Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

Фенн, стоящий на стремянке с доской в руках, поворачивается так резко, что та сшибает с крючка траурную ленту.

— А если плачут громко, это теперь тоже бесплатно?

— В разумных пределах.

— А какие разумные?

— Пока не начинают бросаться мебелью.

— Тогда госпожа Тильда вчера скорбела бы за доплату, — решает он и ловко уклоняется от трости.

На доске расценки неожиданно становятся понятными: подготовка, городской сбор по квитанции, гроб по цене мастерской. Семья может остаться, помогать и провести прощание сама. Внизу я добавляю: «Если денег не хватает — скажите до начала работы». Тильда читает дважды, будто ищет спрятанное ругательство.

— Они решат, что мы торгуемся над телами.

— Сейчас они узнают цену уже после того, как тело внесли. Это не достоинство, а засада.

Из коридора доносится металлический скрежет, затем глухой удар. Фенн бросает доску и бежит к платформе. Я успеваю схватить его за ворот раньше, чем он распахивает дверь в малый зал: окна там выходят на рыбную лавку, возле которой наблюдатель Варгана с утра сменил камбалу на кружку и продолжает изображать человека без занятий.

Кайрен сидит у старого ворота, привалившись плечом к стене. После моста он стал ещё бледнее, а белый ожог от контура тянется от ключицы к чёрной печати. Соглашение в моём кармане не защищает от мужского упрямства, поэтому я проверяю, не решил ли партнёр снова отправиться на войну через водосточную трубу. Пока он воюет с подъёмником: цепь снята с зубца, на камнях разложены штифты, рядом лежит чертёж, похожий на виселицу для крупного покойника.

— Вы должны лежать, — говорю я.

— Я лежал восемнадцать дней.

Голос звучит хрипло; он ещё не согрелся после канала, хотя на нём две рубахи и шерстяной жилет Фенна, натянутый на плечи с оскорбительной для жилета смелостью.

— И блестяще справлялись. А теперь разломали ворот.

— Он был разломан. Кто-то заменил стопор гвоздём.

Фенн втягивает голову.

— Медный штифт выпал прошлой зимой. Гвоздь держал.

— Гвоздь сточил третий зубец, — отвечает Кайрен. — При следующем полном подъёме цепь сорвало бы.

— А если не полный?

— Тогда покойник упал бы не до подвала.

Фенн обдумывает преимущество, но я не позволяю ему закончить.

— Через час сюда придут люди. Если вы собираетесь оставаться неузнанным, понадобится не только хорошее поведение.

Тильда приносит бинты, сажу, краску для волос и рабочий сюртук. Кайрен смотрит на них как вчера на серую похлёбку: оскорбление очевидно, победить его нечем. Серебряную прядь мы закрашиваем, половину лица закрываем повязкой. Тильда заставляет его сгорбиться и морщится.

— Нет, — говорит она. — Даже обожжённый подсобник не сидит так, будто сейчас произведёт ведро в офицеры. Голову ниже.

— Я не буду выходить к клиентам.

— Клиенты умеют ходить. Некоторые без разрешения. Если заговорите, вас узнают по голосу.

— Значит, не буду говорить.

— Имя нужно, — замечает Фенн. — Немого помощника без имени запомнят сильнее.

Я смотрю на генерала Кайрена Ардента, покойного героя империи, изображённого на стене Арсенала с более благородным носом, затем на его закопчённую повязку.

— Кай.

Он медленно переводит взгляд на меня.

— Коротко, — объясняю я. — Даже вы запомните.

Фенн давится смешком, а Кайрен берёт мел и пишет на ближайшей доске: «Нужен новый штифт. И ученик, способный отличить его от гвоздя».

— Вот и познакомились, — говорю я. — Работаете сидя. Фенн носит тяжёлое. Если станет хуже, оба зовёте меня.

Кайрен дописывает: «Приказ?»

— Пункт соглашения о решениях, касающихся всех. Платформа под домом, её падение коснётся особенно тех, кто сверху.

Он не улыбается, но отдаёт мел Фенну. Это считается согласием.

Сана приводит первых клиентов до девятого колокола. Она приходит за полотнами с корзиной чистого белья, а за ней тянутся две женщины, старик в матросской шапке и молодая пара, пока никого не потерявшая. Через четверть часа в приёмной пахнет мокрой шерстью и тревогой людей, привыкших, что беда требует денег вперёд. Они читают доску, уточняют про свечи, вуаль и свой саван. Тильда отвечает всё суше, но цену выше написанной не называет.

