Штрафстая Том первый: Дорога из дома
- -
- 100%
- +
- А зачем?
- Что значит зачем? Вам дорогой мой, бывший младший лейтенант разведки, нужно объяснять, зачем внедряют шпионов? – в голосе следователя сквозила ирония.
- Нет, лучше объясните, зачем такие сложности с ребенком пяти лет? Не проще было внедрить уже взрослого человека? Ребенок то мог вырасти, не знающим для чего его внедрили.
- Ну, это вы не правы господин хороший, - улыбнулся майор, обнажив свои ровные белые зубы. – Заброска уже взрослого человека требует хорошей подготовки. Нужны знакомые, друзья, соседи, которые тебя знают как облупленного. А с пятилетним мальчиком, мы все это получим просто так, пока он вырастет. И это будут настоящие знакомые, друзья и соседи, это будет настоящая биография, а не легенда.
- Но это риск. Мальчик, выросши, может не захотеть работать на своих хозяев.
- Для этого всегда мальчика может усыновить чета заранее засланных шпионов, и воспитать его правильно. Дать правильное образование. Вы не думали, что подозрительно выглядит со стороны, когда в простой рабоче-крестьянской семье, вырастает мальчик способный поступить на факультет немецкого языка, да притом имеющий прекрасный мюнхенский акцент?
Димка долго думал над последней фразой майора НКГБ, и с каждой секундой этого раздумья глаза его все больше и больше наливались дурной кровью.
- Мо родители не шпионы, - тихо со злостью произнес он, - они порядочные советские граждане.
Майор встал из-за стола, обошел его, и уселся прямо на столешницу перед Димкой, не торопясь взял пачку «Казбека», достал одну папиросу, продул, пожевал немного фильтр, комкая тот под нужным углом, поджег трофейной немецкой зажигалкой и затянулся едким тошнотворным дымом.
- Ага, согласен, ваши родители совершенно тут не причем, - кивну следователь после двух затяжек, - и мюнхенский акцент вам поставила Ирина Альбертовна Гройсмах за два года. Никому из вашей группы не поставила, а вам поставила.
- Я способный к языкам, - скупо буркнул Зверев, решив перед этим, правда, ничего больше не говорить.
- И в разведку вы попали случайно? И В разведшколу случайно вас перевели?
Димка молчал. Тут пахло уже не дезертирством, а кое-чем похуже. Теперь становилось понятно, почему его не грохнули за дезертирство у ближайшей стенки. Им нужен процесс. Он краем уха слышал от родителей и знакомых о политических делах тридцать седьмого года.Тогда забирали одного человека, выбивали из него на допросах имена родных, друзей и соседей, а потом всех вместе сажали как организацию, зарабатывая тем самым на грудь ордена и медали. Но тогда он не верил, да и если честно признаться, то и не задумывался. Обычно о таком не думаешь, пока беда именно к тебе в двери не постучалась.
- Кого еще кроме своих родителей и учительницы Гройсмах, вы Зверев можете назвать своими соучастниками? Кто еще вам помогал?
Родители? Гройсмах? Майор говорил, словно их вина уже доказана, и именно Димка их выдал. Зверева настолько разозлил этот факт, просто привел в бешенство, что он потерял всякую выдержку и бросился на следователя. Неужели боевой разведчик, имеющий за спиной не одну заброску за линию фронта, бравший голыми руками языков, да в придачу прошедший разведшколу, не сможет одолеть какого-то штабного офицеришку? Расстреляют за нападение на старшего по званию? Так его так и так расстреляют, не за дезертирство, так за измену родине.
Димка резко вскочил со стула и кинул мощнейший хук справа, вкладывая в удар всю мощь своего тренированного тела, но в последнее мгновение, оторопевший от такой наглости майор выкинул руки перед собой неумело защищаясь и бычок, горящий сизым пламенем, полетел прям в глаз бьющему подследственному. Димка рефлекторно закрыл глаза и чуть дернулся, удар ушел с линии и просвистел мимо виска следователя. Бывший младший лейтенант разведки не расстроился сильно. Еще парочка ударов и майор будет валяться у его ног. Папиросы в руках офицера НКГБ уже не было, и он отчаянно оглядывался оп сторонам, ища, чем бы защититься от озверевшего подследственного. Забежав обратно за стол, майор с нескрываемой радостью схватил свою прислоненную ранее трость и выставил ее перед собой, надеясь с ее помощью, защитится от разъяренного Зверева.
