Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

Глава 5. Мёртвым вход запрещён

Обломок полевой печати нагревается в моей ладони, когда Пепельный туман поворачивает к западу. Под копотью различимы три луча Третьего маяка, ближайшего к военному госпиталю, откуда восемнадцать дней назад исчезли раненые драконы. Позже меня вызвали уже к Главному маяку приказом с моей же печатью. Теперь кусок замка от контейнера с огнём приезжает к дому Вельс на гильдейской повозке, а женщина с чужой душой предлагает сперва поесть.

— Нет, — говорю я.

Мира ставит на край стола миску с густым серым варевом и придвигает ложку.

— Это не предложение.

— Мне нужно в госпиталь.

— Вам нужно научиться различать слова «нужно» и «можно». Полезный навык, особенно для человека, которого город уже пытался поджарить у собственного причала.

Мира не повышает голоса, только передвигает миску ещё на два пальца, словно этого достаточно, чтобы приказ стал исполнен. Варево пахнет корнеплодами, старым горшком и унижением.

— Я не голоден.

— У вас нет огненного сердца. Тело теперь ест как человеческое.

— Я знаю устройство собственного тела.

— Судя по тому, как вы им пользуетесь, только теоретически.

Тильда рассматривает печать через толстое стекло, Фенн заколачивает окно. У рыбной лавки напротив уже второй час стоит человек в кожаном плаще, изучая одну и ту же связку камбалы. Наблюдение Сельды или Варгана — для результата неважно.

Я заставляю себя взять ложку. Пальцы слушаются хуже, серебряная нить под чёрным кругом тянется к западу. Мира не стала спорить за Последний свет, не потребовала с прачки положенной платы и не выдала меня Сельде. Это не отвечает на вопрос, кто она, зато прежнюю Миру Вельс эта женщина не убивала.

— В госпитале моя сестра, — говорю я.

Мира перестаёт протирать осколок и смотрит на меня.

— Лиора. Я помню.

— Если контейнер везли от Третьего маяка, она могла видеть перевозку раненых. Или её заставили подписать документы.

— Поэтому за госпиталем следят.

— Следили бы в любом случае.

— Вы потрясающе умеете превращать доводы против похода в доводы за него.

Я разворачиваю карту. До госпиталя меньше часа через мост Погасших Фонарей; в моём состоянии — полтора. Мира накрывает ладонью западный край.

— Днём у двери наблюдатель. Ночью включат мостовые контуры. В госпитале вас ждут либо люди Варгана, либо военные, которые арестуют первую же тень с лицом покойного генерала. Мы сначала найдём способ передать записку Лиоре.

— «Мы»?

— Вы задолжали дому сорок четыре серебряных. Это почти родство.

С виду она слабее любого курсанта, но именно её тонкая рука вчера закрыла саркофаг, а сегодня не позволила присвоить Последний свет. Я мог бы убрать ладонь Миры с карты. Не убираю.

— До вечера, — говорю я. — Потом решим.

— Мы уже решили.

Она забирает карту и уходит к клиентской книге. Мира уверена, что выиграла спор. Это первая её ошибка за утро.

К девятому колоколу дом затихает. В трубах вздыхает вода, под крышей Скрип перекладывает пуговицы, Тильда кашляет этажом выше. Мира долго ходит по комнате над малым залом; её шаги я различаю без усилия. Прежняя хозяйка заранее просила пол простить скрип, эта ставит пятку твёрдо. Даже тело учится чужому характеру.

Когда шаги стихают, я беру траурный плащ, карту и старую бирку Вельсов. На мосту она должна подтвердить похоронный маршрут. Для полной защиты нужен проводник, но я рассчитываю, что контур ограничится знаком.

Слабый расчёт. В штабе я отправил бы за него писаря переписывать караульные ведомости до зимы. Сейчас другого нет.

Тайный ход выводит к окну малого зала, оттуда я выбираюсь на крышу. На середине водосточной трубы пальцы перестают держать металл; последние два локтя съезжаю, сдирая ладонь. Наблюдатель оборачивается на шум, но я успеваю уйти за угол.

Лиор носит по мне траур. На фонарях завязаны чёрно-серебряные ленты, у часовни горят свечи, на стене Арсенала висит мой портрет. Гравёр сделал меня благороднее и менее склонным спорить. Внизу кто-то оставил деревянного дракона с отломанным крылом. Я не сержусь на тех, кто прощается, — только на людей, заставивших их упражняться на живом человеке.

Вдали от дома идти становится легче, и это опасная ложь тела. В стекле оружейной лавки отражается бледный мужчина в траурном капюшоне и коротких штанах. Генерала в нём нет. Есть человек, укравший плащ у похоронного дома и идущий просить помощи у сестры.

