Штрафстая Том первый: Дорога из дома

В доме сумрачно, света мало. Два окна горницы почти до половины землей засыпаны, а на притолоке одна одинешенька лучинка горит малым пламенем. В углу на полу прям лежит куча соломы, с накинутой на нее медвежьей шкурой, видимо служащие хозяйке кроватью с одеялом. Везде, куда не кинь взгляд под потолок или на какой выступ на стене развешены пучки трав всяких разных, да сушенные мыши со змеями. От одного вида убранства этой лачуги хочется выбежать на двор и бежать не останавливаясь прочь, прям в монастырь стричься в монашку. Последняя мысль остужает Милославу, приводит мысли в нужное русло и борет брезгливую неприязнь в душе княгини ко всему тут увиденному.

Напротив, вошедшей гости, на ужасного вида сундуке сидит ведунья, со ступкой в руках и методично там что-то толчет, озирая своими бесстыжими языческими зенками вошедшую бабу.

- Ты что ль бабка Полыница?

На бабку ведунья не тянет. На бабку да, причем не обделенную ни добрыми телесами. Ни приятной моськой, знахарка не тянет. Рванина, в которую укутана ведунья старит ее, но видно – если приодеть ее, мужики в дом к ведунье потянуться полноводным ручьем. На бабку ведунья не тянет, на бабу да, да притом чуть ли не моложе самой Милославы.

- И тебе не хворать матушка княгиня, - еле склоняет голову в приветствии хозяйка.

- Дело у меня к тебе есть, - начинает, но не заканчивает фразу княгиня.

- Ко мне без дела не ходят, да и по делу не каждому, - пожимает плечами ведунья, - только если жареный петух в макушку клюнет, ну или если зад припечет словно на раскаленную кочергу сел.

- Ты понимаешь, с кем ты разговариваешь?! – не выдерживает словесной перепалки Милослава. – Я могу тебя собаками приказать затравить, или святым отцам сдать на судилище их и костер лютый!

- Понимаю, - кивает знахарка, - с бабой горемычной, которую беда ее съедает что изнутри, так и снаружи. И не ори пожалуйста, не я к тебе пришла за помощью, ты ко мне, а дающую руку серпом не секут. Если бы у тебя какой другой выход был, ты бы ко мне не пришла. А коль пришла, значит, приперло тебя по самую маковку, и не было у тебя другого пути, как ко мне придти. А выдашь ты меня, и что будет?

Милослава стояла в дверях при входе и молча, выслушивала слова, деваться ей действительно было некуда, ведьма была последней соломинкой, за которую он держалась.

- А ничего не будет, - продолжала знахарка, - не будет и последней надежды, которую ты во мне увидела, ибо мертвая я, растерзанная псами, посаженная на кол или в огне поповском сгоревшая тебе точно помочь не смогу.

- Я поняла, - склонила примиряющее голову княгиня, - не серчай, а за глупость, вылетевшую из моих уст, звиняй, не в себе я последнее время.

- Оно и видно, что не в себе, – отходчиво махнула рукой ведьма, - рассказывай, зачем пожаловала.

- Дитятко хочу, - тихо молвила княгиня.

- А не получается?

- Нет, - мотнула Милослава, - откуда узнала? Виденье видела?

- Нужно мне про всяких княгинь полоцких видения видеть, еще чего силу на это тратить. Коль получилось бы, ко мне не пришла, - ехидно улыбнулась ведунья, - ко мне приходят либо те кто хочет ребеночка, но не получается, либо у кого получилось, но не хочется. Другие сидят дома у окошка и радуются своей доли.

- У меня как раз не получается, но хочется, - всхлипнула готовая заплакать княгиня, - муж наследника хочет, по три раза за день на меня залазит, а все никак не выходит. Брячеслав меня винит в пустобрюхости, обещает постричь в монахини, и девку себе завести помоложе, чтоб наследника ему родила. Не хочу я в монахини, а покончить с собой духу у меня не хватает….

- Заговори мне дитятко, ведуньюшка, Христом Богом прошу! – взвыла горючими слезами Милослава и упала на колени в тоже мгновение, словно березку тонкую дровосек топоро срубил.

