Швея на отборе дракона. Я вам не невеста!

Иветта указала, где лежал защитный холст, и ушла, напомнив, что утром ждёт меня в семь. Я проверила пропитку и припасла распарыватель: отделка скрывала застёжки, а тащить камзол через голову человеку с ожогами я бы не стала.

Ужин принесла Лея — тарелку, кусок хлеба и кружку с отломленной ручкой. Спросила, не уезжаю ли я. Услышав, что мне поручили одежду герцога, посмотрела на камзол и покусала губу. От неё я узнала, что прошлую подкладку выбросили вместе с прожжённым чехлом.

Пока я ела, Лея принесла воду. На мой вопрос о заявке она покачала головой: шестую девушку ждали, но думали, что та приедет отдельно. Я вернулась к остывшему картофелю. Девушка вытирала невидимое пятно, поглядывая на дверь; после сегодняшнего ей хватало причин бояться собственного языка.

Спала я плохо. За стеной до ночи передвигали стул, потом начали бить дворцовые часы. Перед рассветом приснилась мать: пыталась вшить рукав в узкую пройму и сердилась, что я стою без дела. Проснувшись, я нашла платье и села на краю кровати, растирая шею. До семи оставалось время осмотреть запасной камзол.

К десяти я знала, что ворот обоих камзолов укрепили плотной лентой. По схеме Иветты под ним должен был лежать край защитного жилета. Два жёстких слоя неизбежно мешали бы при повороте головы. Наружную ленту можно было убрать, но сначала требовалось увидеть всё на заказчике.

Томас пришёл, когда я смётывала левый бок запасного наряда. Он поставил на стол конверт с авансом. Я вытерла руки и пересчитала деньги при нём; он дождался, не делая вида, будто смотреть на монеты неприлично.

— Можете отправить домой с дворцовым посыльным. Под расписку.

— Спасибо. Я напишу матери.

— Договор пока не нашли. Госпожа Сар сказала, что вчера передала папку в общую канцелярию. Там ищут.

Вчера Иветта сама обещала поднять бумаги после приёма. Теперь они путешествовали по дворцу. Я сказала, что попрошу мать прислать наш экземпляр. Томас согласился и пообещал расписку в получении.

Примерку перенесли: герцог не спустится к завтраку. Нас с Леей поведут в его комнаты, там же будет лекарь Рук. Я завернула камзол в чехол, убрала конверт в сумку и взяла жестяной лоток с влажным холстом. Подтянула пропитку по волокнам привычным усилием дара; складки не разошлись, когда я подняла край. Лея забрала лоток, и мы пошли за Томасом.

У раскрытого окна в комнате герцога стоял стол с металлическими подставками и разобранным держателем для кварца. Худой мужчина в сером жилете протирал пальцы салфеткой. Лукас сидел в рубашке с расстёгнутым воротом; волосы у виска были влажными, хотя тянуло прохладой. Он поднял глаза на чехол раньше, чем на меня.

— Госпожа Вейс. Сегодня без зрителей?

— С помощницей. Она подержит ткань, если понадобится.

— Обычно при дворе охотнее держат язык.

Я поставила сумку на свободный стул, а Лея открыла лоток.

— Мне понадобится, чтобы вы встали и подняли руки. Если больно, скажите сразу. Через зубы тоже можно, но я могу не расслышать.

Лея отвернулась, пряча лицо. Лукас встал. Поверх рубашки с расстёгнутым воротом был надет тонкий светлый жилет; у левого бедра виднелся край плоского держателя. Я достала мерную ленту, стараясь не разглядывать его дольше необходимого.

— Бастиан Рук, — представился мужчина у окна. — Если захотите перенести что-нибудь на внутреннем жилете, сначала покажете мне.

— Госпожа Сар передала размеры. Она сказала, каналы менять нельзя.

— Пока нельзя. Между ремонтом и переделкой есть разница. Сегодня посмотрим, что вам мешает снаружи.

Бастиан проверил держатель и пощупал запястье герцога. Лукас смотрел в окно. Получив разрешение, я взяла камзол за плечи, и Лея помогла надеть его. Лекарь сам соединил полоски в подкладке с жилетом. На синем сукне серебряные крючки казались ещё крупнее, чем на чёрном.

