Без права на выбор

Глава 5

Меня разбудили задолго до того, как первые лучи солнца коснулись шпилей собора, в котором мне предстояло похоронить свою свободу. Ещё не открыв глаз, я чувствовала чужое настороженное присутствие в каждом уголке особняка: осторожные шаги по коридору, приглушённые шепотки, которые то затихали, то вспыхивали вновь, звон посуды где-то внизу, где прислуга готовила завтрак, который никто не будет есть. Воздух в моей комнате стоял тяжёлым и неподвижным, пропитанным запахом цветов, доставленных накануне вечером. Белых роз, лилий и ещё каких-то экзотических растений, названий которых я не знала и не хотела знать, потому что каждый вдох напоминал мне о том, ради чего эти цветы были срезаны.

Потом в дверь постучали и в комнату вошла целая процессия, возглавляемая мамой с чашкой чая в руках. Мама, несмотря на все мои прошлые отказы, упорно продолжала предлагать мне этот чай каждое утро, будто надеялась, что в этот раз я соглашусь. За её спиной двигался целый отряд людей с сумками, чемоданами, стойками с одеждой и коробками, которые, судя по логотипам, содержали в себе туфли, фату и украшения. Все то, что было выбрано для меня без моего малейшего участия.

— Доброе утро, мисс Цестер, — произнесла женщина, чей голос звучал профессионально-бодро, с той неестественной веселостью, которая бывает только у людей, привыкших работать с невестами в день их свадьбы и знающих, что большинство из них в этот момент мечтают оказаться где угодно, только не здесь. — У нас сегодня большой день.

Большой день.

От этой фразы мой желудок скрутило в тугой болезненный узел, а ладони стали влажными, хотя в комнате было прохладно. Я молча позволила им усадить себя за туалетный столик, перед огромным зеркалом, где отражалось моё не отдохнувшее и усталое лицо.

Они двигали мной, как куклой.

Я смотрела в зеркало на своё отражение, которое постепенно переставало быть моим, превращаясь в чужое, безупречное лицо. Лицо женщины, которую готовят к продаже, как дорогую куклу перед выставкой. Моя кожа стала гладкой и сияющей, глаза огромными и таинственными под слоем туши и теней, а губы соблазнительно-алыми, как капли крови на белом снегу. Они сделали из меня потрясающую картинку, ту картинку, которая должна была появиться на первых полосах завтрашних газет и вызвать завистливые вздохи у тысяч девушек, не знавших, что за этой картинкой скрывается ледяная пустота и подступающая невыносимая паника, от которой у меня перехватывало дыхание.

Платье доставили в огромной коробке из белого картона, перевязанной атласной лентой такого же белого цвета, и когда коробку открыли, даже в моём оцепенении и защитной отрешённости, в которую я погрузилась, чтобы не сойти с ума, я не могла не оценить работу мастеров, создававших это чудо несколько месяцев. Платье оказалось настоящим произведением искусства, шедевром, в который вложили сотни часов труда, тысячи стежков и миллионы бисеринок, мерцавших в свете ламп, как звёзды на ночном небе. Изящный струящийся шёлк обтекал фигуру, переходя в кружево ручной работы. Тончайшее, почти невесомое, покрытое вышивкой из кристаллов, которые вспыхивали синими оттенками при каждом движении. Лиф скроили так, чтобы подчеркнуть каждый изгиб тела, и когда я представила, как буду идти в нём по проходу, мне показалось, что я несу на себе не ткань, а тяжесть всей своей будущей жизни.

Меня затянули в этот шедевр, как в корсет: несколько пар рук поправляли каждую складочку, пока ткань не легла идеально, как вторая кожа. Я стояла посреди комнаты, утяжелённая тканью и драгоценностями, которые мне предстояло надеть, и чувствовала себя не невестой, а живым экспонатом на аукционе, где меня выставляли на продажу самым дорогим лотом: красивым, дорогим, безупречным и абсолютно несчастным.

Глядя на своё отражение в зеркале, меня накрыло новой волной отчаяния, такой сильной и внезапной, что у меня подкосились ноги, и я вынуждена была опереться на спинку стула, чтобы не упасть. Я вспомнила слова Диего в кофейне, тихо произнесённые слова о том, что его сердце принадлежит другой женщине.