- Ты своим белым богом то поосторожней раскидывайся, - всплеснула руками знахарка, - не в том месте находишься, чтоб его поминать.

- А разве Господь Бог наш, может быть, в каких-то местах, а в каких-то не быть?

- А чего ты княгиня тогда к своему богу не пошла, раз он такой вездесущий?

- Была я у батюшки в соборе, - прохныкала Милослава, - да что толку? Батюшка говорит: молись чаще, тогда Господь услышит и обязательно сделает. А если не сделает, то значит на то воля его такая.

- Ну, вот если веришь в бога своего мертвого, то иди и молись. Я в твоего бога не верю, и у меня тут его не чтут и даже имени избегают. Так что милая моя, если ты у меня решила помощи просить, забудь пока имя своего бога, рот им запечатай и не произноси никогда в моем доме.

Муха залетела в приоткрытую форточку, полетала меж пучков сухой травы, свисающих с потолочных балок, засушенных частей различных животин, наткнулась на засушенную целиком жабу, взвилась под потолок и жужжа от ужаса вылетела обратно на улицу.

- Прости, прости меня не разумную, - запричитала Милослава, - не от злого умысла говорю, а не ведаю твоих устоев попросту.

- Не рыдай и встань с колен, - примирительно молвила ведьма, - я знаю, что без умысла, было бы по-другому – давно бы уже выгнала взашей. Говори толком, без нюней и рыданий, как своему батюшке на исповеди, что тебя ко мне привело.

- Ребеночка хочу родить, мальчика, чтобы Брячеславушке наследником стал.

- Подойди, встань подле меня.

Княгиня подошла к знахарке, и та стала ходить вокруг нее да присматриваться. То в глаза посмотрит, да веко отведет в сторону, то рот заставит открыть, то по спине постучит, то внизу живота пощупает, да так, что больно иногда становилось от этого.

- Не пустобрюхая ты, милая моя, можешь дитятко зачать и выносить, - после долгих осмотров произнесла ведунья, - мне бы мужа твоего посмотреть, да думаю он сюда по своей воле не придет, а силы тащить на веревке князя супротив его воли и против его дружины у меня нет.

- Брячеслав сюда только с мечом на голо прискачет, крушить и жечь, тех кто в его силе мужской усомнился.

- Так я в силе мужской не сомневаюсь, - хихикнула ведьма, - ты же сама говоришь, по три раза в день на тебя залезает, меня в силе ребеночка зачать сомнения берут. Ну, да ладно, будем исходить из самого страшного, ибо если сами сможете за это время, то и заговор сему помешать не сможет, а коль нет, то он и сработает. Стой тут и смотри, пока я не скажу: все, рта не раскрывать. Хоть замычишь на мгновение, все почитай заговор не состоится.

Ничего княгиня не сказала, только согласно закивала головой. Ведьма же, порывшись в одном из своих многочисленных сундуков, вытащила оттуда длинную красную нитку и начала завязывать на ней узелки, всего числом сорок, над каждым шепча такие слова.

Поклон кладу Солнцу - красному,

В небе парит лебедь с лебедятами,

В чистом поле ходит кобылица с жеребятами,

В норе лежит лисица с лисятами,

Как всякая живая тварь,

Плодиться, множиться, зачинается,

На свет белый нарождается,

Так и Милославе зачинать, в утробе носить,

На свет белый породить.

Небесной матери помолюсь,

В ноженьке низко поклонюсь,

Ладе -Рожана Милославе

Помощника, дите малое.

Макошь премудрая,

Судьбы Ведница, Веретеница,

Скрути златые нити судьбы,

Долей доброй одари.

Лада-Матушка, всеотрадушка,

Чудной рученькой своей в утробу ей

Дитя вложи.

Макошь, Судеб хозяйка,

Долей материнской одари.

Месяцу в рост идти,

Дитятке в утробе расти.

Ручкам толстеть, ножкам стучать,

Телу белу ядренеть, головке умнеть,

Дитятке в утробе вырастать,

На свет белый народиться,

Милославе и мужу ее Брячеславу Изяславовичу радоваться.

Прочитав это заклинание над каждым из сорока узелков, ведьма обратилась к Милославе.

