Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

Глава 4. Похороны для тех, у кого нет денег

До нижней холодной комнаты сорок две ступени, и Сельда уже преодолела первые семь, когда Тильда вонзает ключ между медными плитами у дальней стены. Тёмный шов распахивается в узкий провал, откуда тянет мокрым камнем и холодом чужих последних ночей. Кайрен смотрит на проход, затем на меня. Его вопрос по-прежнему висит между нами — кто находится в теле Миры Вельс, — однако сверху гремят сапоги, и даже дракон понимает пользу отложенной правды.

— За стену, — шепчу я.

— Если это тупик…

— Тогда будете первым генералом, которого замуровали в чужих коротких штанах. Быстрее.

Он делает шаг сам и едва не сносит плечом край плиты. Пепельный покой отпустил Кайрена ровно настолько, чтобы тот мог упрямиться, но не настолько, чтобы тело соглашалось с его решениями. Я подхватываю его под локоть; он не отталкивает, только стискивает зубы, протискиваясь в щель. Внутри видны кирпичный свод и старая решётка. Медь драконьей кладки, шепчет Тильда, глушит тепло, запах и магический след.

— Очень предусмотрительный род, — говорит Кайрен из темноты.

— Мы хоронили драконов, — отвечает Тильда. — Предусмотрительность входила в стоимость.

Дверь в конце подвала ударяется о стену. Я сую Кайрену лампу, но он возвращает её: свет выдаст щели. Наши пальцы встречаются на ручке, и по коже пробегает холод — разумное напоминание, что за стеной прячется мужчина без пульса, а у меня на запястье яд людей, уже убивших одну хозяйку дома.

— Не кашляйте, — говорю я.

— Полезный приказ.

— Видите, я тоже умею.

Тильда поворачивает плиту. В щели на миг остаётся лицо Кайрена — не испуганное, а злое, потому что беспомощность для него хуже страха. Я вытираю у стены каплю серебристого пепла и бросаю тряпку в ведро, когда входит Сельда с четырьмя стражниками и судебным листом в щипцах.

— В Центральной печи обнаружили подмену, — сообщает она.

— Уже? — спрашиваю я. — Я рассчитывала, что соль хотя бы переживёт церемонию.

Тильда тихо стонет: в критические минуты ей досталась именно я. На сером пальто Сельды белеет крупинка соли, лицо похоже на плотно закрытую книгу, где каждому преступлению заранее отведена строка.

— Вы признаёте, что запечатали ложные останки печатью проводника?

— Я признаю, что положила в саркофаг то, что увезли ваши люди. До этого генерал находился под охраной гильдии, после — под охраной гильдии. Если он исчез в промежутке, у вас удивительно широкое определение надёжности.

— Вы лично подписали весовой лист.

— Не лично. Моей рукой. Я тогда была мертва и не успела привыкнуть к тонкостям.

У одного стражника дёргается рот. Сельда протягивает приказ на обыск дома, хранилищ и выходов к каналу. Подпись ночного судьи ещё влажная: Варган умеет будить закон до того, как тот задал вопросы.

— Ищите, — говорю я. — Если встретите генерала, сообщите, что его сожгли. Он расстроится.

Стражники расходятся. Двое поднимают крышки пустых ледяных ларей, простукивают стены, заглядывают под платформу. Один выворачивает корзину с грязным полотном и быстро жалеет о служебном усердии. Сельда проверяет сливной желоб, старый ворот, стол и дверь к причалу. Городская печать на ней ещё хранит белёсый след от ладони Кайрена. Инспектор касается ожога пальцем в перчатке, переводит взгляд на меня, и я чувствую, как под воротом платья стекает пот.

— Кто пытался открыть этот выход?

— Я. После возвращения решила проверить, не изменилось ли отношение города к моей телесной активности.

— Печать обожгла бы вас по запястью, а след расположен выше человеческой ладони.

— Я стояла на цыпочках.

— Вы считаете меня идиоткой?

— Нет. Поэтому и не придумываю убедительнее. Вы всё равно не поверите.

За третьей медной плитой нет ни звука. Стражник простукивает первую секцию, вторую, приближается к шву. Тильда сжимает набалдашник трости, готовая первой ударить четырёх вооружённых мужчин ради того, кто два часа назад держал её племянницу за горло. Не из любви к генералу — из верности дому, который не выдаёт принятых под крышу.

