и слишком чужой, чтобы в ней можно было уснуть. Я смотрела в потолок, где играли тени от деревьев за окном. Простыни пахли лавандой — приятный, успокаивающий аромат, но сегодня он не действовал, а только подчеркивал пропасть между «раньше» и «сейчас», которую я никак не могла преодолеть.
Я перевернулась сначала на один бок, потом на другой, а потом вовсе села, обхватив колени руками и уставившись на дверь. За ней, в конце коридора, спал мой муж.
Это слово всё еще казалось неправильным, будто я примеряла чужое платье, которое никогда не станет моим. Я думала о том, как он стоял на пороге, сказав, что это моя комната, пожелал спокойной ночи и ушел, даже не попытавшись приблизиться. Это было правильно, именно то, о чем я просила, чего требовала. Но почему-то в этой правильности было что-то, что не давало мне покоя.