Теперь я была обречена провести жизнь с человеком, чьё сердце занято кем-то другим, с человеком, который смотрел бы на меня, но хотел бы другую. Я стану его законной женой, хозяйкой его дома, возможно, даже матерью его детей, если он когда-нибудь решит, что наследники ему нужны, но я никогда не стану той, кого он действительно хочет видеть рядом. Я буду вечным напоминанием о его несбывшейся любви, живым укором и препятствием на пути к тому счастью, которого он, возможно, никогда не достигнет, но продолжит к нему стремиться в своём сердце.

Мы оба застряли в этой клетке с золотыми прутьями, которую для нас построили другие люди, руководствуясь своими интересами, амбициями и страхами. Но его ловушка казалась мне ещё страшнее, потому что он знал вкус настоящих чувств и потерял их, а я… я даже не успела понять, что такое настоящая любовь, как меня уже продали, даже не спросив, хочу ли я вообще когда-нибудь выходить замуж.

В дверь постучали и прежде чем я успела ответить, в комнату ворвались Лалина и Несли. Они замерли на пороге, и на их лицах отразился сначала неподдельный восторг, который тут же сменился тревогой, когда они встретились с моим взглядом и увидели в нём то, что я не могла скрыть: отчаяние, страх, и ту глухую бессильную ярость, которая кипела во мне, не находя выхода.

— Богиня, — выдохнула Несли, подходя ближе и осторожно касаясь кончиками пальцев рукава моего платья, будто боялась, что оно рассыплется от её прикосновения. — Ты выглядишь просто потрясающе, Тия. Серьёзно, если бы я была парнем, то начала бы за тебя войну. Ты самая красивая невеста, которую я когда-либо видела.

— И самая несчастная, — тихо добавила Лалина, подходя ко мне с другой стороны и беря меня за руки. Её пальцы были тёплыми и надёжными, такими знакомыми и родными, что у меня защипало в глазах, и я закусила губу, чтобы не разреветься и не испортить макияж, над которым стилисты трудились целый час. — Тия, дыши. Глубоко и медленно. Всё будет хорошо.

— Как? — горло сдавило спазмом, который я не могла контролировать. — Как может быть хорошо, Лали? Ты знаешь, что я выхожу замуж за твоего брата, который влюблён в кого-то другого. Ты знаешь, что он не хотел этого брака не меньше меня, но при этом даже не пытался бороться. Мы будем жить под одной крышей и вечно мучить друг друга своим присутствием, своей общей ненавистью к этой ситуации.

Лалина покачала головой.

— Я поговорила с дедушкой, — сказала она. — Я настояла на том, чтобы вы жили не в отдельном доме, а в главном поместье. По крайней мере, первое время. И я перееду обратно из своей квартиры. Чтобы ты могла привыкнуть к новому месту. Ты не останешься одна в этом огромном доме с чужими людьми, Тия. Я буду рядом. Каждый день.

Несли тут же кивнула, обнимая меня с другой стороны и прижимаясь щекой к моему плечу.

— Поддерживаю! Я буду врываться к тебе в поместье, как ураган, есть всю твою еду, пить все твои запасы колы и портить твой безупречный интерьер своими кроссовками. Это входит в обязанности лучшей подруги новоиспечённой миссис Браун. И ещё… — она понизила голос до шёпота, наклоняясь к моему уху, — если этот айсберг в костюме когда-нибудь вздумает тебя обидеть, у меня на него есть план. Поверь, он будет в шоке. Я уже купила книгу по психологии манипуляции и посмотрела все выпуски "Как выжить в браке с нарциссом".

Несмотря на всю тяжесть момента, мне удалось слабо улыбнуться их стараниям, этим двум девушкам, которые стали для меня большим, чем семьёй, чем-то, за что я была готова держаться даже в самые тёмные моменты своей жизни. Их присутствие оказалось единственным лучом в этом мрачном утре, единственным напоминанием о том, что не всё в этом мире было фальшивым и продажным. Но даже их поддержка не могла заполнить ту зияющую пустоту, которая образовалась в моей груди и, казалось, росла с каждой минутой, приближавшей меня к алтарю.