Просить я пока не умею. Поэтому иду один.

Мост Погасших Фонарей начинается двумя каменными драконами без голов. На медной арке выбито: «Мёртвым вход запрещён. Останки перевозить под знаком проводника». Ночью семь вставок на перилах горят белым. За мостом видны башни госпиталя и свет в восточной врачебной, где должна дежурить Лиора.

Я прижимаю медную бирку к первой вставке. Знак Вельсов вспыхивает тускло, по арке проходит зелёная волна. Контур принимает маршрут. На шестом шаге клеймо «Угасший» на ладони начинает зудеть, на двенадцатом кожа под рубахой покрывается инеем. Я продолжаю идти. До противоположного берега меньше сорока шагов.

На середине моста бирка гаснет.

Сначала из меди доносится щелчок, похожий на звук закрываемого замка. Затем над перилами появляется строчка белого огня: «Проводник отсутствует. Личность сверяется». Свет проходит сквозь лицо, грудь, ладони. Я чувствую, как городской реестр находит моё имя, запись о смерти и завершённый ритуал.

«Угасший. Останки вне маршрута. Угроза: безымянная тень».

Белое пламя поднимается из швов моста без жара. Оно обжигает иначе: вытягивает движение из мышц, превращает кровь в тяжёлую серую воду, заставляет чёрную печать раскрыться на груди, как второй рот. Я пытаюсь призвать драконье пламя. Тело отвечает несколькими чешуйками на предплечье; они тут же осыпаются пеплом.

Контур наносит второй удар.

Я падаю на колено. Плащ загорается по краям, медная бирка плавится между пальцами. На другом берегу двое ночных стражников поворачиваются к мосту, но не спешат: защита делает то, для чего её создали. Не позволяет мёртвому войти в город живых.

— Ардент!

Голос Миры звучит сзади, злой и сбитый бегом. Она толкает перед собой узкую похоронную тележку, на борту которой болтается моток верёвки и длинный крюк. Волосы выбились из косы, поверх платья накинут старый мужской сюртук, а на шее висит настоящая печать проводника. Мира ударяет ею по первой вставке.

— Дом Вельс! — кричит она. — Найденные останки под моей защитой!

— Уходи, — говорю я.

Она слышит. И, разумеется, идёт ближе.

Зелёный свет пытается пробиться через белый, но контур уже признал меня угрозой. Третий удар приходится в грудь. Серебряная нить под печатью натягивается так резко, что я слышу собственный хрип, хотя лёгким не нужен воздух. Перила оказываются под ладонью. За ними чёрная вода канала, в которой отражаются семь огней моста.

Я переваливаюсь через край раньше, чем следующий удар заденет Миру.

Вода принимает без всплеска, будто ждала. Холод не причиняет боли — он узнаёт тело, в котором давно нет огня, и тянет вниз. Чужие сапоги набирают воду, плащ обматывает ноги. Я вижу над собой белые линии контура и маленькую тёмную фигуру, перегнувшуюся через парапет. Мира что-то кричит, но под водой остаются только глухие удары. Дно близко. Можно не дышать. Можно лежать здесь, пока стража решает, как извлечь официально сожжённого генерала из городского канала.

Эта мысль кажется почти разумной, и потому я понимаю, что теряю сознание.

Крюк цепляет плащ под плечом. Ткань режет горло, тело разворачивает, затылок ударяется о каменную опору. Верёвка натягивается, но Мира не может поднять мой вес с высоты моста. Она бежит вдоль перил к служебной лестнице, тащит меня по воде и ругается так отчётливо, что некоторые слова слышны даже сквозь канал.

У нижней площадки я пытаюсь помочь. Пальцы скользят по ступени, ноги не двигаются. Мира спускается в воду до пояса, просовывает руку мне под мышку и наваливается спиной на верёвку. Её макушка едва достигает моего плеча, мокрый сюртук висит на ней, как палатка, однако отступать она не собирается. Мы выбираемся по одной ступени: она тянет, я мешаю, вода выливается из одежды, а мост над нами продолжает бесстрастно сообщать, что мёртвым вход запрещён.

— Если вы сейчас скажете, что всё под контролем, — выдыхает Мира, — я столкну вас обратно.

— Не скажу.

— Хоть чему-то учитесь.

На площадке я падаю на бок. Она сразу распахивает рубаху, прижимает ладонь к чёрной печати и шипит от холода. Тёмные жилы на её запястье вспыхивают серебром. Запах души становится резче: не прежний мягкий воск Миры Вельс, а дождь, металл и горькая чистота незнакомого места. Я перехватываю её руку.