К полудню у нас четыре заказа на ближайшие дни и один — на сегодня. Люди вносят часть денег медью, серебром, распиской от мастерской. Честная цена действует странно: кошельки перестают прятать, зато спрашивают, можно ли оставить отцовский фартук и не будут ли смеяться в районной печи над старой шалью вместо серебряной вуали. Тильда отвечает раньше меня:

— Пусть попробуют. Я сорок лет знаю начальника смены и три причины, по которым он не хочет со мной спорить.

За окном рядом с наблюдателем появляется тощий мужчина в сливовом пальто. Рем Клейд, шепчет Тильда: хозяин «Тихой пристани», двух залов у северной печи и лица, которое на похоронах выглядит дороже гроба.

Клейд входит без стука, снимает перчатку и проводит пальцем по нашей доске, проверяя не пыль, а степень падения нравов.

— Один серебряный за обычную подготовку, — читает он. — Включая семейное присутствие. Тильда, я услышал, но не поверил. Решил дать старому дому возможность опозориться перед свидетелями.

— Мы тронуты заботой, — отвечаю я. — Семейное присутствие всё ещё бесплатно. Можете воспользоваться.

Он осматривает моё платье, бинты и штрафной лист. Видимо, вместе они не складываются в хозяйку, которой положено стыдиться.

— Госпожа Вельс, похоронный дом отвечает за достоинство обряда. Если позволить родственникам мыть, одевать и трогать тело, вскоре они потребуют сами закрывать гробы.

— Некоторые умеют.

— Кто-нибудь повредит усопшего или начнёт оспаривать работу. Правила написаны не от скуки.

— Разумеется. От скуки обычно рисуют цветы. Правила пишут, когда хотят брать за них деньги.

Старик в матросской шапке кашляет, пряча смех. Клейд получает совершенно невинное лицо.

— Дешёвая смерть редко бывает хорошей, — произносит Клейд. — Когда поймёте настоящую цену работы, будет поздно.

— Настоящую цену я указываю на доске. Это вас и беспокоит.

У двери Клейд слышит щелчок цепи и заглядывает в коридор раньше, чем я закрываю проём. Кайрен сидит у ворота, бинт закрывает половину лица, рука лежит на рычаге. Он лишь опускает голову. Фенн сияет рядом с новым штифтом.

— Помощник? — спрашивает Клейд.

— Временно.

— Откуда он у вас?

— Из воды.

Клейд ждёт продолжения. Не получает.

— Обожжённый и немой, — говорит он наконец. — Вы собираете всё, от чего отказались приличные дома.

Кайрен медленно сжимает пальцы на рычаге. Если бы взгляд мог оставлять следы, на сливовом пальто открылась бы аккуратная могила. Я наступаю генералу на носок, прежде чем он забудет выбранную профессию.

— Мы стараемся не выбрасывать полезное, — отвечаю я. — До свидания, господин Клейд.

Он уходит к рыбной лавке и что-то говорит наблюдателю. У меня холодеет между лопатками: лицо Кайрена изменено для случайного взгляда, не для человека, который знает, кого ищет.

— В подвал, — шепчу я.

Кайрен указывает на цепь. Ворот движется тихо, но его левая рука дрожит. Он ставит стопор, пытается встать и замирает, упираясь ладонью в стену. Фенн мгновенно подсовывает плечо.

— Мастер после ожога плохо ходит, — громко сообщает он для тех, кто может слушать у двери. — Зато голова работает. Иногда.

Кайрен пишет мелом на рукаве мальчишки: «Цепь».

— Я видел.

«Не видел».

— Видел, просто хотел проверить.

«Плохой расчёт».

Я узнаю формулировку; челюсть Кайрена под бинтом становится жёстче. Потом он показывает Фенну, как укладывать свободное звено, и доверяет ему опустить платформу одному. Для человека, который вчера предпочёл утонуть, лишь бы не разделить решение, это почти объятие.

Тело Арно Вейка привозят вскоре после ухода Клейда. Портовая телега присыпана опилками, но кровь пробивается между досками. Рядом женщина в выгоревшем зелёном платке держит край простыни и мальчика лет девяти. У него на шее матросский шнур с тремя узлами, ногти посинели от сжатых кулаков.

— Канат лопнул у причала, — говорит женщина, не представляясь. — «Полынная чайка» вошла на рассвете. Арно был на корме, крепил сходни. Железный наконечник… Его ударило. Лекарь сказал, сюда можно дешевле, но я не хочу, чтобы дешево значило как скотину.