— Там старая охлаждающая шахта, — говорит Тильда. — Если проломите облицовку, медь придётся менять. Внесите повреждение в протокол заранее, чтобы я знала, кому отправлять счёт.

Сельда прикладывает к плите янтарный диск. Мутный свет собирается вокруг труб, но за шов не проникает. Кайрен не дышит; впервые это оказывается полезным качеством. Диск темнеет.

— Пусто, — говорит Сельда и убирает его.

Находят незарегистрированный можжевельник, три разбитые чаши и Фенна с транспортным листом во рту. Кайрена не находят. Отпустив стражников, Сельда раскладывает на столе бланки и пишет, сильно нажимая пером, будто штраф способен заменить пропавшее тело.

— За нарушение государственного обряда — двадцать четыре серебряных. За ложные сведения в весовом листе — двенадцать. За использование печати проводника на предметах, не являющихся останками, — ещё восемь. Оплата до третьего вечернего колокола послезавтра. При неуплате дом и имущество переходят под управление гильдии до решения магистрата.

— Сорок четыре серебряных за девять мешков соли, — подсчитываю я. — Надеюсь, хотя бы соль вернут.

— Она спеклась с парадной формой генерала.

— Тогда восемь серебряных за печать кажутся особенно мелочными.

Тильда берёт лист. Её лицо не меняется, только палец дольше обычного лежит на нижней строке. Сорок четыре серебряных для этого дома не штраф, а аккуратная форма конфискации.

— Почему вы не арестовываете её? — спрашивает она.

Сельда промокает подпись песком.

— Потому что я видела саркофаг до передачи и видела его после вскрытия. Между этими событиями за него отвечали восемь гильдейских служащих, двое военных и Центральная печь. Чтобы обвинить вашу племянницу в похищении тела Кайрена Ардента, господину Лорру придётся публично объяснить, как один недавно умерший проводник вынес отсюда взрослого дракона мимо шести стражников. Пока он предпочитает штраф.

Собирая бумаги, она задерживает взгляд на чёрных жилах под моим рукавом.

— Если генерал не попал в печь, его состояние может быть опасным. Гильдия умеет обращаться с тем, что не должно ходить среди живых.

— Это вы про меня или про него?

Сельда не отвечает. Когда стихает лязг оружия, Тильда открывает стену. Кайрен выбирается медленно, с холодным потом на висках. Он слышал каждое слово.

— Сорок четыре серебряных, — говорит он.

— Не переживайте. Форму вы уже подарили.

— Я возмещу.

— Из жалованья официально сожжённого генерала?

— Когда верну имя.

— Тогда и обсудим. А пока за стену. Они могут оставить наблюдение.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— И не отвечу, пока в доме шесть чужих сапог и один ваш долг. Я почти сутки не спала, генерал. Не вынуждайте выбирать, что из этого раздражает сильнее.

Тильда суёт ему книгу о последствиях преждевременного пробуждения. Кайрен неожиданно берёт её: возможно, понял, что прямой приказ в этом доме считается началом торга.

Первая клиентка приходит после рассвета вместе с Пепельным туманом. Она толкает дверь плечом, не выпуская оглобли прачечной тележки, где лежит узкое тело под белой простынёй с синей каймой. У женщины красные распухшие руки; вслед за ней в приёмную входит запах щёлока, речной воды и холодного белья.

— Мне сказали, вы ещё принимаете, — произносит она, хотя штрафной лист уже прибит гильдейским гвоздём рядом с дверью. — Госпожа Вельс?

— Пока да. Кого вы привезли?

— Мать. Яна Брей. Ночью перестала дышать. Врач с Тростниковой улицы посмотрел, написал свидетельство и сказал везти к гильдейским, но там… — Женщина обтирает ладони о юбку и оставляет два тёмных следа. — Там назвали цену.

Тильда берёт свидетельство: лёгочная немощь, пятьдесят девять лет. Внизу уже приписан обязательный обряд с освящённым омовением, серебряной вуалью, свечами и плакальщиками — шесть серебряных и девять медяков. У дочери в платке одиннадцать медных монет, пуговица и напёрсток.

— Я ещё могу принести, — быстро говорит она. — Не сегодня. Мне заплатят за госпитальное бельё в конце седмицы. Возьмёте долговую?

