Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

Глава 1. Мои собственные похороны

Сознание возвращается не сразу; оно приходит мелкими неприятными порциями. Поначалу возник запах: сладкий воск, сушёная полынь и ещё что-то густое, цветочное, от чего першит в горле. Затем я понимаю, что лежу на спине, руки сложены на животе, а пальцы стянуты узкой лентой. Наконец приходит боль. Она сидит под рёбрами, тянет затылок и медленно пробует на прочность виски. Я хочу повернуть голову, но щекой упираюсь в прохладную ткань, а над лицом темнота такая плотная, что первое время даже не открываю глаза. Всё равно смотреть некуда.

Воздуха мало. Я втягиваю носом воск и полынь, шевелю ступнями и задеваю что-то твёрдое. Слева твёрдо, справа тоже, а в десяти сантиметрах над лицом — дерево, обитое тканью. Шесть лет работы танатопрактиком учат отличать внутреннюю обивку гроба от больничной простыни на ощупь. И только потом до меня доходит, что профессиональная наблюдательность ничем не помогает.

Я лежу в гробу.

Паника всё-таки приходит, просто с опозданием. Сердце колотится, крышка будто опускается ниже, хотя гробы не становятся теснее от того, что покойник передумал. Я пытаюсь разорвать ленту и царапаю ногтем кожу. Больно. Хорошо. Мёртвым обычно не больно, но сегодня у меня богатый день на новые сведения.

Снаружи кто-то говорит. Голоса приглушены деревом, однако слов я не разбираю, слышу только низкое женское ворчание и другой голос, суше, ровнее. Затем совсем рядом скрипит половица.

— Не трогайте подсвечники, — произносит первая женщина. — Они принадлежат дому Вельс, а не вашей гильдии.

— Пока принадлежат, госпожа Тильда. Я лишь составляю опись.

— Моя племянница ещё не остыла, а вы уже считаете мебель.

— Именно поэтому я жду окончания церемонии.

Низкий голос отвечает чем-то, что дерево проглатывает. Я цепляюсь за слова «племянница», «церемония», «опись» и пытаюсь понять, почему незнакомые женщины разговаривают по-русски. Впрочем, сейчас важнее другое: меня хоронят, а у гроба уже делят подсвечники.

Я набираю воздуха и бью ладонями в крышку. Получается негромко: руки связаны, локти упираются в стенки, да и сил подозрительно мало. Разговор снаружи обрывается.

— Что это было? — спрашивает сухой голос.

— Старое дерево, — после паузы отвечает госпожа Тильда.

От такой наглости я даже перестаю бояться и бью снова, теперь пятками. Гроб отзывается глухим ударом. Где-то дальше ахают, одна за другой звякают чашки, а затем наступает тишина — не обычная, а человеческая, когда в комнате полно народа и каждый надеется, что первым происходящее объяснит кто-нибудь другой.

— Старое дерево стучит пятками? — всё так же ровно интересуется вторая женщина.

Я пытаюсь крикнуть, но из ободранного горла вырывается сип. Тогда я снова колочу в крышку, уже без всякого достоинства. Покойников я никогда не боялась: они не хамят, не опаздывают и не жалуются на румянец. Зато перспектива самой провести несколько часов в гробу внезапно открывает профессию с другой стороны.

Над головой раздаётся металлический щелчок. Крышка приподнимается на палец, внутрь врывается свет, режет глаза и тут же исчезает: кто-то снаружи выпускает край.

— Она дышит, — шепчет совсем молодой голос.

— Фенн, отойди, — приказывает госпожа Тильда.

Крышку поднимают уже окончательно. Я зажмуриваюсь, кашляю и пытаюсь сесть, но тело не слушается, поэтому вместо торжественного возвращения к жизни получается жалкое копошение в белой ткани. Меня подхватывают под плечи сухие сильные руки. Перед глазами плавает золотой свет десятков свечей, чёрные платья, венки из незнакомых серых цветов и лица. Их много. Одни вытягиваются от ужаса, другие белеют; полный мужчина у дальней стены машинально крестится, только складывает пальцы не так, как принято у нас, а касается сначала лба, потом губ и горла.

— Воды, — говорю я и сама едва узнаю свой голос.

Женщина в пышной шляпе валится на соседа, тот цепляет подставку с венком, и серые цветы рассыпаются по полу. Люди разом бросаются к выходу, застревают в дверях, толкаются, ругаются. Через несколько секунд зал почти пуст. Остаются высокая женщина в сером пальто, мальчишка лет пятнадцати и старуха, поддерживающая меня под плечи.