-Нужно завязать эту веревочку на теле и носить четыре седмицы не снимая, но чтоб никто не видел, куда тебе повязать ее милая моя, на ручку белую, али на ножку длинную?

- Совсем видеть никто не должен? – ужаснулась Милослава.

- Да нет, просто чтоб многие глаза – многие расспросы, а где расспросы, там и слово лишнее скажется, а слово лишне может и к беде привести. Чем меньше глаз, милая моя, тем меньше расспросов и слов, тем меньше шанс беде случиться, что с тобой белолицая моя княгиня, что со мной.

- Вяжи на ножку, - подумав молвила княгиня.

Слово сказано и тут же дело сделано, обвила нитка с узелками белую лодыжку княгини, завязалась в последний узел.

- Жертву богиням принесла?

- Что? – не поняла Милослава.

- Дары принесла? – поправилась ведьма и в уме подумала. - Как быстро забываются старые времена. Еще бабка или прабабка княгини приносила на капищах жертвы древним богам без зазрения совести, а эта бела лебедушка и слова то такого не знает, а если и знает, то думает про это не есть что, что попы на службах рассказали дрянного про веру и порядки древние, то и думает.

- Да-да, конечно, - впопыхах затараторила Милослава, - все принесла, как было велено.

- Давай, - кивнула ведьма и сгребла со стола в красном углу какой-то хлам, оставив две чашки и два небольших деревянных женских идола, - клади.

Княгиня судорожно полезла в небольшую суму, принесенную собой в дом к ведунье, достала оттуда кусок пирога и небольшой сосуд вина и посмотрела на ведьму.

- Чего стоишь? - удивилась знахарка нерасторопной медлительности гостьи, - в чашу Лады клади.

Милослава в ужасе глянула на два почти одинаковых идола и в нерешительности замерла на мгновение перед ними, решая кто из них больше похож на Ладу. Но еще больше испугавшись прищуренного взгляда ведьмы, быстро положила в правую чашу.

- Ты что ж делаешь неразумная, - всплеснула руками знахарка, останавливая гостью, - это же Макошь! В другую клади! В эту моток ниток золотых.

На конец-то дары были положены, и Милослава вздохнула с облегчением. Она боялась более страшного обряда, думала – душу свою бессмертную придется продавать, а всего-то нитку на ногу повязали.

- Все милая моя, на сегодня закончили, - произнесла ведунья, - ходи так два десятка дней и еще восемь, если за этот срок не забрюхатишь, придешь ко мне еще раз, нитку сниму и более сильный обряд проведу.

Ведьма тот же час отвернулась от княгини, потеряв к ней всякий интерес, взяв из кучи хлама ступку и принявшись что-то там усердно растирать.

- А плату? – спросила Милослава у спины знахарки, протягивая в своей белой нежной рученьке полновесный кошель с золотом.

- Ведуньи не берут денег за свое умение, - не оборачиваясь, бросила хозяйка, и когда у княгини от ответа отвисла челюсть, добавила, - приношение же можешь бросить на стол.

- Интересно, а если я швырну ей на стол не кошель с деньгами, а пару медиков, она заметит? – подумалось на мгновение княгине, но тут же она себя оговорила, - А вдруг ведьма за это осерчает и заговор не сбудется?

Куда податься, если она даже так не забеременеет, Милослава не знала. Только если в монашки, или в землю, но за оградкой основного кладбища, куда хоронят самоубийц. Это была последняя соломинка, держащая ее на еще на плаву, и Милослава не хотела рисковать даже возможностью забеременеть. Она бросила кошель на ближайший стол и вышла из хибары, в душе надеясь, что сумеет обрюхатиться за указанное время и ей не придется приходить в это неприятнейшее место снова. Почему-то на сердце было легко и весело, чему Милослава вразумительных объяснений не находила. Сюда княгиня ехала удрученная, с сомнениями в душе потерять единственное оставшееся у нее ценное – бессмертную душ, ища с каждым шагом предлог вернуться в княжеский терем, но пройдя этот обряд, поучаствовав в языческом ведьмовстве, она успокоилась и расслабилась. Если душу и забрали, то не так страшно все произошло, как рассказывают на службах священники.