На спине легла косая складка. Я оттянула боковой шов: под камзол добавили защитный слой, а прибавки оставили прежними. Ткань тянуло и в груди, и в боках. Я попросила герцога повернуться.

— Вы всегда так подробно осматриваете заказчика? — спросил он.

— Если собираюсь шить ему одежду, да.

— А если не собираетесь?

Стоял он близко, и привычное «ваша светлость» мешало: слишком много слов, когда нужно попросить не двигать плечом. Я подняла глаза от шва.

— Тогда не трачу на него утро. Левую руку можно чуть в сторону?

Он отвёл локоть, но недостаточно. Я присела и подцепила нитку распарывателем. Тесёмка крючка вытянулась от напряжения. Герцог молчал; на вопрос, больно ли ему, вряд ли ответил бы охотнее.

— Если можете стоять прямо, покажите, пожалуйста. Если нет, я буду подгонять под то, как вы стоите сейчас.

Лукас выпрямился. Ворот упёрся в кожу под челюстью; я сразу сняла мерку и сказала, что достаточно. Бастиан разрешил смягчить наружный ворот, а внутренний велел оставить. Тут в дверь заглянул его помощник: в соседней палате понадобилась помощь. Лекарь взял свой футляр, оставив запасной на столе, и показал мне влажный холст: при нагреве его накладывали поверх одежды, не прижимая к коже. До его возвращения мы должны были только снять мерки.

Я отметила припуск. Лея подошла поправить рукав, но герцог отступил, избегая её пальцев. Она замерла с поднятыми руками. Я забрала чехол и попросила её разложить чистую салфетку. Девушка с готовностью отошла. Лукас посмотрел на неё и негромко произнёс:

— Вам не нужно меня жалеть.

— Хорошо. Тогда не заставляйте меня угадывать. Я подниму рукав до локтя, вас это устроит?

— Да.

Я отвернула обшлаг. Ткань возле его ладони была тёплой, как нагретая солнцем скамья; в прохладной комнате это чувствовалось отчётливо. Нижний шов тоже натянулся. Камзол словно шили на мужчину, которому не понадобится дотянуться до дверной ручки.

— Сядьте, пожалуйста. Проверим, как полы ложатся.

Он сел на край стула, опираясь правой рукой на стол. Я наклонилась отметить длину, и в этот момент у бока сухо щёлкнуло. Сначала я подумала, что сломался один из крючков. Лукас схватил меня за предплечье и отодвинул от себя прежде, чем я успела выпрямиться.

— Назад.

Меловой обломок выпал у меня из пальцев. Сквозь открытую полу потянуло жаром, а затем запахло палёной шерстью. Камзол снаружи не загорелся, но у внутреннего шва поднялся тонкий дым. Лукас вдавил ладонь в край стола; ногти коротко скребнули по дереву.

Томас распахнул дверь и позвал Бастиана. Лея побежала к соседней палате. Я отступила, но увидела, что левая пола прилипла к жилету: подкладка у шва собиралась тёмными складками. Если тянуть, можно было сорвать вместе с ней защитный слой.

Я ухватила верхний крючок. Он вышел легко, а второй перекосило. Лукас попробовал поднять руку, и дым стал гуще. Я выдернула распарыватель из кармана.

— Не двигайтесь. Я сейчас разрежу тесёмку.

Металл ударился о пол, камзол раскрылся. Прилипший бок я не тронула: взяла холст из лотка, сложила в несколько раз и приложила снаружи к дымящейся подкладке. Лукас вздрогнул. Мокрый край потемнел, над рукой поднялся пар; ткань ещё держала пропитку, но надолго её бы не хватило.

— Отойдите, — выговорил он, опираясь на стол. Я уже чувствовала жар сквозь верхние складки. Даром стянула волокна, не позволяя им разойтись: так бывало в красильне, когда горячий состав попадал на шов рукавицы. Здесь я не знала, сколько осталось времени.

— Сейчас. Нужно, чтобы край отошёл.