Она совсем не похожа на человека, который счастлив возвращению племянницы. Крупное лицо застыло, губы побелели, тёмные глаза быстро ощупывают меня с головы до ног. На поясе висит связка серебряных ключей, от одежды пахнет можжевельником и горьким табаком.

— Мира, — наконец произносит она.

Я смотрю за её плечо, почти надеясь, что там стоит ещё одна ожившая покойница. Никого. Только раскрытые двери, перевёрнутый стул и две женщины, забывшие сбежать. Одна из них медленно пятится к коридору.

— Воды ей дай, Лесса, — бросает старуха, и та уносится с таким облегчением, будто её помиловали.

Строгая женщина не двигается. На её груди поблёскивает пластина с выгравированным вороном, в руках остаются толстая папка и чёрный карандаш. Даже оживший покойник не заставил её выпустить опись.

— Госпожа Вельс, вы меня слышите? — спрашивает она.

— К сожалению, — хриплю я.

Мальчишка давится смешком и тут же делает вид, что кашляет. У него рыжие волосы, веснушки и чёрный сюртук настолько большой, что рукава приходится подворачивать дважды.

Женщина в сером подходит не ко мне, а к гробу, проверяет обивку и лишь затем берёт меня за запястье. Я не возражаю: пусть ищет пульс. Сейчас мне самой интересно, есть ли он.

— Сердце работает, — говорит она так, словно подозревала его в уклонении от обязанностей. — Кто подтверждал смерть?

— Лекарь гильдии, которого привели ваши люди.

— Имя.

— Спросите у своих людей.

— Спрошу. Свидетельство об угасании я изымаю.

— Сначала вы уберёте от неё руки.

Тильда говорит тихо, но женщина отпускает моё запястье. На коже остаются красные следы, а чуть выше, с внутренней стороны предплечья, я замечаю тёмное пятно. Не синяк — тонкие разветвлённые линии, как если бы под кожу впитались чернила. Они тянутся к локтю и исчезают под белым рукавом.

Принесённую воду я выпиваю жадно. Тильда сердито вытирает мой подбородок краем собственного рукава, но рука у неё дрожит.

— Подняться можешь?

Я пробую. Комната кренится влево, свечи растягиваются золотыми полосами. Тильда подхватывает меня, с другой стороны помогает мальчишка.

— Я вернусь через час, — предупреждает она. — Госпожа Вельс должна пройти освидетельствование. До решения гильдии дом остаётся под наблюдением.

— Сельда, — окликает её Тильда.

Женщина оборачивается.

— Если окажется, что ваш лекарь едва не отправил живую девушку в печь, я продам этот дом, ваши подсвечники и собственные зубы, но добьюсь разбирательства.

— Сначала убедитесь, что она действительно вернулась одна, — отвечает Сельда и выходит.

Тильда тащит меня к боковой двери. Белое платье путается в ногах, с подола осыпаются лепестки. На груди лежит пластинка: «Мира Вельс. Двадцать семь лет». Две выбитые ниже даты мне ни о чём не говорят.

Мне тридцать один. Меня зовут Вера Соколова. И до сегодняшнего дня я никогда не носила серебро с собственным именем на груди.

Наверх ведёт узкая лестница, и каждый шаг отдаётся тошнотой. Коридоры обиты выцветшей зелёной тканью, на дверях висят таблички: «Малый зал», «Комната омовения», «Семейная гостиная». Под потолком тянутся медные трубки, в них тихо шуршит вода. За окнами дождь смешивается с плеском канала и далёкими корабельными гудками.

Тильда усаживает меня на кровать, задёргивает шторы и снимает с лица белую сетку, которой я до сих пор не замечала. Похоронная вуаль расшита серебряными узелками; один царапает щёку.

— Не трогай, — старуха складывает вуаль серебром внутрь. — Фенн, вниз. Собери цветы и закрой вход. Кто сунется — говори, что хозяйка воскресла, но приём сегодня не ведёт.

— А если придёт госпожа Корр?

— Скажешь, что я умерла следом. И соврёшь убедительно.

Фенн смотрит на меня. В его взгляде нет суеверного ужаса, только жадное любопытство и осторожность человека, который привык получать по шее за лишний вопрос.

— Вы и правда были там? — спрашивает он.