Ожидания Милославы не оправдались. Брячеслав хоть и пыхтел на ней по три раза в день, как обычно, а обрюхатить так и не смог. Пришлось по истечению четырех седмиц ехать обратно к ведьме.

- Не помогла милая моя ниточка? – с порога, не глядя кто вошел в избу крикнула знахарка. – Не печалься, сейчас на крови все сделаем, и все сбудется. Нет богов на свете, кои на кровь не ответят, не отзовутся.

- На крови? – обомлела вошедшая княгиня.

Милославе сразу представились кровавые языческие жертвоприношения, кровь, брызжущая из разрезанного горла человеческого на величественно-страшные идолы древних богов, и сразу княгине захотелось покинуть сие место.

- На крови милая моя, на крови, - кивнула ведунья, выходя к гостье, - кровь человеческая – цепями на богов ложиться, заставляя помогать людям даже против их воли и вопреки законам мироздания.

- Но для этого же человек нужен? – ужаснулась княгиня. – Я никакого челядина с собой не взяла, только служанки мои, но, если надо….

Милослава запнулась на полуслове.

- Можно и служанку, - прищурившись молвила знахарка, - но самая лучшая кровь – самого просящего. Когда жертвуешь кем-то это одно, а когда жертвуешь собой, то даже кровь сама несет богам твое послание.

- Но я не могу быть жертвой, - замотала головой Милослава, - как же я потом смогу родить, если ты меня как жертву убьешь?

- Вот ты, княгиня, словно дитя неразумное рассуждаешь, - всплеснула руками ведьма, - я же от тебя только пол чашки крови хочу, а не всю, коя в тебе содержится. Руку порежу и всего делов.

- А, - закивала княгиня, - а я-то подумала….

- Наверное, представила себя связанную и на колени на страшном языческом капище стоящую, и кровь хлестающую из перерезанного горла к подножью сердитых кумиров?

Милослава согласно часто-часто закивала.

- Нет милая моя, - чуть-чуть не рассмеялась испугу гостьи ведунья, - ничего такого не будет. Ушло время больших обрядов с красочными нарядами и леденящими кровь жертвоприношениями, тебя мы зарежем серо и обыденно.

- Это как? – чуть не упала в обморок княгиня, после слов «тебя мы зарежем».

- А вот так.

Ведьма опять покопалась на одном из своих столов, заваленных хламом, вытащила откуда-то грязную, заляпанную чем-то давно чашу, кривой в некоторых местах поржавевший нож, отодвинула вещи, освобождая немного свободного места и посмотрела на Милославу.

- Руку давай.

- Чего? – княгиня сделала шаг назад.

- Руку давай милая моя, - оскалилась ведьма и схватила гостью за запястье шуйцы, - нее бойся, больно будет, но не сильно.

Хозяйка хибары набрала из тут же стоящей склянки в рот какой-то мутной жидкости, выплеснула ее на руку Милославы, схватила нож, и точным, расчетливым движением, отработанным годами, рассекла кожу на внутренней поверхности запястья гости. Та только и успела вскрикнуть, сколько не от боли, столько от испуга. Быстро подсунув приготовленную чашу под стекающую с руки кровь, ведьма стала давить на мякоть руки, усиливая тем самым кровоток. Когда крови по мнению знахарки оказалось достаточно, она отодвинула чашку, сплюнула на рану остатки вонючей жидкости и перевязала рану тряпицей, оторванной тут же от нижней рубахи.

Взяв чашу с кровью в руки, ведьма подошла к двум уже виденным Милославой идолам и разлила кровь ровно по двум дарственным чашам, прошептав предыдущий заговор, но закончив его несколько иначе.

Заклинаю тебя Лада – Роженица,

Заклинаю тебя Макошь, Мать сыра земля,

Рудой жертвенной, живот людям дающей,

Кровью собственной, частичкой просящей,

Дайте красной девице Милославе свет….

Тут знахарка взглянула вопросительно на гостью.

- Лучезаровна, - ответила Милослава сразу смекнув, что нужно ведунье.

…свет Лучезаровне,

И мужу ее Брячеславу свет Изяславовичу,

Обрести в любви своей дитятко малое.

Да не от деда, да не от соседа,

А свое, славное, любимое!