В комнату вошли мама с Агатой, и напряжение в воздухе стало ещё более плотным. Мама ахнула, прижав руку к груди, и её глаза наполнились слезами, на этот раз счастливыми, или, по крайней мере, такими, которые она хотела выдать за счастливые. Она подошла ко мне, поправила фату, и поцеловала меня в щёку.

— Ты просто очаровательна, милая моя… — прошептала она.

Агата же замерла у двери, не решаясь войти дальше порога, и выглядела так, будто каждый шаг давался ей с трудом. Она была бледна в своём платье подружки невесты. Нежно-розовом, с открытыми плечами и пышной юбкой. И смотрела на меня с таким выражением вины и боли, что мне снова захотелось кричать, рвать и метать, выплеснуть всю ту злость, которая копилась во мне месяцами.

— Ты… ты невероятна, Тия, — прошептала сестра, делая один шаг вперёд, затем другой, и я видела, как дрожат её руки, сжатые в замок перед собой. — Я должна была сегодня так стоять в этом платье, идти к алтарю… Это должна была быть я, а не ты. Это… Тия, прости, я…

— Агата, — прервала я её, и мой тон вышел резче, чем я планировала, учитывая, что она была моей сестрой, а не врагом. — Я тебя с церемонии выгоню, если ты ещё раз извинишься. Серьёзно, хватит. Я устала от твоих слёз и от твоих извинений. Они ничего не меняют. Ты можешь рыдать хоть каждый день до конца жизни, но это не вернёт мне свободу и не отменит свадьбу. Поэтому просто замолчи. Пожалуйста.

Она сжала губы в тонкую линию и кивнула, с трудом сдерживая новые слёзы, которые уже блестели на её ресницах. Мама бросила на нас обеих тревожный взгляд, но промолчала, потому что давно научилась не вмешиваться в наши ссоры, понимая, что любое её слово может сделать только хуже.

Когда все штрихи были уже готовы, в дверном проеме появился отец. Он был в безупречном смокинге и с волосами, уложенными назад. Но на его лице не было и тени праздничного настроения, только сосредоточенность, граничащая с суровостью, и та особая усталость, которая появилась у него за последние месяцы. Взгляд папы скользнул по мне и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Нам пора, — без лишних эмоций, без ненужных слов, которые всё равно ничего бы не изменили.

Дорога в церковь прошла в гробовом молчании, нарушаемом только тихим шумом двигателя и мерным скольжением колёс по асфальту.

— Аристия, — наконец произнёс отец, не глядя на меня, — Я знаю, что ты на меня злишься. Ненавидишь, возможно. И ты имеешь на это полное право. Я не прошу у тебя прощения, потому что знаю — ты не простишь. Но я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь.

Я не ответила, просто сжала пальцы в складках шёлка, чувствуя, как ткань холодит кожу, и ждала, что он скажет.

— В нашем мире выживают только те, кто умеет принимать неизбежное и извлекать из него максимум пользы, — продолжил он. — Ты можешь ненавидеть меня, ненавидеть весь мир, но это ничего не изменит. Диего… он не худший вариант, дочка.

Отец наконец повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего не ожидала — страх. Не за себя и не за свою империю, а за меня. За свою дочь, которую он только что продал, но которую, возможно, всё-таки любил в том странном, исковерканном смысле, в котором он вообще был способен на любовь. Это были не слова утешения, а инструкция или же руководство по выживанию в том мире, в который меня бросали. И в своей чудовищно искривлённой логике он, возможно, действительно желал мне добра. Но от этих слов стало только холоднее, и я снова отвернулась к окну, не в силах больше смотреть на него.

Лимузин остановился у ступеней собора, который выбрали для церемонии.

Отец вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протягивая руку. Я сделала глубокий дрожащий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и приняла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих крепко, почти болезненно, будто он боялся, что я вырвусь и побегу. Возможно, он имел на это все основания, потому что в тот момент я действительно подумывала о том, чтобы рвануть прочь, сбросить туфли и бежать босиком по мокрому асфальту куда угодно, только не в этот собор, не к этому алтарю, и не к этому человеку.

— Ты справишься, дочка, — пробормотал отец, но я не ответила.

Внутри собор оказался переполнен. Море лиц, бриллиантов, дорогих костюмов, и все эти люди, большинство которых я не знала, поворачивали головы в нашу сторону, провожая нас взглядами. Шёпот, приглушённый смех, стук каблуков по каменному полу, всё это сливалось в единый гул, который давил на уши.