Бастиан вошёл, когда под холстом снова треснуло. Он удержал герцога за плечо и потянулся к держателю. Внутри светилась грязным оранжевым кварцевая пластинка.

— Держите ещё, — сказал лекарь. — Томас, запасную. Щипцы рядом.

У меня заныл старый ожог у большого пальца. Я удерживала холст на прежнем месте, боясь и прижать сильнее, и отпустить. Нижний слой принимал жар, верхний оставался влажным.

— Не ближе, — выговорил Лукас.

Я почти висела над его коленом, стараясь не коснуться рубашки. Томас раскрыл футляр и подал лекарю белую пластинку. Защелкал держатель; под холстом стало тише.

— Край отошёл? — спросил Бастиан. Я приподняла угол, и вместе с ним от жилета отделился ломкий кусок подкладки. На белом полотне под ним проступило бурое пятно. Я кивнула. Лекарь велел убрать ткань от себя.

Я потянула холст вниз вместе с обугленной тканью и положила в лоток. По краю оставалась красная точка; Бастиан накрыл её металлической крышкой. Томас помог снять камзол с правого плеча. Левый рукав я освободила сама, держа только наружное сукно. Одежда упала на спинку стула, и из неё ещё несколько мгновений шёл дым.

Лукас дышал через нос, выдавливая каждый выдох сквозь зубы. Бастиан расстегнул край жилета. Я отвернулась. Пальцы дрожали так сильно, что убрать распарыватель в карман не получилось; положила его рядом с чашей.

Помощники принесли перевязочную коробку и металлический сосуд. Я уступила место, отступив к окну. За дверью мелькнула коса Леи; хотелось выйти к ней, но меня ещё могли спросить о застёжках.

Бастиан говорил с герцогом тихо. Я разобрала только «кожа цела» и «сегодня больше никаких проб». Лукас ответил что-то сердито, лекарь отрезал:

— Сядете как следует или я позову людей, которые помогут вам сесть. Выбор у нас небольшой.

Я посмотрела на предплечье. От пальцев Лукаса остались красноватые следы, болезненные, как после слишком крепкого рукопожатия. Ожога не было: он успел оттолкнуть меня раньше, чем жар прошёл через одежду.

Через четверть часа Бастиан велел отменить прогулку в оранжерею. Испорченный жилет он снял, а возле стула поставил сосуд, соединённый с другим гасителем. Лукас сидел в свежей рубашке. Из-под сползшего ворота виднелся старый неровный след ожога. Я заставила себя смотреть на камзол, хотя там было куда неприятнее.

— Госпожа Вейс, руки покажите, — сказал лекарь.

Я протянула ладони. Он проверил пальцы, задержался на давнем ожоге и спросил, мой ли холст.

— Мастерской. Я только сложила и укрепила волокна перед тем, как идти сюда.

— На следующий раз берите два пакета. Этот выдержал, но полагаться на него дольше нельзя. Снимайте наружную одежду сразу, как начинает тянуть шов. Если его светлость говорит, что всё в порядке, можете не верить.

— Я ещё здесь, Бастиан, — произнёс Лукас.

— Именно поэтому объясняю при вас.

Бастиан взял лоток и разрешил оставить обгоревший камзол для ремонта. Жилет до вечера трогать запретил. Когда он вышел с помощниками, Томас задержался у двери, но герцог посмотрел на меня.

— Закончите мерки?

— Если господин Рук разрешит.

Томас вернулся из коридора с разрешением закончить мерки без камзола и защитного жилета. Лекарь оставался в соседней комнате. Лукас кивнул.

— Тогда оставьте нас. И скажите помощнице, что её мастерица цела.

Дверь закрылась. Я подобрала ленту, расправила её на столе, но подходить сразу не стала. Герцог заметил это и опустил глаза на мои руки.

— После такого вы можете отказаться от заказа.

— Мне сначала нужно понять, что именно вы хотите получить. Камзол для завтрака или одежду, в которой можно поднять руку?

— Желательно обе вещи сразу.

— Тогда распущу плечо и уберу ленту из наружного ворота. И сделаю шов, который можно открыть без ножниц. Внутреннюю защиту покажу лекарю.

