Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

— Самее некуда. С ним ещё четверо. Я сказал, что вы заняты подготовкой, а он сказал, что как раз поэтому пришёл помочь.

— Когда гильдия приходит помогать, прячь серебро, — бормочет Тильда и поворачивается ко мне: — Книги убери. Лицо сделай глупее.

— Насколько?

— Чтобы он поверил, но не предложил должность.

Книги уходят под погребальные полотна, я поправляю простыню на Кайрене и беру губку. Варган Лорр входит без шляпы. Дождь не растрепал на его седой голове ни одной пряди; видимо, вода тоже знает своё место. Белые перчатки безупречны, вместо левого глаза поблёскивает янтарная линза. Правый кажется почти добрым — такой бывает у врача, который ещё утром решил, что сделал всё возможное.

— Госпожа Вельс, — произносит он. — Позвольте поздравить вас с возвращением. Редкая удача.

— Не для всех, господин Лорр. Инспектор Корр уже начала опись.

— Сельда уважает порядок сильнее, чем обстоятельства. Иногда это полезно.

Он касается края простыни, но не поднимает её. Янтарная линза поворачивается в оправе, и тёмные жилы на моей руке вспыхивают болью.

— Вы успеваете закончить подготовку? — спрашивает Варган.

— Мне сообщили, что есть четыре часа.

— Были. Центральная печь освободилась раньше. Генерала заберут к одиннадцатому колоколу.

— До одиннадцатого меньше полутора часов, — возражает Тильда. — Родовое омовение занимает три.

— Семья отказалась от родового омовения.

— Семья здесь?

— Военное ведомство имеет право говорить от её имени. Облачите тело, закройте огненной вуалью и поставьте печать проводника. Остальное выполнят при Центральной печи.

— Зачем тогда вообще везли его к нам? — спрашиваю я.

— Так распорядился генерал до последнего похода. Старые люди бывают суеверны, даже если им всего тридцать шесть. Возможно, он надеялся, что дом Вельс услышит его последнее слово. Вы что-нибудь услышали?

— Пока только ваши сроки, — отвечаю я. — Они звучат громче покойников.

— У смерти меняется голос, госпожа Вельс, но чувство юмора она оставила вам прежнее. Это обнадёживает.

Варган кладёт рядом с инструментами приказ на срочную передачу тела.

— В одиннадцать придут шесть человек. После вашей печати они не нарушат частное прощание осмотром. Дом получит полную плату, а вопрос о долгах мы отложим.

— На сколько?

— На три дня.

Щедрость человека, который сначала отнимает верёвку, а потом разрешает выбрать сук.

— И ещё одно, — Варган задерживается в дверях. — Не пытайтесь вызвать эхо генерала. Пепел драконов обжигает неопытных проводников. Ваша племянница… простите, госпожа Тильда, ваша прежняя горячка уже показала, насколько это опасно.

Он оговорился нарочно. Варган знает, что Мира осматривала Кайрена в центральной ритуальной, а возможно, знает и то, что она увидела.

— Благодарю за заботу, — говорю я. — Если снова умру, постараюсь не занимать зал надолго.

— Второе возвращение выглядело бы уже не удачей.

Мы молчим, пока шаги Варгана не стихают за воротами. Лишь после этого Тильда выдыхает.

— Теперь подумали, — говорю я. — Что решили?

— Что ты не умеешь делать лицо глупее.

— Остальному можно научиться.

— За полтора часа?

— Если отдадим тело, его сожгут. Если оставим на столе, найдут. Значит, надо отдать не тело.

Фенн снова высовывает голову из кладовой.

— Я так и знал, что пригодится соль.

— Ты подслушивал?

— Охранял бельё.

— От кого?

— От себя. Я плохо воспитан.

Фенн вкатывает тележку с двумя мешками. За ними стоят ещё четыре; мальчишка начал готовиться к преступлению раньше, чем взрослые закончили спорить о нравственности.

Старые похоронные дома строили с расчётом на драконов, богатые семьи и осады. Иногда всё сразу. Под столом Тильда находит утопленное в камне кольцо, Фенн поддевает его крюком, и часть пола отходит с тяжёлым вздохом. Стол стоит на платформе, которую ворот с медной цепью опускает в старую холодную комнату.

— Почему вы не сказали о ней раньше? — спрашиваю я, заглядывая в чёрный прямоугольник под столом.

— Потому что ты очнулась сегодня утром и первым делом согласилась готовить генерала-дракона. Я надеялась, что к ночи жизнь станет спокойнее.

— Надежда вообще плохо сочетается с похоронным делом.

— Мира говорила то же самое.

Тильда произносит имя без упрёка, но чужая одежда вдруг становится теснее. Прежняя Мира увидела тёплый пепел, попыталась остановить сожжение и умерла. Я пользуюсь её руками, домом и подписью, а теперь собираюсь закончить начатое.

— Если нас поймают, — говорю я, — дом отнимут. Вас и Фенна могут посадить.