- Не поможет, - зло процедил Димка.
- Я попробую, - тихо, с ехидцей сказал майор и эта капелька ехидцы, очень не понравилась бывшему младшему лейтенанту.
Надо признать, тростью следователь орудовал мастерски. Все удары руками Зверева натыкались на дерево трости, а иногда он еще в начале атаки бил по бьющей руке своей палкой, чем срывал мощнейшие атаки еще в зачатии. Димка попробовал бить еще и ногами, как учил Шумелков, но почему-то не смог попасть своими ногами в майора. А последний его удар, следователь поймал рукой, придержал его ногу, ударив сам ногой ему по коленке опорной ноги, и тем самым уронил подследственного на пол. После этого хитрым образом засунул под плечо правой руки ему свою трость и рванул наверх так, беря руку на болевой прием, что у Димки из глаз слезы самопроизвольно потекли.
- Товарищ майор, вам помочь? – открылась дверь и в нее просунулась рожа ефрейтора Бородина.
- Подержать что ли? – выдохнул следователь, поудобней перехватывая трость.
- Да я слышу, у вас тут шум какой-то, дай думаю загляну.
- Вы что же товарищ ефрейтор, морда твоя не мытая, думали, что офицер государственной безопасности с каким-то разведчиком не справится?
- Да я…. – начал оправдываться Бородин.
- Закройте дверь с той стороны, и не мешайте мне работать с подследственным, - скомандовал майор, - если будете нужны товарищ ефрейтор, я вас позову.
Дверь тут же закрылась. Давление трости исчезло, как и колена, которым майор припечатал Димку к полу, и Зверев смог подняться на ноги, растирая выкрученную руку. Схватка была проиграна в чистую. С виду невзрачный штабной майоришка, оказался куда как опытнее младшего лейтенанта разведки.
- Садитесь Зверев, - указал на прикрученный стул следователь, - и больше не шутите так. Рано вам на тот свет собрались, очень рано, да и не тот способ выбрали, я вам скажу, слишком уж мучительный он.
- Да какой способ не выбери, мне все равно стенка светит. Вам же не докажешь ничего. Но лучше так, чем после оговора себя шпионом и выдачу вам честных людей.
- Ну, зачем же сразу стенка, - хищно оскалился майор, - есть много других способов искупить вину свою перед родиной.
- Была бы она, эта вина… - угрюмо хлюпнул носом Димка.
- Вина всегда есть, - осклабился следователь, - был бы человек, а вина, как и статья, на него найдется.
- Но вы ж понимаете, что я ни в чем не виновен, и все ваши обвинения есть ни что иное как стечение обстоятельств? – умоляюще посмотрел на следователя Зверев.
- Понимаю, - кивнул тот в ответ. – Даже, наверное, могу понять, что опоздали на полчаса вы не нарочно.
- Да, именно так! – немного теряя самообладание, выкрикнул подследственный.
- Но закон есть закон, и с этим ничего не поделаешь, - улыбка стала еще шире, – можно, конечно, смягчить наказание, но совсем отменить, увы, никто не сможет. Один раз приступивши закон, потом на его путь во век не вернешься.
- Вербуете? – поникшим голосом спросил Димка.
- Почему вы так решили?
- Ну, по логике разговора, испугав меня неотъемлемым наказанием и возможным смягчением, вы должны предложить мне последнее в обмен на какое-то действие с моей стороны. Стукачом хотите сделать?
- Кем? – сначала удивился, а потом рассмеялся майор. – Стукачом? Стукачей у нас пруд пруди, даже этот цирк ради этого устраивать не стоило.
- Тогда, что вам от меня нужно? Вы же понимаете, я не засланный шпион, выхода на немецкий Абвер у меня нет, и двойную игру со мной играть попросту смысла нет. Даже под пытками, я не открою вам своих связных просто потому, что их не существует.
- Много слов, товарищ Зверев, много слов. НКГБ СССР в моем лице, хочет вам предложить всего-навсего службу командира штрафной роты.
- Всего? – удивлению Димки пределов не было. - А не смертники туда не хотят идти служить? Это вроде ж кадровая должность.