— Где?

— Ну… по ту сторону.

— Фенн.

— Уже ушёл.

Он исчезает за дверью, прежде чем Тильда успевает снять с пояса ключ. Я придерживаю ладонью рёбра и рассматриваю гладкие пальцы без знакомого шрама от разбитой ампулы. Это не моё тело. Я поняла ещё в гробу, просто до сих пор откладывала эту мысль, как неприятный звонок, на который нельзя не отвечать бесконечно.

В потемневшем зеркале отражается молодая женщина с тёмно-русыми волосами, узким лицом и серо-зелёными глазами. Я касаюсь незнакомой щеки, отражение повторяет движение. Никаких чудес, кроме главного.

— Сядь, пока снова не упала, — говорит Тильда.

Я слушаюсь. Она капает в воду лекарство с запахом мяты и жжёного сахара и следит, пока я выпью.

— Как меня зовут? — спрашивает Тильда.

— Вас назвали Тильдой.

— Кто я тебе?

— Судя по разговору внизу, тётя.

— Сколько тебе лет?

— На табличке было двадцать семь, но вы спрашиваете не про неё.

Врать бессмысленно. Она видела племянницу живой и мёртвой, а теперь лишь проверяет, хватит ли у незваной гостьи наглости всё отрицать.

— Тридцать один.

Тильда прикрывает глаза. Не крестится и не зовёт лекаря, только сильнее сжимает набалдашник трости.

— Имя?

— Вера.

— Откуда?

— Из другого мира, если это не посмертная галлюцинация. Там нет гильдий и серебряных табличек. Зато гробы примерно такие же.

— Ты много о них знаешь?

— Я готовила умерших к похоронам.

Старуха долго смотрит на меня, а затем смеётся — хрипло и без веселья.

— Значит, боги всё-таки издеваются. Мира боялась заходить в холодную без меня, зато дар получила именно она. А теперь в её теле сидит женщина, которая добровольно возилась с покойниками.

— Не добровольно. За зарплату.

Тильда усмехается краем рта и тут же снова мрачнеет.

— Последнее, что ты помнишь?

Я закрываю глаза. Белый кафель, лампа над столом, поздний час и резкий запах, который не удаётся вспомнить. Потом кто-то словно вырезал конец плёнки.

— Я работала. Дальше ничего.

— Здесь ты умерла вчера перед рассветом. Три дня горела, почти не приходила в себя.

— От чего началась горячка?

Тильда переводит взгляд на сложенную вуаль.

— Тебя ночью вызвали в центральную ритуальную осмотреть тело перед передачей нашему дому. Ты вернулась под утро, промокшая, с чёрными пальцами и прожжённым рукавом. Сказала, что в гильдии ошиблись, но объяснить уже не смогла. Потом на руке проступили эти жилы.

Она касается моего предплечья рядом с тёмным пятном, не задевая его.

— Чьё тело?

— Генерала Кайрена Ардента.

Имя мне ничего не говорит, зато за дверью что-то с грохотом падает. Фенн, который якобы ушёл вниз, ругается шёпотом. Тильда даже не поворачивает головы.

— И что с ним случилось?

— Погиб на службе. Так написано в извещении. Тело должны были привезти сегодня утром, но после твоей смерти я отправила отказ. Решила, что на этом всё закончится.

— Судя по вашему лицу, не закончилось.

— В доме Вельс давно ничего не заканчивается вовремя. Особенно долги.

Она достаёт пачку счетов, перевязанных красной нитью. Знаки сначала выглядят незнакомыми, потом смысл проступает сам собой, словно глаза этого тела знают правила раньше меня. На верхнем листе красной тушью выведено предупреждение об изъятии имущества.

— Мира была единственным проводником с лицензией. Я больше не могу работать руками, Фенн ещё ученик. Если гильдия признает тебя недееспособной или решит, что дар исчез, дом заберут. Сельда пришла не проститься, а поставить печать на дверях.

— А теперь?

— Теперь она будет ждать удобного повода. Ты испортила ей опись.

В другой жизни у меня были съёмная квартира, кредит за старенькую машину и начальница, экономившая на перчатках. Здесь — чужое лицо, пятно под кожей и похоронный дом, который собираются отнять раньше, чем я научусь ходить по лестнице.

— Вы очень спокойно отнеслись к тому, что ваша племянница умерла, а потом встала с другой женщиной внутри.