Я шла под руку с отцом по длинному алтарю, устланному белой дорожкой, усыпанной лепестками роз, и мне казалось, что этот проход никогда не закончится, что я буду идти вечно между рядами скамей, на которых сидели люди, смотревшие на меня как на главное украшение этого спектакля.

А потом я увидела его.

Диего стоял у алтаря рядом со своим шафером — незнакомым мне парнем с тёмными волосами, зелёными глазами и едва заметной ухмылкой на губах, которая говорила о том, что он либо не воспринимает происходящее всерьёз, либо знает что-то, чего не знали остальные. Диего был во фраке, и костюм сидел на нём безупречно, как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч, стройную талию и особую, почти хищную грацию, которая была его второй натурой. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, и только лёгкое напряжение в челюсти выдавало, что он тоже не в восторге от происходящего.

Отец остановился, когда мы дошли до Диего, и я почувствовала, как его рука, лежащая на моей, слегка дрогнула. Он взял мою правую руку, и я увидела, как она дрожит мелкой неконтролируемой дрожью страха и протеста, которую я не могла скрыть, как ни старалась. Отец переложил мою руку, вкладывая ладонь в протянутую руку Диего. Это движение было таким окончательным, что я еле сглотнула ком в горле.

Прикосновение его кожи к моей оказалось совсем не таким, как я ожидала. Мой жених с удивительной нежностью, которая ему не свойственна, погладил костяшки моих пальцев и крепче сжал мою руку.

Беги.

Вырви руку.

Закричи "нет".

Опозорь всех, но не делай этого.

Не позволяй им забрать твою свободу!

Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышали все в первом ряду, и мысли метались в голове, как пойманные в клетку птицы, разбиваясь о череп изнутри, не находя выхода. Я чувствовала, как паника поднимается от живота к груди.

Вдруг Диего наклонился ко мне. Едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала его дыхание на своей щеке. Его губы оказались в сантиметре от моего уха, и он прошептал слова, которые были слышны только мне:

— Успокойся, пожалуйста. Обещаю, это быстро закончится. Просто дыши и не смотри на них. Смотри на меня.

Что-то в его тоне заставило меня сделать резкий прерывистый вдох. Я заставила себя выпрямиться, поднять подбородок и расправить плечи. Маска безупречной холодной невесты снова легла на моё лицо, как стена, за которой я могла спрятаться от всего этого кошмара. Но лёгкий предательский румянец выступил на моих щеках, и я знала, что он видит его, это знание почему-то не вызывало во мне прежнего раздражения.

Церемония потонула в гуле собственной крови в ушах, в том белом шуме, который заполняет голову, когда сознание отказывается принимать реальность. Я видела, как двигаются губы священника, слышала обрывки слов, но смысл ускользал от меня.

Диего отвечал на вопросы священника, его голос звучал ровно и уверенно, без малейшей запинки, без тени сомнения, как будто он делал это всю жизнь.

Как ему удаётся? Как он может стоять здесь, произносить эти слова, смотреть на меня и оставаться таким спокойным, собранным, абсолютно контролирующим себя?

Где-то на задворках разума я поняла, что все смотрят на меня. Священник, Диего, гости, все эти сотни глаз, устремлённых на меня, ожидающе. Я моргнула, пытаясь вернуться в реальность, и до меня медленно дошло, что священник задал мне какой-то вопрос.

— Ч-что? — вырвалось у меня громче, чем я планировала, и мой голос прозвучал растерянно, почти по-детски. Я услышала, как кто-то в зале тихо засмеялся. — А, да, конечно!

Я сказала это на автомате, механически, как заученную фразу и которая теперь обернулись против меня. Лишь через секунду, когда священник уже повернулся к Диего, чтобы задать следующий вопрос, до меня дошло.

Это был вопрос согласна ли я взять этого мужчину в мужья. А я сказала «да».

Что я наделала?

Мысль ударила с такой силой, что потемнело в глазах, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног, а всё внутри меня рушится, как карточный домик, на который дунул ветер.

Я же хотела ответить «нет»! Я поклялась, что скажу «нет», что не позволю им сломать меня, что буду бороться до последнего! Что случилось? Почему я сказала «да»?