- Понимаете, Дмитрий Николаевич, - первый раз за все время беседы, следователь назвал его по имени отчеству, - на такие должности обычно идут или карьеристы, желающие выслужиться перед начальством посылая людей на верную смерть и кушая свой удвоенный паек по ночам и в темноте, или безбашеннные товарищи, которым жизнь не мила, и которые бегут в бой в первых рядах. Нам не нужны, ни те, ни другие. Тем более в той штрафной роте, куда родина хочет определить вас на службу. Там мне, как представителю НКГБ СССР, нужен умный, образованный и физически выносливый человек.
- Теперь штрафниками чтоб командовать нужно высшее образование? – ехидно заметил Зверев.
- Да, - серьезно кивнул следователь, - и еще выносливость и умение воевать, а также психическая устойчивость и морально-волевые качества. Я уже сказал – это специальная рота, и карьеристы со смертниками там не выживают. Либо бегут уже после первого боя, или умирают, прямо в этом первом бою. Поэтому око партии и НКГБ остановилось на вашей кандидатуре.
- А я с этого буду иметь самое ценное, что есть в этом мире, жизнь?
- Несомненно, Дмитрий Николаевич, - кивнул следователь, - а еще внеочередное звание лейтенанта, ибо неправильно будет командовать ротой в звании младшего, чистое личное дело, дополнительный паек и все остальные блага, сопутствующие этой должности.
- Я могу отказаться?
- Конечно, господин Иоганн Вульф, вы можете отказаться от нашего предложения. Мы не принуждаем никого, все только по личному желанию.
- Понятно, - печально вздохнув, заметил Димка, - значит, не могу. Я согласен.
Майор открыл ящик стола, вытащил оттуда новые погоны, встал, обошел стол и протянул руку подследственному. Тот так же встал и протянул руку, правда, выражение лица его, не свидетельствовало о его большой радости от сего момента.
- Я знал, что вы согласитесь на наше предложение, - пожимая руку, говорил следователь, а приставленная к столешнице его трость скалилась волчьим оскалом в лицо Димке, - и поздравляю вас от лица командования, с присвоением очередного воинского звания лейтенант. Отправляетесь вы на фронт завтра утром, а до этой поры, вам придется провести время в уже знакомой вам камере, с гостиницами у нас плоховато, но питание и отношение уже будет совсем иное.
Майор обернулся к двери и крикнул ефрейтора.
- Бородин, проводите товарища лейтенанта в его камеру, и распорядитесь, чтоб его поставили на довольствие в соответствии с новой должностью.
- Есть, - вытянулся по струнке ефрейтор.
- Идите лейтенант Зверев, я думаю, мы с вами еще увидимся, но в более благоприятной для вас обстановке.
- Не хотелось бы, - буркнул себе под нос Димка и вышел из кабинета.
Ему действительно принесли обед из офицерской столовой, а потом и ужин, выдали ворох последних газет, дабы время до утра скоротать. А утром, после завтрака, он получил все надлежащее обмундирование, с вещмешком с положенным пайком и был отконвоирован на машине двумя офицерами, к поезду, идущему на фронт.
За окном общего вагона проносились современные пейзажи его родины. Стройные сосновые леса соседствовали со светлыми березовыми рощами, чернели пятнами незасеянные поля и выжженные огнем воронки. Проскакивали деревеньки и поселки разной степени разрушения. Некоторые стояли целехонькие, словно и войны то не видели, а бывало, и проезжал поезд выжженные дотла деревни, где кроме обгорелых печек и не было ничего.
- Верь мне, - донеслось до Димки кудахтанье рыжей толстушки среднего возраста в цветастом платье, - мне знающий человек рассказывал. Лютуют немцы, ой лютуют. Говорят, среди них такие есть, которые кровь человечью пьют на манер упырей сказочных, а то и само человеческое мясо жрут.
- Врешь ты все, - отвечала ей молодая черноокая попутчица. – Зачем немцам человечину есть? У них и так мяса хватает, и даже шоколад имеется.
- Вот те крест, пьют они нашу кровушку, - перекрестилась толстушка, - мне кум рассказывал, он фельдшером в госпитале подъедается. Так он баял, будто после отступления немчуры, к ним в госпиталь трупы пленных свозили, а в них ни одной кровинки не было, словно кто-то их досуха выпил.
- Брешет твой кум, - не соглашалась молодая дамочка, - видно пытали их жестоко, вот кровь и вылилась.