Тильда забирает у меня бумаги и ровняет края.

— Моя племянница не встала. Но её тело дышит, а ты не начала врать, когда могла. На сегодня достаточно. Завтра решу, что с тобой делать.

Ответ жестокий, зато честный. Я киваю и понимаю, что голодна — не символически, а до спазма в пустом животе.

— Найду одежду и еду. Для Сельды у тебя последствия яда и провалы в памяти. Понятно?

— А если она спросит, кто император?

— Скажешь, что после знакомства с её лекарем забыла из принципа.

Внизу стучит входной молоток. Вскоре Фенн влетает в комнату с мокрыми волосами и свёрнутой бумагой.

— Госпожа Тильда, там гильдейский курьер. Отказ не приняли.

Тильда берёт бумагу с чёрной печатью-вороном и дважды перечитывает.

— Тело генерала доставят к восьмому вечернему колоколу, — говорит она. — Подготовку должны завершить до рассвета. Кремирование назначено на первый утренний.

— Почему так быстро? — спрашиваю я.

— Потому что он дракон.

Я жду продолжения, но его нет.

— Настоящий дракон?

Фенн смотрит на меня с жалостью.

— Генерал командовал воздушной стражей. Конечно, настоящий. На западной башне он нарисован во весь бок.

— Ты его видел?

— Нет. Но на монетах он сердитый.

Под печатью выведено: в случае отказа дом Вельс немедленно лишается лицензии. Очень удобно. Покойник ещё не приехал, а меня уже заставляют выбирать между ним и крышей над головой.

— Мы не можем принять тело, — говорит Тильда. — Ты едва стоишь.

— Если не примем, дом заберут.

— Дом всё равно заберут, если ты испортишь генеральские похороны.

— Значит, постараюсь не испортить.

В раздражении Тильды впервые появляется слабая надежда. Она мне не нравится: чужую надежду всегда вручают тому, у кого и без того заняты руки.

— Ты не знаешь наших обрядов.

— Зато знаю тела. А обряды вы мне покажете.

— Может, сначала поедим? — предлагает Фенн. — После возвращения с того света нельзя работать натощак.

— Где слышал?

— Только что придумал. Но звучит разумно.

К восьмому вечернему колоколу дождь усиливается, перечёркивает окна и сбивает с канала запах водорослей и угольного дыма. Я успеваю поесть, переодеться и дважды пройти до ритуальной, чтобы ноги перестали дрожать. Тильда показывает шкафы с маслами и солями. Инструменты здесь непривычной формы, но назначение большинства я понимаю. На дальней стене висит медная пластина с концентрическими кругами; при моём приближении металл теплеет.

— Дар остался, — говорит Тильда у меня за спиной.

— Что именно он делает?

— Если повезёт, помогает услышать то, что покойный не успел сказать. Если не повезёт — показывает, как он умирал.

— А если совсем не повезёт?

— Показывает то же самое перед ужином.

Пользоваться неизвестным даром пока никто не требует. От меня ждут более понятных вещей: вымыть тело, облачить в форму и не спрашивать, почему прославленного генерала хотят сжечь через несколько часов после доставки.

За воротами звенит цепь, колёса тяжело стучат по камню. Фенн отдёргивает занавеску.

— Шесть гвардейцев. И госпожа Корр снова здесь.

— Какая преданная женщина, — бормочет Тильда.

В приёмном зале уже убрано, только между досками застряли серые лепестки с моих похорон. Я не знаю прежнюю Миру и не имею права горевать вместо её близких, однако это тело помнит зал снизу, из гроба. Этого достаточно.

Четверо мужчин в форме заносят чёрный транспортный саркофаг, тяжёлый настолько, что у двоих дрожат руки. Следом входит Сельда Корр. Теперь на ней чёрное пальто, взгляд сразу задерживается на рукаве, скрывающем тёмные жилы.

— Освидетельствование перенесли, — сообщает она. — У гильдии возникли более срочные обстоятельства.

— Какое удачное совпадение, — говорит Тильда. — Мы как раз собирались пожаловаться на вашего лекаря.

— Успеете утром. Если дом ещё будет иметь право подавать жалобы.

Сельда перечисляет запреты: тело не выносить, лекарей не приглашать, грудную печать не снимать, эхо не вызывать. Через четыре часа генерала отвезут к Центральной печи. За нарушение — лишение лицензии и суд.

— А дышать возле него разрешается? — спрашиваю я.