— Дом всё равно отнимут через три дня, — отвечает Тильда. — А Фенн однажды украл погребальный колокол у городского судьи. Тюрьма давно подозревает о его существовании.

— Я всё слышу, — сообщает Фенн, волоча третий мешок.

Мы перекатываем Кайрена на плотное полотно. Генерал весит как человек, который считал лестницы личным оскорблением и предпочитал проламывать этажи. У меня дрожат руки, Фенн краснеет до ушей, чёрная печать покрывается инеем, но серебряная нить остаётся целой.

— Он точно жив? — шепчет Фенн, придерживая тяжёлое плечо. — Может, палец просто… ну…

— Просто что?

— Решил прогуляться отдельно?

Я показываю Фенну тёплый пепел, и он мгновенно серьёзнеет.

Мы закрываем Кайрена серым покрывалом. Тильда снимает стопор, цепь ползёт через ворот, платформа опускается. Генерал исчезает сначала до груди, затем до лица; на миг складка между его бровями словно становится глубже. Потом каменные края смыкаются над ним.

— Десятый колокол через двадцать минут, — говорит Фенн.

— Тогда не стой столбом. Неси всё тяжёлое, что не жалко сжечь.

Жалко оказывается почти всё. Мы укладываем в саркофаг девять мешков ритуальной соли, старые цепи, две свинцовые пластины и треснувший каменный подголовник. Вес получается примерно подходящий. Вид — нет.

— Похож на утонувший шкаф, — оценивает Фенн.

— После твоей работы с клиентами дом и обеденный стол потеряет.

Я перераспределяю соль и сворачиваю полотно вокруг рейки, обозначая голову. Сверху ложится чёрная парадная форма, рукава набиваем шерстью. Огненная вуаль с медной нитью скрывает лицо, руки и главный недостаток фигуры — отсутствие самой фигуры.

— Почему после печати нельзя смотреть внутрь? — спрашиваю я.

Тильда разводит в маленькой чаше чёрный воск.

— Тот, кто сорвёт знак проводника без родственника или судебного приказа, принимает на себя последнее эхо. Иногда это запах чеснока. Иногда — три часа чужой агонии.

— А сейчас там соль.

— Стража этого не знает. И я бы не советовала сообщать.

Тильда опускает крышку. Медная пластина нагревается, когда я беру печать Миры Вельс, и знак чисто отпечатывается в чёрном воске на стыке крышки и борта; карающая молния не падает. Бюрократическая магия тоже проверяет правильность формы, а не содержание.

Снаружи раздаётся одиннадцатый колокол. Первый удар прокатывается по камню, второй дрожит в трубах, третий совпадает со стуком в дверь.

Шесть гвардейцев входят вместе с Сельдой. На висках инспектора блестит вода; похоже, Варган сообщил ей о переносе срока одновременно с нами.

— Подготовка завершена? — спрашивает она.

— Настолько, насколько позволил ваш глава.

Сельда осматривает вуаль, подпись в журнале, Тильду и Фенна с белой полосой соли на щеке. Надеюсь, она примет её за муку. Или редкую подростковую болезнь.

— Откройте саркофаг, — приказывает Сельда.

Гвардеец берётся за крышку. Я встаю между ним и столом раньше, чем успеваю испугаться.

— Печать проводника уже наложена.

— Я вижу.

— Тогда знаете, что без судебного приказа её не снимают.

— Не вам учить меня уставу, госпожа Вельс.

— Мне потом слушать последнее эхо вместе с тем, кто её сорвёт. Я предпочитаю заранее выбирать компанию.

Гвардеец отпускает крышку. Сельда рассматривает меня, и на секунду кажется, что она всё понимает. Не обязательно про подмену — достаточно приоткрытого шкафа, свежевымытого пола и Фенна, который слишком старательно не дышит.

— Господин Лорр распорядился не нарушать частное прощание, — напоминает старший гвардеец. — У нас тринадцать минут до отправления печи.

— Тогда поднимайте.

Четверо берутся за ручки. Саркофаг отрывается от рамы неравномерно: каменный подголовник съезжает, соль внутри глухо оседает. Я начинаю говорить раньше, чем кто-нибудь успевает прислушаться.

— Осторожнее. Покойный пережил достаточно без того, чтобы вы уронили его перед сожжением.

— Он стал тяжелее, — ворчит гвардеец у изножья.

— Я вернула ему форму, цепь, пластины и достоинство. Последнее обычно весит больше всего.

Фенн давится кашлем. Саркофаг выравнивается и уходит в коридор, а Сельда остаётся.

— Ваше свидетельство о смерти аннулировано, — говорит она. — Но запись в Реестре Угасших пока не снята. До проверки вы считаетесь умершей с временно восстановленными гражданскими правами.

— Очень удобно. Налоги я уже должна платить или право тоже временное?

— Долги живут дольше людей.

— Я предупреждала вас не испытывать необычную живучесть.

— А я сегодня образец послушания. Не вызвала эхо, не сняла грудную печать, не пригласила лекаря.

Всё правда. По отдельности.