— Не касайся печати голой кожей.

— Вы выбрали замечательное время вспомнить об опасности.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Отпустите, мне нужно понять, не порвался ли след к сердцу.

Она знает меньше Тильды о драконах, но больше большинства полевых лекарей о том, как тело держится за жизнь. Пальцы проходят по краю ожога, не давят там, где серебро выходит ближе к коже. Я отпускаю запястье. Мира поднимает взгляд, замечает это и ничего не говорит.

Над лестницей слышатся шаги стражи. Она заправляет мне рубаху, набрасывает сверху мокрый плащ и пытается поднять.

— Стоять можете?

— Да.

Я встаю и сразу опираюсь ладонью о стену.

— Это называлось «проверить предположение», — говорю я.

— Предположение подтвердилось. Вы идиот. Дальше пешком не пойдёте.

Под мостом устроено хранилище для утопленников: низкий кирпичный навес, пустая решётчатая лежанка и шкаф с известью, которую город выдаёт щедрее, чем помощь живым. Мира затаскивает внутрь похоронную тележку, усаживает меня на неё и стаскивает сапоги. Из каждого выливается столько воды, что Фенн мог бы вымыть малый зал. Затем снимает свой сюртук, выкручивает рукава и накидывает мне на плечи. Я возвращаю. Она возвращает обратно.

— Вы холоднее стены.

— Я дракон.

— Сейчас вы мокрый мужчина без сердца. Не усложняйте диагноз.

Она дрожит. Нижний край платья потемнел до колен, ладони содраны верёвкой, на щеке грязная полоса. Я снова протягиваю сюртук, на этот раз молча. Мира смотрит с подозрением, будто ожидает скрытого приказа, но надевает. Из кармана выпадает карта, которую я забрал из дома.

— Значит, вы не просто вышли прогуляться, — говорит она. — Украли карту, бирку и плащ. Миску хотя бы оставили.

— Бирку я верну.

Она поднимает оплавленный кусок меди.

— Буду ждать.

Шаги проходят над нами. Стражники обсуждают сработавший контур и решают, что тень смыло течением. Один предлагает перекрыть нижнюю лестницу, второй не хочет спускаться в воду из-за новой формы. Их голоса удаляются к западному берегу. Мира сидит напротив на мешке с известью и молчит, пока перестаёт дрожать. Это молчание тяжелее крика.

— Ты оставила у двери нить, — говорю я.

— Фенн оставил. Он вырос в доме, где покойники иногда уходят раньше оплаты.

— Как ты поняла, куда я направился?

— Вы весь день смотрели на госпиталь на карте. Сложная загадка. Ещё вы взяли траурный плащ, но забыли переодеть сапоги. Следы серебряного пепла шли до крыши.

— Наблюдатель видел тебя?

— Видел женщину, которую разбудил срочный вызов к утопленнику. Тележка иногда полезнее воинского звания.

Она умеет лгать достаточно быстро, но не любит это. Произнесённые слова оставляют на лице короткое отвращение, направленное не на собеседника, а на необходимость. Прежняя Мира лгала иначе — замолкала, отводила глаза, надеясь, что за неё закончит чужая уверенность. Женщина напротив не похожа на неё даже в том, как сердится.

— Почему ты пришла одна?

— Тильда ходит с тростью, а Фенн весит меньше вашей мокрой рубахи. Кроме того, это вы решили, что всем безопаснее не знать.

— Если бы меня задержали, дом не связали бы с попыткой.

— На вас одежда Вельсов, в руке бирка Вельсов, на груди печать, которую прежняя Мира пыталась открыть, а за спиной штраф дому Вельс. Безупречно одиночная попытка.

— Я не мог ждать.

— Почему?

— Потому что Лиора могла быть следующей.

Ответ звучит резче, чем я хотел. Мира перестаёт выжимать волосы. За её плечом белеет известь, по кирпичной стене ползёт вода. Госпитальное окно отсюда не видно, но я знаю, где оно.

— Она моя младшая сестра, — продолжаю я. — Когда умер отец, ей было семь. Род хотел воспитывать её при гарнизоне, но я оставил Лиору у наставницы, а позже не помешал поступить во врачебную школу. Она считает, что я уважаю её решения. Обычно она права. Если Лиора увидела раненых и начала задавать вопросы, гильдия не сделает скидку на фамилию.

— И поэтому вы пошли один, не уважая моё решение.

— Это другое.

— Конечно. Ваши близкие имеют право выбирать, пока выбор вам нравится.