На последних словах она взмахнула над жертвенными чашами рукой, и оттуда на несколько мгновений запахло серой, и повалил дым.

- Ой, - только и смогла произнести опешившая княгиня.

- Все милая моя, - вздохнула с облегчением ведьма, словно не совершала простые действия, а несколько телег с житом успела за это время разгрузить, - больше я ничего сделать не в силах. Сроку тебе забеременеть – до следующих пачкающих дней, если по их истечению не сбудется сие дело, значит, даже ухваченные за яйца, боги не хотят видеть тебя с дитем от твоего мужа.

- А что тогда делать?

- Нечего о том думать пока, но коль так случиться и ничего из затеи с кровью не выйдет, то ты ко мне приходи, - тут ведьма подмигнула Милославе, - я придумаю что делать. Не боись девка, без дитяточки я тебя не оставлю.

Но вертаться к ведьме на Милославенно счастье не пришлось. Следующих пачкающих дней у нее не было. Вызванная к княгине по этому поводу повивальная бабка заверила князя полоцкого о тяжести его супруги. Брячеслав был на седьмом небе от счастья, носил жену на руках, ни в чем ей не отказывал, исполнял все возможные прихоти. И даже всем показалось, искорка привязанности и подзабытой любви к жене снова загорелась в очах его.

Девять месяцев пролетело словно стрела, пущенная из многосоставного боевого лука. Внутренности коего собирают из разных пород древесины, обтягивают берестой или кожей, а тетивой служат жилы животных. Недавно вроде ходила княгиня тайно к ведунье, готовая душу продать свою бесценную, в обмен на брюхатость рябеночком, а тут уже лето пролетело, осень пронеслась словно стая гусей, летящих на зимовку в дальние жаркие страны, и вот зимой-то княгиня и должна была разродится. Дата родов выпадала на волчьи святки, и это наполняло сердце княгини нехорошими предчувствиями, но против божественного замысла не попрешь и значит придется рожать не взирая на окутанный нехорошей молвой праздник.

- Отошли?

- Угу, - кивнула молоденькая совсем девчушка, ученица повивальной бабки.

- Тряпицу чистую неси дура, - кричала на нервах бабка Аксинья на свою нерадивую помощницу, - да поскорее!

- Агась, - кивала та и уносилась в дальний край бани.

- А ты мила тужься, тужься, - обращалась повитуха к княгине, - оно без боли то не бывает, но ничего, ты терпи моя хорошая, разродишься, крик младенчика услышишь, и забудешь про эту боль, словно ее и не было.

Дверь со скрипом приоткрылась и в щель сунулась кривенькая морда дьячка.

- Чего тебе изверг нужно? – гаркнула на него повитуха. – Тут баба рожает, а он морду свою грязную сует.

- Дык, князь батюшка знать хочет, родили уже, али нет еще?

- Нет еще, как родим, так я в дверь стукну, сиди в сенях и жди, а сюда даже нос не суй пока не скажу.

Дверь со скрежетом захлопнулась.

- Ой, мамочки! – выдохнула княгиня.

- Давай милая, тужься, уже головка видна, сейчас совсем выйдет! – вернулась к Милославе повитуха.

Ловкие руки повивальной бабки подхватили народившегося младенчика, подняли вверх, шлепнули по спинке, чтоб легкие открылись, и жизненная сила вошла в маленькое сморщенное, красноватое тельце младенца. И детский крик разорвал случившуюся до того тишину в бане.

- Мальчик! Наследник! – заорала девчушка, ученица повитухи, - вот князь будет счастлив. Матушка Милослава, у вас мальчик!

- Не ори дура, - тихо и тяжело произнесла бабка, - не видишь, отошла она….

- Как так? – не поняла девка и с ужасом посмотрела на лежащую без движения и не дышащую княгиню.

- А так, родила и отошла. Бывает такое, если дитя не жизнеспособным рождается, мамки ребеночкам своим жизни отдают. Материнская любовь, она жизнь дитятки выше своей ставит.

- Ой, а у него кожица к голове прилипла, - указала девчушка на голову младенчика, - сниму?

- Это не кожица, дурище, - зашипела на ученицу бабка, - это отметина ему на всю жизнь. Меченный у нас наследник родился, ждет его судьба удивительная.