Тильда закрывает глаза. Она не хочет отказывать, но в доме меньше двух серебряных, а послезавтра гильдия заберёт ключи. Достойные порывы плохо топят печь и никогда не устраивают отсрочку по налогам.

— Для частного дома нужны запись, огненный список и подпись проводника, — говорю я. — Остальное заменим семейным прощанием.

— В правилах требуется убранство согласно положению умершего, — возражает Тильда.

— Она была императрицей?

— Прачкой, — отвечает дочь.

— Тогда чистая вода соответствует положению. Что она любила?

— Мать? Тёплые ноги. Когда простыни ещё с верёвки и от них пар идёт, она заворачивала ступни, а хозяину говорила, что край не просох. И маковые лепёшки, только изюм выковыривала. Цветы не любила. От лилий у неё голова болела.

— Значит, лилий не будет.

— У нас вообще цветов нет, — замечает Тильда.

— Тем более всё складывается.

Я беру один медяк за запись и два на городской сбор. Остальные возвращаю. Женщина смотрит на них в раскрытой ладони так, будто я снова подменила тело солью.

— Но прощание… Я не хочу в общую печь без слова. Она боялась, что там её перепутают.

— Мы подготовим её здесь, вы останетесь, а потом получите именной лист. Хора не будет. Скажете сами.

— Я не умею красиво.

— Красиво не обязательно. Лучше правду.

Женщину зовут Сана. Она помогает перенести мать в ритуальную, не доверяя чужим рукам, а я не прошу уйти. За шесть лет работы я видела родственников, которых выгоняли за дверь, а потом выводили к гладкому, надушенному, совершенно незнакомому телу. Удобство часто наряжается в достоинство, когда не хочет отвечать на вопросы.

Долгая нехватка воздуха заострила лицо Яны, на губах засохла тёмная пена, пальцы сведены. Сана видит посмертное пятно и бледнеет.

— Это от тележки? Я осторожно везла.

— Нет. Кровь после смерти опускается вниз. Вы ничего не сделали.

— У неё рука жёсткая.

— Скоро отпустит. Давайте сначала согреем воду.

В записях Вельсов есть домашнее омовение без гильдейских чаш: «Пусть близкий назовёт каждую руку по труду её, дабы Последнее эхо узнало дом». Мы с Саной моем Яну тёплой водой. Я очищаю лицо, закрываю рот мягкой повязкой и разминаю пальцы; Сана держит мать за запястье и рассказывает, каким пальцем та проверяла простыни и каким щёлкала дочь по лбу за дырку. Тильда сперва наблюдает крушение профессии, потом молча приносит валики, гребень и воск для губ.

— Мыло не берите душистое, — просит Сана. — Она говорила, цветами прикрывают плохой жир.

— Разумная женщина, — говорит Тильда и убирает дорогой флакон.

Сана привезла синее рабочее платье, выцветшее на плечах, зато с новыми манжетами. Разгладить его она не позволяет.

— Эта складка у кармана всегда была. Мать ругалась, что я пришила криво, но не дала переделать. Оставьте.

Мы оставляем складку, мозоли и лицо без белил. Под пальцы Яны Сана кладёт старую деревянную прищепку и маковую головку. Изюм, решаем мы, покойная всё равно выбросила бы.

Я велю Фенну вытряхнуть синюю драпировку. Через минуту она падает вместе с карнизом, и Сана впервые улыбается, тут же прикрывая рот — виноватая перед матерью за смех в доме смерти.

— Смейтесь, если получается, — говорю я. — Мёртвым от этого не хуже. Живым иногда легче.

— Она бы сказала, что карниз давно висел на честном слове.

— На честном слове, — каркает кто-то за окном.

На трубе сидит чёрный ворон с одним белым пером. Он наклоняет голову и снова произносит голосом Саны:

— На честном слове.

— Скрип, — вздыхает Тильда. — Только тебя не хватало.

— Он ваш?

— Он ничей. Поэтому считает своим всё, что плохо прибито. Фенн, закрой ящик с пуговицами.

Ворон не находит орехов и улетает. Сана признаётся, что мать кормила птиц горелыми корками, хотя соседям говорила, будто выбрасывает. После этой детали Яна перестаёт быть бедной прачкой с обязательным обрядом. Остаётся женщина, которая ненавидела лилии, бранила мыловаров и не умела выбрасывать хлеб.