Я мог бы возразить. Не нахожу честных слов. Мира ждёт, скрестив руки; зубы у неё всё ещё слегка стучат. Человек, который боится меня, выбрал бы другое время для спора. Она не боится. Или считает страх недостаточной причиной молчать.

— Сколько? — спрашивает она.

— Что?

— Вы знали, что мост может вас убить. Всё равно пошли. Значит, времени меньше, чем вы сказали. Сколько его осталось?

В доме я не называл срока. Тильда говорила о семи седмицах, но не знала, когда забрали сердце. Я знал. На приказе у Главного маяка стояла дата, и в памяти она сохранилась лучше лица человека в белых перчатках.

— Тридцать один день.

Мира не переспрашивает. Только медленно опускает руки.

— Сердце извлекли восемнадцать дней назад. Гильдия объявила о смерти позже, когда убедилась, что я не проснусь сам. На сорок девятый день серебряная связь оборвётся. Даже если тело сохранится, возвращать будет некого.

— А вы собирались сообщить нам об этом когда?

— Когда удостоверюсь, что могу вам доверять.

— Для доверия вы выбрали необычный способ: украли мои вещи и дали мне вытащить вас из канала.

— Я не просил идти следом.

Мира встаёт. Небольшой навес внезапно становится теснее.

— Вот это ваша любимая ложь, генерал. Вы не просили спасать вас от печи, не просили прятать от Сельды, не просили вытаскивать из воды. Поэтому, видимо, ничего нам не должны и можете снова распоряжаться нашими жизнями, будто мы предметы в вашем штабе. Очень удобно.

— Я пытаюсь не втянуть вас глубже.

— Поздно. В моём подвале спит человек, за пропажу которого мне выписали сорок четыре серебряных. Меня уже убили из-за этого дела один раз. Глубже — только могила, и оттуда я тоже выбралась без вашего разрешения.

Слова ударяют точнее мостового контура. Чёрные жилы на её руке темнеют. Я думаю о прежней Мире в центральной ритуальной: она пыталась разомкнуть печать, кричала, что я жив, а потом упала, когда вошёл человек в белых перчатках. Женщина передо мной носит последствия чужого мужества и почему-то продолжает то, за что погибла хозяйка тела.

— Ты сказала, что была не она, — произношу я. — Я помню.

— И пока не объясню, кто именно. Не сегодня. Но я не убивала Миру Вельс и не помогала забирать ваше сердце.

— Я знаю.

Она хмурится.

— Откуда?

— Ты могла заработать на прачке шесть серебряных. Взяла три медяка. Заговорщики бывают разными, но настолько плохо считать им обычно мешает жадность.

Мира смотрит ещё несколько мгновений, потом смеётся — один короткий звук, больше похожий на выдох. Напряжение не исчезает, зато перестаёт давить на грудь сильнее чёрной печати.

— Вернёмся домой, — говорит она. — Там заключим соглашение.

— Какое?

— Обычное. На бумаге. Магических договоров с мужчинами, которые не читают предупреждения на мостах, я не заключаю.

Чтобы вернуться, мне приходится лечь на тележку. Мира находит в шкафу грубое серое полотно, накрывает меня до подбородка и прикрепляет к борту временную бирку: «Неопознанный утопленник. Под защитой проводника». Чернила расплываются от воды.

— Лицо тоже закрой, — говорю я.

— Боитесь, что узнают?

— Боюсь, что посмертный портрет выиграет сравнение.

Она фыркает и натягивает ткань выше. Под полотном пахнет известью, каналом и старой пылью. Тележка подпрыгивает на каждой щели мостовой. Я лежу неподвижно, пока Мира тащит меня через мост под зелёным светом печати, мимо стражников и собственного изображения на стене Арсенала. За двадцать лет службы я возвращался в Лиор после осад, пожаров и трёх ранений. Ни разу — грузом в похоронной тележке, которую толкает женщина мне по плечо и тихо обещает убить, если я вздумаю встать.

У дома наблюдатель всё ещё сидит возле рыбной лавки. Мира громко жалуется ему, что утопленники нынче тяжёлые, а город не оплачивает доставку. Человек отворачивается от запаха канала. Фенн открывает боковые ворота, Тильда ждёт во дворе с тростью и выражением, от которого разумный покойник предпочёл бы вернуться в воду.

— Он был на мосту, — сообщает Мира, едва ворота закрываются.

— Я вижу, — отвечает Тильда. — Мост победил?

— С большим преимуществом.