— Надеюсь, — произносит Сельда. — Потому что Центральная печь не оставляет ошибок, которые можно исправить наутро.

Она выходит. Мы слушаем, как саркофаг увозят к каналу и звук колёс растворяется в дожде.

Фенн сползает по стене и садится прямо на пол.

— Мы отправили в главную печь девять мешков соли, форму генерала и две лучшие пластины.

— Не лучшие, — говорит Тильда. — Одна была треснута.

— Тогда всё в порядке.

Фенн смеётся слишком громко и зажимает рот ладонью. Меня тоже начинает трясти: тело наконец замечает, что мы спорили с инспектором над гробом, набитым солью, пока живой генерал лежал под ногами.

— Заприте ворота, — говорю я. — Погасите свет в верхнем зале. Если кто-то вернётся, мы закончили работу и легли спать.

— А если заглянут в спальни? — спрашивает Фенн.

Тильда поднимает трость.

— Тогда я старая скорбящая женщина, которую разбудили после похорон единственной племянницы. Даже Варган не захочет это пережить.

В нижнюю холодную комнату ведёт узкий ход от старой печи для благовоний. Мы несём лампу, одеяла, книги и инструменты. Если саркофаг откроют до сожжения, гильдия вернётся; если не откроют, доказательства превратятся в очень чистый пепел.

Вдоль стен нижней комнаты стоят ниши с медными дверцами, по желобам бежит вода из канала. Иней на груди Кайрена тает и стекает по краю печати.

— Это хорошо или плохо? — спрашивает Фенн.

— Пока просто мокро, — отвечаю я. — Остальное выясним.

Тильда открывает книгу на рисунке с огненным сердцем.

— Движение и тепло проводника могут подтолкнуть его к пробуждению. Но без сердца он будет приходить в себя ненадолго, потом снова проваливаться.

— Насколько ненадолго?

— Откуда мне знать? Последний дракон лежал в этой комнате до рождения моей бабки.

— Значит, спросим у него.

— Когда проснётся.

— Если проснётся, — поправляет Фенн.

Мы переносим Кайрена на каменную лежанку. Я укрываю его одеялом: человеку без дыхания оно не поможет, но оставлять живого мужчину на голом камне кажется жестокостью, которую обычно объясняют древним обычаем.

Тильда даёт мне маленький медный колокольчик.

— Один раз звони, если откроет глаза. Два — если печать начнёт гореть. Три — если умрёт.

— Как я пойму разницу между его нынешним состоянием и смертью?

Она смотрит на серебряный пепел, оставшийся на лопаточке.

— Он остынет.

— Если придёт гильдия, звони без остановки и беги к старому причалу, — добавляет Тильда.

Фенн уходит проверять ворота. Тильда задерживается в дверях.

— Ты можешь подняться наверх. Покой продлится до утра, а тебе после яда нужен сон.

— Он удержал мою руку рядом с медной пластиной. Возможно, отозвался на дар.

— Возможно, пытался задушить первого, кто подвернулся. Арденты всегда были деятельными.

— Тем более лучше дождаться, когда он сможет объяснить предпочтения.

Тильда кладёт рядом с лампой связку ключей.

— Дальний открывает ход к причалу. Если услышишь людей, не изображай героиню.

— Сегодня место занято генералом.

— Вот и не отбирай чужую работу.

Дверь за ней закрывается. Я остаюсь в холодной комнате с мужчиной, которого официально уже везут сжигать. По желобам бежит вода, лампа потрескивает, где-то над потолком глухо ударяет колокол Центральной печи. Первый сигнал означает, что саркофаг приняли. Второй прозвучит перед огнём.

Я сажусь на край соседней лежанки и раскрываю книгу. Старая вязь плывёт перед глазами. В теле Миры отзывается усталость: ломит поясницу, кожу под тёмным пятном тянет, веки наливаются песком. Я читаю одну строчку трижды и всё равно понимаю только «огонь», «имя» и «не будить насильно». Полезный совет. Жаль, что его не приложили к гробу, в котором я проснулась утром.

Кайрен лежит так тихо, что я начинаю прислушиваться к собственному дыханию. Потом замечаю изменение: серебряная прядь у виска шевелится. Не от воздуха — здесь нет сквозняка. Из-под чёрной печати поднимается пар, едва заметный, пахнущий раскалённым камнем после дождя. Я встаю, беру лопаточку. Пепел всё ещё тёплый. Тёмные жилы на моей руке вспыхивают болью, и одновременно медный колокольчик сам собой вздрагивает на столе.

— Только не начинайте с превращения, — говорю я, наклоняясь к нему. — Потолки старые, страховки у дома нет.

Второй удар Центральной печи приходит сквозь землю и воду, такой низкий, что дрожит пламя лампы. В этот миг глаза Кайрена открываются. Светлые, почти бесцветные, они не блуждают и не пытаются привыкнуть к темноте — сразу находят моё лицо. Я тянусь к колокольчику, но рука генерала срывается с камня быстрее, чем может двигаться человек без сердца, и его пальцы смыкаются на моём запястье как раз поверх чёрного следа яда.