- Это хорошо или плохо?

- Как жизнь повернется, - пожала плечами повитуха, - но точно могу сказать, от скуки наш младенчик не умрет.

Словно что-то вспомнив, бабка подошла к двери и стукнула по ней ногой.

- Родился, - гаркнула она.

- Агась, - донеслось из-за двери и вслед донеслись удаляющиеся шаги.

- Стой.

- Чего?

- Передай еще, что княгиня родами отошла, пусть кормилицу ищут.

- Понятно, - после некоторого раздумья ответил голос, - жалко….

Назвали маленького Всеславом, дабы всю славу ратную на себя принял. Называл, конечно же, самолично отец, стремясь в будущем сыне, а пока хотя бы в имени его отразить все свои мыслимые и не мыслимые чаянья и надежды. Мать, может быть, и смогла повлиять на мужа и изменить имя сыну, но ее уже к тому времени в живых не было. Всем удался младенец и ел хорошо, и орал всласть, закладывая уши кормилице да нянькам, тряпки описывал и обгаживал, и только пятно на головке поверх лица портило всем настроение, кто видел его. Но не долго портило. Кто первый раз видел маленького Всеслава, те удивлялись, выясняли что это, а те, кто видел мальчика изо дня в день, уже привыкли к этому и никак на пятно не реагировали.

Неприятный сюрприз княжич преподнес на крещении. Ничего не сулило в тот день проблем. И солнышко вышло на небосвод вовремя, и птички запели сладостно поутру, на небе не было ни облачка, все было обыденно. Понесли маленького крестить. Все чин по чину, не мужицкого отпрыска крестят, князя полоцкого Бречеслава Изяславовича, внука самого Крестителя Руси, Владимира Красно Солнышко, Василия Первого, наследника. Пока произнесешь язык сломаешь. Крестить несли большим караваном, с няньками, мамками, дядьками, слугами. Сам князь тут же шествует, друг его в крестные назначенный и приближенные княжеские, числом больше двух дюжин. Все по чину. Священное таинство сам епископ полоцкий проводить согласился. И вроде все сначала хорошо было, да только к купели поднесли маленького несмышленого Всеслава, как тот закричал, словно зверь лесной, да притом раненый. Глаза бешенством сверкают на челе, младенчик весь краской алою налился, слюньками во все стороны брызжет, ручками неистово машет, не дитя, а злая рысь в руки попалась. И, самое главное, упирается, в лохань освященную садиться ну никак не желает. И так его запихивал епископ полоцкий туда, и так, но младенец упирался всеми раскинутыми конечностями в края купальни и не давал туда его окунуть. Князь с друзьями своими, со слугами ринулся было помочь святому отцу, да тот отмахнулся только. Если он с младенцем сам не справиться, какой же он тогда служитель бога способный чертей из людей выколачивать?

Долго держал он сопротивление, но силы в мужских рука куда боле, чем в детских, да и выносливости поболее. Долго сопротивлялся маленький княжич, да только силы покинули пухленькое тело младенчика, и сунул епископ его в лохань золоченую, купальней зовущуюся. Словно в кипяток опустили малыша, так он заорал в воде. Орет, не прекращая, так и пришлось все таинство крещения под этот ор с ревом проводить. И только вынесли новокрещеного Дмитрия из собора, как тот сразу унялся, успокоился и уснул на руках у кормилицы. Не долго над сим печалился князь Брячеслав, до первого вытого кубка на празднике в честь крещения сына. Впредь за Всеславом не замечалось такого отторжения крестного знамения, но церковь он в детстве посещал редко, из-под палки, только, когда заставят и деваться было некуда. Молитве и покаянию он предпочитал ученье наукам разным, а их в списке нужности для будущего князя Полоцка было множество.

Первой наукой для князя, как для предводителя дружины была наука воинская. Как и положено посадили Всеславушку на коня в три годика, а меч деревянный дали и того раньше. А за мечом деревянным, последовал и железный, не заточенный сперва, дабы дитятко мало сперва не порезалось не умеючи. Мальчуган и не резался, да только без синяков и ссадин ни одно занятие по воинской премудрости не происходило.