Димке скоро надоело слушать эту ахинею, и он попытался заснуть, облокотившись затылком о стенку вагона. Ему снились разрывающие солдат и выпивающие из них кровь немцы, клацающие волчьими зубами нкгбешники и оживающая трость с рукоятью в виде волчьей головы.
Выдох 1
Лед на Двине трещал по швам, трескался и ломался в самых неожиданных местах. Весна в этом году была ранняя, лед н истончился еще, а жаркие лучи небесного светила уже дырявили его в попытке взломать. Лед держался, скрипел, но делать было нечего, и он потихоньку сдавал позиции, отрывая от себя все большие и большие куски. Снег так же нехотя отступал, но его отступление не было похоже на паническое бегство трусоватых кочевников с поля боя.
Голые осины и липы на берегу Двины чернели стволами над белыми шапками домов полочан, делая видимый от софийского собора пейзаж неуютным. И только легкие струйки дыма, поднимающегося из печных труб, намекали на сытый ужин местного населения, от чего на душе становилось спокойно и боголюбно.
У софийского собора, прям у золоченых дверей стояла баба. На вид не молодая уже, но еще глаз мужской ласкающая, со статным станом и милым личиком, хотя и опечаленного чем-то. Одета она была знатно, спину держала ровно, словно никогда в ее жизни и не приходилось никому кланяться, но вот глаза ее портили весь статный облик боярыни Милославы, жены Брячеслава Полоцкого. Такие глаза пристойны побитой собаке, но никак не княгине. Баба одета была хорошо, в дорогую бобровую шубу, цветастый платок, сапоги с вышивкой, но как-то расхлябано она выглядела в этом, словно накинула сии дорогие вещи наспех, выбегая из дома до соседки на несколько хвилин. Вокруг никого не было в столь ранний час, и она скучала возле ворот в одиночестве.
Утренний час прорезал скрип плохо смазанных петель, одна из воротин отъехала чуть в сторону, и из внутреннего тепла полоцкого Софийского собора на свет божий высунулся длинный, ноздреватый, да еще и с бородавкой нос служки. Тот поводил им из стороны в сторону, на несколько мгновений остановился прицельно на княгине и убрался обратно в тепло, оставив дверь приоткрытой. Княгиня сию же минут направилась во внутренности храмового сооружения.
Софийский собор в Полоцке – самый большой и богатый из всех священных мест в городе. Его белокаменные стены не выше княжеского терема, но вровень с ним высятся над всеми зданиями детинца, и только сторожевым башням разрешено быть выше, но на то они и сторожа этого нового города с долгой историей.
Древний Полоцк, точнее, руины, сожженный Владимиром Красным Солнышком и дядькой его Добрыней, сейчас известным более под христианским именем Илья с приставкой Муромский, находится немного севернее нового, заново построенного на Двине города, на реки Полоть, или как ее киевляне называют, Полота. Тот город, хоть и обладал древней историей, но был меньше нынешнего, да и стоял на холме у глубокой, но не широкой речки, для старых войн с допотопным оружием, это был крепкий орешек, а вот для князя Владимира и дядьки его Добрыни оказался на один укус. Новый же город решено было поставить на Двине, чтоб ее воды и крутые берега с одной стороны, и холмы с другой не давали захватчикам и шанса подойти к городу незамеченными, а про напасть и захватить, и мысли не должно было даже возникать.
Княгиня Милослава, по церковному Прасковья, шла по собору широким шагом, почти бежала, не глядя вокруг. А посмотреть тут было на что. Муж ее, Брячеслав, и его отец Изяслав Владимирович старались выстроить город не хуже стольного Киева и собор святой Софии сделать не хуже, чем такие же соборы в столице и Новгороде. Были тут и величественные иконы, сделанные греческими и русскими мастерами, в дорогих золотых окладах с каменьями различными, были и позолоченные подсвечники и другая драгоценная утварь. На стенах и на потолке были написаны дорогими красками картины из Нового и Старого Заветов. Но княжну не интересовала все богатсво и роскошь вокруг, она это видела не раз, да и пришла так рано в сей храм не для разглядыванья убранства. Душу бабы сжигал уже много лет животрепещущий вопрос.
- Батюшка, - упала на колени перед вышедшим к ней епископом, - укажи что делать, не выходит у меня ничего.
- Молись дочь моя, - кивнул служкам поднять бабу убеленный сединами священник в дорогом парчовом одеянии, расшитом золотом и серебром, - только святая молитва сможет дойти до ушей Бога, и услышав ее Господь снизойдет до тебя раба божия.