Лукас посмотрел на срезанную тесёмку. Я подняла её: крючок остался целым. Такая маленькая вещь могла продержать нас возле дымящейся подкладки ещё несколько мучительных мгновений.

— Вы часто раздеваете заказчиков ножом? — спросил он.

— Это распарыватель. Ножом я бы испортила сукно.

Угол его рта дрогнул. Я положила крючок на стол и попросила не вставать: большую часть новых мерок можно было снять так. Он посмотрел на моё предплечье.

— Больно?

Я не сразу поняла, потом отодвинула рукав.

— Не обожгли. Вы крепко схватили, но следы пройдут.

— Иначе вы бы не отошли.

— Отошла бы, если бы вы сказали раньше.

— Не всегда получается раньше.

Он отвёл взгляд. Я наложила ленту на плечи, придержала возле ворота рубашки. На этот раз он позволил коснуться ткани. Посадка менялась, когда ему не приходилось скрывать боль: левый бок он берёг, но хотя бы не вытягивал шею вперёд. Я уже видела, как перекроить плечо, и всё-таки несколько мгновений не ставила отметку. После материнской травмы я долго ловила себя на том, что забираю у неё даже лёгкие вещи. Она однажды швырнула в меня пустую корзину и велела прекратить. Здесь хотелось отнести камзол прочь и сказать, что герцогу нужен отдых. Только одежда ему тоже была нужна, а разрешения решать за него я не получала.

— Вы останетесь?

Я остановилась. Сказать «мне нужны деньги» было бы проще всего, но я вспомнила его лицо, когда начала дымиться подкладка.

— У меня есть договор. И я не люблю бросать вещь, которую уже распарывала. Только мне нужны прежние подкладки. Те, что не успели выбросить. И точный состав пропитки, без слов «лучшая при дворе».

— Томас достанет.

— Ещё мне нужно, чтобы вы говорили, когда начинает греться ткань. Даже если не хотите прерывать примерку.

Лукас кивнул. Я записала мерку возле его чаши; пальцы ещё помнили влажный холст, почерк вышел хуже обычного. Он отодвинул чашу от листа и больше не мешал работать.

В конце он медленно поднялся, и я отметила длину бока. В зеркале мы отражались вместе: мужчина в расстёгнутой рубашке и женщина с мелом на фартуке, почти касавшаяся лбом его руки. Дома я тоже стояла рядом с заказчиками. Почему сейчас приходилось следить, куда смотрю, объяснять себе не хотелось.

— На сегодня всё, — сказала я. — До вечера можно поправить ворот и плечо. Подкладку сначала покажу господину Руку.

Я собрала инструменты, оставив крючок на столе: пусть видит, почему красивую застёжку придётся заменить. У двери Лея забрала чехол и заглянула мне в лицо.

— Он тебя не обжёг?

— Нет. Помоги донести. И найди нам стол подальше от платьев.

На лестнице я попросила её принести чернила. Денежный конверт лежал в сумке; после сегодняшнего особенно хотелось, чтобы он поскорее оказался дома.

Камзол я разложила у окна. Свет падал прямо на левую полу, и выгоревший участок стал виден целиком: длинный узкий след вдоль канала, куда входил держатель гасителя. Я перевернула ткань, проверила наружную сторону. Ни дыры, ни копоти. Сукно только чуть стянулось, а серебряная отделка даже не потемнела. Лея принесла лист с размерами, и я приложила его к шву. Всё совпадало, вплоть до маленького изгиба под рукой.

— Это ведь здесь должно остывать? — спросила она, глядя на бурый край.

— Здесь должен уходить жар, — ответила я, раскрывая шов по стежку. Обугленные волокна цеплялись за целые. Я отогнула край и снова посмотрела на чистое наружное сукно. Внутри камзол выгорел именно там, где его собирались охлаждать, а снаружи можно было пройти весь завтрак, не заметив повреждения. Я велела Лее не отдавать обрезки в мусор. Вечером нужно было показать лекарю всю полосу — прежде, чем я зашью её новой красивой подкладкой.