— Пока да, госпожа Вельс.

Сельда протягивает мне стилус. Рука тела помнит местную письменность: на бумаге появляется тонкая подпись «Мира Вельс».

Саркофаг устанавливают на раму. Замки открываются с сухим щелчком. Один гвардеец касается лба, губ и горла, второй отворачивается, когда Тильда поднимает крышку.

Кайрен Ардент не похож на изображение с монеты хотя бы потому, что там мужчины обычно не лежат полуголыми и обожжёнными. Он крупный, плечи почти касаются стенок. Чёрные волосы ещё влажные, возле виска серебрится прядь. Лицо резкое, с глубокой складкой между бровей, словно даже смерть не убедила его перестать сердиться. В центре груди темнеет круглая печать, кожа вокруг неё выглядит обмороженной.

Я видела сотни умерших после болезней, аварий, воды и огня. Смерть не всегда уродует, но тело всё равно меняется: тяжелеют веки, кожа теряет внутренний цвет. Здесь этого нет. Кайрен холоден и неподвижен, однако кажется человеком, который может проснуться в очень плохом настроении.

— Причина смерти? — спрашиваю я.

— Закрытые сведения, — отвечает Сельда.

— Мне нужно понимать, с чем я работаю.

— Вам нужно вымыть тело, обработать ожоги и облачить генерала в форму. Грудную печать не трогать. Глаза не открывать. В рот ничего не вкладывать.

Последнее требование звучит слишком конкретно. Тильда тоже это замечает: её пальцы крепче сжимаются на трости.

— Почему прежнюю подготовку не закончили в центральной ритуальной? — спрашивает она.

— Такова последняя воля генерала. Его род пользовался услугами дома Вельс.

— Род Ардент не обращался к нам тридцать лет.

— Покойный имел право на сентиментальность.

Гвардейцы покидают комнату, но двое остаются за дверью. Сельда подходит ко мне почти вплотную.

— Вы уже один раз проявили удивительную живучесть, госпожа Вельс. Не советую испытывать её снова.

— Это угроза?

— Профессиональная забота. В вашем положении их легко перепутать.

Она выходит, оставляя запах мокрой шерсти и железа. Тильда запирает дверь и проверяет боковой засов.

— Ничего не трогай. Я принесу старые записи Ардентов.

— Она запретила пользоваться родовыми способами.

— Поэтому принесу тихо.

Тильда уходит. Я остаюсь рядом с телом, слушая дождь, шорох воды в трубках и собственное дыхание. От Кайрена тянет настоящим холодом, на металлическом краю стола собирается изморозь.

Я касаюсь его шеи. Пульса нет. Кожа плотная, челюсть свободна, хотя окоченение уже должно было начаться. На спине нет выраженных трупных пятен. Тело могли обработать магией, но запреты Сельды, прожжённый рукав прежней Миры и спешка складываются в картину, которая мне совсем не нравится.

— Если вы мертвы, генерал, — тихо говорю я, приподнимая его веко, — то ведёте себя крайне непрофессионально.

Зрачок широкий. Я заслоняю лампу ладонью, затем возвращаю свет. Мне кажется, что он едва заметно сужается, но уверенности нет. На кончике языка у Кайрена серебрится крупица пепла. Именно туда запретили смотреть.

Я снимаю правую перчатку. Не знаю зачем — голой рукой я не почувствую того, чего не ощутила через тонкую ткань. Кладу пальцы на его запястье и закрываю глаза, отсчитывая удары собственного сердца, чтобы не принять их за чужие. Пять. Десять. Пятнадцать. Под кожей генерала пусто и тихо, зато медная пластина на стене начинает нагреваться, а по моей руке, от тёмного пятна к локтю, ползёт болезненное покалывание.

Сначала напрягается указательный палец Кайрена, затем средний медленно сгибается и упирается мне в ладонь. Я не отдёргиваю руку, хотя всё тело требует именно этого. Смотрю на его неподвижное лицо, изморозь вдоль чёрной печати и пальцы, которыми он теперь слабо, но совершенно определённо меня удерживает. До утреннего колокола меньше пяти часов, за дверью сидят гвардейцы, а в моём похоронном доме лежит живой генерал-дракон, которого кто-то очень торопится сжечь.