- Батюшка, муж мой Брячеслав Изяславович, князь полоцкий и луцкий, хочет наследника, а я никак не могу забеременеть, ни с молитвой, ни без нее. Слуги доносят мне, будто он за стаканом горилки поговаривает меж своих близких дружков, что кривая я, не могу дите ему родить. А следовательно, в монастырь меня ссылать нужно и другую жинку за себя брать. Помоги батюшка, не дай пропасть рабе божьей, ведь я на собор твой и церкви полоцкие жертвую каждый месяц и не мало. Меня в обитель сошлют в монахини, кто станет дары церкви приносить?
- Что ты мелешь княгиня! – ужаснулся епископ. – деньги отданные церкви – это твой дар чистосердечный! Господь не побирается, он довольствуется добровольными людскими подношениями. Или ты хочешь за свою милостыни купить себе Божью милость?!
Княгиню поставили на ноги. Еще недавно ее голова, при высказывание святому отцук поднявшаяся, после ответных слов опустилась, спина сгорбилась, словно несет на себе Милослава огромный мешок с житом.
- Что же касается молитвы и монашества, - продолжал епископ, но уже более спокойным тоном, - то во всем, государыня моя, воля божья и никак иначе. Господом нашим Иисусом Христом предопределены тяготы через какие мы должны пройти перед царствием небесным и муки, что выдержать нам суждено и от этого, княгиня, никуда не денешься. Все в руках божьих находится, и твоя судьба не исключение. Только Господь знает все испытания, через какие ты должна пройти. А твоя задача терпеть все и благодарить Господа нашего за милость его. Молись, дочь моя, и возможно пошлет тебе Иисус Христос младенчика, а коль не пошлет, то доля у тебя такая. Монашество не доля крестьянская, а служение Ему и во славу Его, и такой судьбиной гордиться нужно, а не боятся, словно огня на пожаре лютого.
- Спасибо батюшка, - тихо произнесла княгиня, словно помоями облила, - надоумил ты рабу божью, оступившуюся, век твой совет помнить буду.
С каждым шагом, сделанным княгиней, спина ее расправлялась все больше и больше, пока не выпрямилась до конца и стала похожа на прямую, без каких-либо неровностей доску. Было видно, Милослава приняла решение, но какое, никто кроме нее не знал.
В свои покои княгиня ворвалась словно орда варягов в приморскую деревушку, и не раздеваясь упала на еще не застеленную служанками лавку. Прорыдав в пуховую подушку больше годины, Милослава все-таки соизволила подняться с ложа, скинуть всю одежку до исподней рубахи и сесть за утренний стол. Правда, кусок в горло не лез, и княгиня приказала подать себе горилки. Налив себе до краев золоченный украшенный дивным рисунком кубок, выпила, залпом, не закусывая. Вторую порцию княгиня пила уже медленно, глотками, давясь горечью хмельного пойла.
Когда хлебное вино взяло свое, чувства притупились, гонор и честолюбие вылезли наружу, отодвигая за спину ум и осторожность, Милослава встала с табурета, рывком, схватила со стола нож и нацелила его себе в грудь.
- Не дождетесь! – крикнула она. Лучше убью себя, чем в монастырь пострижете!
На шум в дверь покоев заглянула служанка. Увидев представшую перед ней картину, она взвизгнула и ринулась к княгине.
- Матушка Милослава, что же вы делаете!
Схватилась за руку с ножом и повисла на ней, не давая совершить никакого действия. Ни в сердце воткнуть, ни на пол железяку бросить.
- Отойди Лушка, - верещала пьяная княгиня, - не мила мне больше жизнь, а в монашки я не пойду, да же если батюшка говорит о почетности оного поступка! Отойди дура, дай покончить жизнь свою беспросветную!
- Что ты матушка говоришь такое! – старалась перекричать вопли княгини служанка. – ты мне сердце открой свое, может я помогу, может вместе найдем путь, как монашкой не стать и жизни при этом не лишиться?
Милослава стрельнула на Лушку почти трезвым взглядом и ослабив хват ножа кивнула на табурет рядом, садись дескать. Княгиня со служанкой сели за стол, нож же со звоном упал на пол.
- Понимаешь Лушка, - заплетающимся языком говорила Милослава, - муж мой, князь ваш Брячеслав, сына хочет, а мне никак от него зачать не получается. Не знаю я, кто из нас плох, толи у меня брюхо бесплодное, толи у него уд, но вот уже сколько живем вместе, а все дитя у нас никак не получается.