В малом зале нет алтаря и хора. Мы укрываем синей тканью дыру от карниза и зажигаем одну свечу вместо четырёх. Яна лежит в открытом коробе для полотна: Фенн вымыл его, Тильда нашла крышку, а Сана пришила по краю синюю кайму. Получилось скромно, но не унизительно. Хуже бедности бывает лишь чужое старание сделать вид, будто её нет.

Кайрен наблюдает из охлаждающей шахты, выходящей решёткой в малый зал. Сана видит там только вентиляцию, я — пару светлых глаз, следящих, как открывается книга Вельсов.

— Назовите умершую, — говорю я.

— Яна Брей, дочь Олмы, — отвечает Сана. Голос у неё тихий, натруженный, такой же красный по краям, как руки. — Пятьдесят девять лет. Она сорок один год стирала бельё на Тростниковой улице.

Гильдейский обряд требует перечислить добродетели и подтвердить отсутствие долгов. У Вельсов написано: «Не требуй от скорбящего лжи, ибо мёртвый узнает её прежде огня». Я закрываю книгу.

— Что вы хотите ей сказать?

Сана мнёт платок. Несколько мгновений в зале слышен только фитиль, который потрескивает в дешёвом воске.

— Я злилась на тебя, — произносит она наконец. — За то, что ты не позвала врача раньше. За то, что прятала кровь на платках и говорила — свёкла. Какая свёкла в бельевой? Я видела. И всё равно сделала вид, что поверила, потому что заказов было много, а денег мало. Я теперь думаю: если бы отвела силой…

Она смотрит на неподвижные руки матери. Я не говорю, что вины нет: от пустого утешения она не исчезает.

— Скажите остальное, — прошу я.

— Я не хотела, чтобы ты боялась. И сама боялась. Вот и всё. — Сана судорожно выдыхает, потом проводит ладонью по синей кайме. — И складку я пришила не криво. Это ты карман растянула корками для птиц. Я знала. Всегда знала. Только не говорила, потому что тогда ты перестала бы оставлять их на подоконнике.

Свет появляется не над свечой. Тонкая золотистая нить выходит из-под ногтя Яны, проходит по прищепке и тянется к руке Саны, дрожа, как солнце на дне чашки. Пахнет чистым бельём, вынесенным на мороз, затем — горелым хлебом. Сана закрывает глаза и улыбается сквозь слёзы, Тильда вцепляется в трость, а за решёткой золотое кольцо вокруг зрачка Кайрена становится ярче.

Нить касается Саниных пальцев и рассыпается тёплой пылью. Несколько крупинок остаются на синей ткани. Я успеваю поднести ладонь, но Тильда перехватывает запястье.

— Не собирай, — шепчет она. — Пусть уйдёт как пришло.

— Что это?

— Последний свет. Слабый. Настоящий.

Она произносит это не торжественно, а почти сердито, как человек, которому мир только что доказал неправоту после долгих лет удобного неверия. Сана открывает глаза. Пыль уже гаснет.

— Вы тоже почувствовали? — спрашивает она. — Будто окно открыли зимой.

— Да, — отвечает Тильда. — Ваша мать простилась.

Сана поправляет манжету, целует мать в лоб и долго держит ладонь на крышке, а потом сама берётся за тележку. До районной печи четыре улицы; я собираюсь идти, но она качает головой.

— У вас другие будут. Я справлюсь. Только запишите имя, чтобы не перепутали.

Я прикрепляю именной лист с двумя подписями и простой чернильной печатью дома. Сана отдаёт три медяка и кладёт на стойку напёрсток.

— Это лишнее.

— Не плата. Я постираю ваши полотна после печи. Все. До конца месяца.

— Их много.

— Я видела ваш подвал. Их очень много.

Мы договариваемся на стирку вместо денег. Тильда заносит договор в книгу особенно острым почерком. Когда тележка исчезает в тумане, Фенн предлагает написать на вывеске: «Хороним за пуговицы и бельё». Тильда советует сначала похоронить его, чтобы проверить спрос.

Кайрен выходит из прохода медленнее, чем ночью, держась за стену, но с книгой под мышкой и застёгнутой рубахой — будто успел вернуть себе право выглядеть собранным.

— Вы видели? — спрашиваю я.

— Свет — да.

— А до этого?

— В детстве. На похоронах отца. Там было меньше.