Глава 2. Не сжигать до рассвета

Два пальца, прижатые к моей ладони, держат слабо, но в этом движении нет ничего случайного. Мёртвые иногда сокращают мышцы: высыхают сухожилия, меняется температура, выходит воздух из лёгких, и родственникам кажется, будто покойный вздохнул или попытался проститься. Я шесть лет объясняла это людям и научилась не путать надежду с фактом. Сейчас факт занимает почти весь металлический стол и не желает разжимать пальцы.

Я тяну руку на себя. Пальцы Кайрена скользят по коже и опускаются; лицо остаётся неподвижным, только на чёрной печати в центре груди выступает крупинка инея и со щелчком падает на металл. За дверью кашляет гвардеец. Второй спрашивает, скоро ли я закончу. Я отвечаю, что генерал не согласовал объём работы, и снова прижимаю ухо к его груди. Тишина. Кайрен не дышит, однако губы не подсыхают, белки глаз влажные, суставы свободны. Серебристого пепла на языке едва касается стеклянная лопаточка, и по ней проходит тепло.

Конечно. Именно эту мелочь Сельда запретила проверять особенно строгим голосом.

У края чёрной печати видна серебряная нить. Она уходит под грудину, словно стягивает рану внутрь; от кожи пахнет грозой и железом, которое слишком долго держали в снегу. Я накрываю генерала до подбородка, когда дверь открывается и в ритуальную входит Тильда с двумя узкими книгами под мышкой. Заперев засов, она смотрит не на меня, а на правую руку Кайрена.

— Что он сделал?

— Почему вы решили, что сделал?

— Потому что ты стоишь как человек, которому покойник только что испортил вечер.

— Согнул два пальца. Удержал мою ладонь. Пепел под языком тёплый, зрачок реагирует на свет, трупных изменений нет. Пульса и дыхания тоже нет.

Тильда не ахает. Это хуже. Она подходит к столу, осторожно оттягивает нижнее веко Кайрена и проводит костяшкой пальца над чёрной печатью. Серебряная нить вспыхивает под кожей, и старуха резко отдёргивает руку.

— Пепельный покой, — говорит она так тихо, что дождь в трубе почти заглушает слова.

— Звучит уютнее, чем выглядит.

— Потому что ты не видела, что бывает после.

Она раскрывает книгу, пахнущую плесенью, воском и мышами, которые относились к семейной истории без должного уважения. На полях нарисованы тело с чёрным кругом над грудью и сосуд, похожий на фонарь с запертым внутри пламенем.

— Во время Пепельных войн раненых драконов переносили через туман отдельно от огненного сердца, — объясняет Тильда. — Сердце запирали в походном маяке, тело вводили в покой. Ни дыхания, ни крови, ни жара. Так дракон мог пережить дорогу, если его не пытались сжечь, вскрыть или разбудить раньше времени.

— И долго он может лежать в таком состоянии?

— Семь седмиц от изъятия огня. Иногда меньше. Здесь написано, что серебряный пепел остаётся тёплым, пока связь не оборвалась.

— Где его сердце?

— Если бы знала, не стояла бы здесь.

— Гильдия считает Пепельный покой легендой?

— Гильдия считает легендой всё, что не может обложить пошлиной.

Под родовым знаком Ардентов другой, чёткий и злой почерк предупреждает: «Не принимать отсутствие огня за смерть. Не доверять Реестру прежде тела».

— Поэтому его отправили к вам, — говорю я. — Кто-то знал, что дом Вельс распознает это состояние.

— Или надеялся, что распознает.

— Прежняя Мира распознала. Вернулась с чёрными пальцами и сказала, что гильдия ошиблась.

Тёмные жилы под моей кожей зудят сильнее, будто яд недоволен незаконченной работой. Тильда закрывает книгу и велит не трогать пепел голой рукой, а печать не снимать.

— Вы говорите «нам». Значит, сжигать его не будем?

— Я говорю, что сначала надо подумать.

— До печи осталось меньше пяти часов.

— Поэтому думай быстро и не мешай мне делать то же самое.

За дверью звякает оружие. Один гвардеец поднимается, отодвигая стул. В следующий миг по дому проходит глубокий удар входного молотка — один раз, второй, третий. Не посетитель, а человек, уверенный, что дверь уже принадлежит ему.

Фенн появляется у бокового входа в ритуальную. Он пролез через бельевую кладовую, волосы торчат во все стороны, на щеке белеет мука или ритуальная соль.

— Госпожа Тильда, там глава гильдии.

— Варган? — старуха выпрямляется. — Сам?