- Бряча, - княгиня забылась от выпитого и назвала при служанке мужа уменьшительным именем, но Лукерья не стала заострять на этом внимание, сейчас ее собеседнице нужно было, кровь из носу, выговорится, - не думает, что сам может быть в этом виновен. Кричит на меня, пустобрюхой обзывает, в монашки постричь хочет, а себя взять новую жену, молодую, чтоб наследника ему родила.
- Знаю матушка, знаю, - кивает Лушка, - все ведаю.
- Так вот, - наливает себе еще Милослава, - княгиня я или нет? Кривичского роду-племени или нет? В нашем роду баб сосланных мужьями не было, и я первой не буду. Убью себя и дело с концом!
- Погоди матушка княгиня, - шепчет быстро-быстро Лушка, - я понимаю горе, но зачем же руки на себя класть? Самоубийц сейчас даже на кладбище со всеми не хоронят, за оградой в землю закапывают.
- А что же мне делать? – всплеснула руками Милослава и сбила со стола на пол уже опустевший кубок. – В монашки постричься Богу в угоду, мужу моему, князю Брячеславу Изяславовичу радость?
- Родить тебе матушка надо, мальчика.
- Как?! – уткнулась в руки личиком и заплакала княгиня.
- Есть одно средство, - прошептала Лушка, - но это дело непростое и опасное, хотя и верное.
- Рассказывай! – выдохнула, поди из самого ливера своего, Милослава, хватаясь за последнюю соломинку.
- Есть у меня баба одна в знакомцах, - тихо рассказывала Лукерья, заговорщицким тоном, - так она всякие обряды творить умеет древние. И приворот может, и отворот, и на зачатие тоже умеет заговоры класть.
- Ведунья? – переспросила княгиня и сама сбе рот ладонью запечатала от сказанного. – Так обращение к оным церковью карается в плоть до отлучения.
- А кто узнает о том? – прищурилась служанка в ожидание реакции на свои слова.
- Кто? – не поняла вопроса Милослава.
- А никто, - хмыкнула Лушка, - если по уму сделать. Люди надежные сыщутся, умеющие язык за зубами держать?
- Найдутся, если понадобится.
- Надо предлог сыскать, чтоб за стены детинца в город выйти в сопровождении этих надежных людей, а там я проведу к знахарке той, да так дорогу покажу, чтоб никто не разведал.
- А сама та ведунья меня не выдаст?
- А ей на кой? - удивилась Лушка. – Если о ней самой узнают, не миновать бабе костра очищающего. Наши попы только с паствой своей добрые, а почитателей старых богов не сильно жалуют. Кого колом, а кого огнем потчуют.
- Ой, страшно мне Лушка, - заныла Милослава, - не загублю я свою бессмертную душу этим?
- А кто только что хотел загубить ее руконаложением на себя?
- И то верно подруга моя добрая, - вздохнула княгиня, - от такой жизни боле нужно о животе своем думать, нежели о душе. Будем живы, а грехи замолим.
Сказано – сделано. Мышка, загнанная кошкой в угол иногда способна на такие поступки, что у заядлой крысодавки шерсть дыбом встанет. Все сделали Милослава со служанкой своей Лукерьей, дабы никто не смог прознать, будто княгиня полоцкая, жена Брячеслава Изяславовича, внука Владимира Крестителя, по церковному именуемого Василием Первым, в гости к жрице старых богов пошла, к ведунье.
Избушка на самом краю города, прям у самого леса, ушедшая почти по крышу в землю, больше похожая на землянку, доверия не вызывала, но идти туда было надобно. Долго Милослава решалась, долго придумывала, как скрыть от всех это и вот наконец со свитой умеющих держать язык за зубами слуг, возглавляемых служанкой Лукерьей, стоит красавица княгиня у самого порога. Всего то и нужно, открыть дверь, да перешагнуть приступочку, а ноги не идут, внутренний голос псом на цепи рычит, не пускает, словно не княгиня в гости к ведунье идет, а к ней в душу кто-то лезет. Но делать нечего, назад поворачивать некуда. И рука, сдюжив с дрожанием нервенным толкает дверь незапертую, а ноги несут, чуть не подгибаясь в коленях хозяйку во внутренности знахарского дома.