— А вы, Диего Браун, — громко спросил священник, и его голос разнёсся под высокими сводами, — готовы взять Аристию Цестер в законные жены, любить её, уважать, заботиться о ней в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — прозвучало тут же, без малейшей паузы. Он даже не колебался ни секунды, и это было хуже всего. Для него эти слова не значили ровным счётом ничего.

А приговор был приведён в исполнение.

Священник произнёс заключительные слова, и наконец прозвучала та фраза, которой я боялась больше всего:

— …властью, данной мне Богом и законом, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не это!

Публичный, фальшивый поцелуй с человеком, чьё сердце принадлежало другой. Паника схватила меня за горло ледяной рукой, и я застыла, не в силах пошевелиться, даже дышать, глядя на него расширенными от ужаса глазами.

Диего повернулся ко мне лицом, и в зале повисло напряжённое, полное ожидания молчание. Краем глаза я увидела, как Лалина и Несли в первом ряду инстинктивно взялись за руки и как напряглись их лица. Лица гостей были обращены к нам, на них застыли улыбки, готовые вот-вот расплыться в умилении, и камеры фотографов были нацелены на нас, чтобы запечатлеть этот «романтический» момент, который должен был украсить первые полосы завтрашних газет.

Он наклонился ко мне, а я зажмурилась, всем телом готовясь к нежеланному, чужому прикосновению, к тому, что его губы коснутся моих, и я почувствую тошнотворное отвращение, от которого, возможно, никогда не смогу оправиться. Я чувствовала его приближение и тепло его тела, лёгкий едва уловимый аромат его парфюма, что-то древесное и холодное с нотками цитруса.

Я вот-вот ожидала, что его губы коснутся моих, но прикосновения на губах не последовало.

Вместо этого его ладони почти с благоговением легли на мои щёки, а его большие пальцы осторожно провели по скулам, будто он стирал с них невидимые слёзы. Диего мягко наклонил мою голову чуть вперёд.

И затем я почувствовала, как его губы коснулись моего лба.

Это был не поцелуй в том смысле, в котором его ждали все присутствующие. Не страстный, романтичный поцелуй, который должен был запечатлеть союз двух семей. Это было что-то нежное, почти целомудренное. Как будто он обещал мне что-то, чего не мог сказать словами.

Он отстранился так же быстро, как и наклонился, его ладони убрались с моих щёк, оставив на коже ощущение тепла, которое исчезло слишком быстро. И в зале грянули аплодисменты, смешанные с восторженными возгласами и умилёнными вздохами. Кто-то, должно быть, счёл это трогательным жестом, проявлением уважения и нежности. А я стояла в полном, оглушительном шоке, не в силах пошевелиться и понять, что только что произошло.

Сердце, которое только что бешено колотилось от страха, замерло, а потом упало куда-то вниз, оставив после себя странную щемящую пустоту.

Он не поцеловал меня.

Он не смог.

Не захотел.

Или, может быть, просто не посчитал нужным притворяться даже в этом.

Где-то в уголке моей души, куда я даже боялась заглядывать, что-то болезненно дрогнуло и… расстроилось. Я удивилась сама себе, испугавшись этой реакции, которая не укладывалась ни в какие рамки. Минуту назад я молила, чтобы этого не случилось, чтобы он не прикасался ко мне, и чтобы держался на расстоянии. А теперь, когда этого не случилось, когда он не воспользовался правом, которое дал ему этот брак, я почувствовала унизительный, жгучий укол отвержения.

Это было неопровержимое доказательство его слов в кофейне. Его сердце занято. Настолько, что даже церемониальный поцелуй для галочки оказался для него невозможен. Я была его женой перед законом и перед людьми, но не перед его собственными чувствами, которые он не собирался предавать даже ради приличий.

Он взял меня под руку и мы повернулись к ликующему залу. Я натянуто улыбнулась той самой безупречной холодной улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом за эти месяцы. Но внутри была лишь одна ясная и горькая мысль: игра началась.

И первым ходом мой новый муж дал мне понять все правила. Мы будем жить под одной крышей, мы будем изображать семью на публике, мы будем улыбаться в камеры и держаться за руки на светских мероприятиях. Но между нами всегда будет стоять призрак той самой «неё», которую он любил.