Меня не спрашивают, могу ли я идти. Фенн берётся за вторую ручку, и тележку вкатывают в ритуальную. Я поднимаюсь сам только после того, как закрыта платформа в подвал и снаружи не остаётся ни одного окна. Мира приносит сухую рубаху, чернила и обратную сторону испорченного весового листа. На одной половине ещё указано, что девять мешков соли являлись генералом Кайреном Ардентом. На второй она пишет соглашение.

— Без побегов, — говорит она.

— Без необдуманных выходов.

— Это то же самое, только вы оставили себе право определять степень обдуманности.

— Без выходов в одиночку.

Мира записывает. Потом добавляет: дом Вельс помогает связаться с Лиорой и Ровеном, найти огненное сердце, вернуть имя. Я предоставляю всё, что знаю о госпитале, маяках и военных перевозках, помогаю выяснить, кто убил прежнюю Миру, и защищаю дом вместе с его обитателями.

— Защищаете? — Фенн смотрит на лужу под моими ногами. — От воды?

— Начну с мальчишек, которые задают лишние вопросы.

— Тогда вам придётся встать в очередь за госпожой Тильдой.

Мира не улыбается. Она кладёт перо рядом с моей рукой.

— И ещё одно. Если опасность касается всех, вы не решаете за всех.

— Это невозможно выполнять буквально.

— Тогда старайтесь по смыслу.

Я смотрю на неё. Мокрые волосы подсыхают неровными прядями, на ладонях проступили красные полосы от верёвки, чужой сюртук всё ещё застёгнут не на ту пуговицу. Она спасла меня дважды за сутки и сейчас требует не благодарности, а права участвовать в следующей опасности. Именно этого я всю жизнь не позволял тем, кого хотел уберечь.

— Хорошо, — говорю я. — Но ты тоже сообщаешь, если яд изменится или появятся новые воспоминания Миры.

— Согласна.

— И не касаешься грудной печати без защиты.

— Это уже похоже на мелкий шрифт.

— Допиши.

Она дописывает и первой ставит имя: «Мира Вельс». Бумага не запирает кровь и не наказывает за нарушение. Обычный договор двух людей, которых закон считает покойниками разной степени завершённости. Я беру перо. Подпись выходит неровной, но имя различимо: «Кайрен Ардент».

— Помоги мне вернуть сердце, — говорю я, прежде чем успеваю превратить просьбу в распоряжение. — И добраться до сестры так, чтобы не погубить её вместе с нами.

Мира присыпает подписи песком.

— Помогу. А вы поможете сохранить дом и узнать, за что умерла прежняя Мира. И больше не будете проверять городские печати лбом.

Срок в тридцать один день никуда не исчезает, сердце тянет на запад, а за стеной ждёт человек Варгана. Соглашение не возвращает имени или силы. Но впервые после пробуждения я ложусь в холодной комнате не как спрятанное тело и не как командир, решивший справиться один. У меня появился упрямый, маленький и опасно живой партнёр — и тридцать один день, чтобы не перепутать заботу с правом распоряжаться чужим выбором.

Глава 6. Цена хорошей смерти

На следующее утро мои ладони напоминают плохо выделанную кожу: полосы от верёвки вздулись, пальцы сгибаются с запозданием, и перо возвращает холод ночного моста. Я всё равно сижу над старой книгой расценок. До срока штрафа один день, в кассе после покупки угля — серебряная монета, семь медяков и пуговица Саны Брей, которую считает деньгами только Скрип. Зато в книге берут два медяка за закрытие глаз, четыре — за «сокрытие следов низкого ремесла» и отдельную плату за каждое прикосновение семьи к телу. Последняя строка выведена особенно красиво. Унижение любит выглядеть прилично, когда назначает цену.

— Эту книгу составлял твой прадед, — говорит Тильда, наблюдая, как я перечёркиваю половину страницы. — Он сорок лет вёл дом и умер, не задолжав гильдии ни медяка.

— Возможно, потому что брал деньги за слёзы.

— Только если они портили белила. Белила дорогие.

— Тогда плакать надо было аккуратно и в стороне от покойного?

— Не кривляйся. Люди платят не за воду и ткань. Они платят, чтобы всё сделали правильно.

Тильда стоит у стойки сухая и несгибаемая, но всю ночь грела камни для человека, которого не обязана спасать, а перед рассветом молча смазала мне ладони жиром. Представления о правильном у нас различаются меньше, чем ей хотелось бы.

— Напишем, что именно сделаем: подготовка, гроб, городской огонь, доставка. Без «особого достоинства» и доплаты за то, что дочь хочет причесать мать сама. Понадобится дорогая ткань — покажем ткань, а не продадим скорбящим занавеску.

— А жить на что?

— На работу. Представьте, это иногда помогает.