- -
- 100%
- +
Глава 1. Нижний ящик
Артем вынес из спальни гладильную доску и остановился посреди коридора.
— Эту я тоже заберу.
Я сидела на полу возле письменного стола. Передо мной лежали три удлинителя, пустая коробка от телефона и мешок, в который я складывала ненужные бумаги. Один удлинитель был перевязан красной ниткой. Девять лет назад, когда в Ксюшиной комнате перестала греть батарея, я подключала через него маленький обогреватель. Возле обогревателя сушила ее мокрые варежки, а провод пометила, чтобы не путать с коротким, от лампы. Обогревателя давно не было. Нитка сохранилась.
— Доску оставь, — сказала я.
— У нас есть маленькая.
Он произнес «у нас» и сразу посмотрел на меня.
Три дня назад, за этим же столом, Артем сообщил, что любит другую женщину. Не запутался, не устал, не собирается пожить отдельно, чтобы разобраться. Любит. Я тогда долго смотрела на крышку его ноутбука: возле петли отслоился маленький уголок наклейки, и мне хотелось его прижать. Артем говорил, что все вышло постепенно. Я прижимала наклейку ногтем. Она отходила снова.
Теперь у него уже было «у нас» с маленькой гладильной доской.
— Значит, обойдешься маленькой.
Он поставил доску к стене. На синем чехле виднелось светлое пятно от утюга. Я сама его оставила, еще зимой, когда он позвонил и попросил срочно найти квитанцию. Так и простояла с телефоном в одной руке, с утюгом в другой. Потом оттирала. Он сказал, что ничего страшного, чехол можно поменять.
— Нина, давай без этого.
— Без чего?
— Мы же решили спокойно.
Я не помнила, чтобы решала спокойно. Я помнила, как утром налила кофе в дуршлаг, поставленный в раковину. Держала турку, смотрела, как коричневая струя уходит сквозь дырочки, и не могла понять, чего не хватает. Чашки. Обычной чашки, которую я каждое утро ставила перед собой.
— Доска нужна мне, — повторила я. — Рубашки свои ты уже забрал.
На нем была одна из этих рубашек, с мелкими синими квадратами. В воротнике я недавно подшила уголок. Сейчас мне хотелось знать, встречался ли он с ней именно в этой рубашке, но спрашивать я не стала. Ответ превратил бы воротник в еще одну вещь, на которую невозможно смотреть.
Артем ушел в комнату Ксении. Дочь жила отдельно второй год, и теперь туда постепенно перемещалось все, чему мы не находили места: коробки, складные стулья, старые сумки. Вчера Артем предложил вынести оттуда диван, чтобы сделать мне рабочий кабинет. Я спросила, почему он решил, что после его ухода я начну работать дома. Он пожал плечами. Даже сейчас составлял для меня удобный план.
Я взялась за ручку нижнего ящика.
Стол стоял в квартире дольше, чем Артем. В детстве я делала за ним уроки, упираясь ногами в перекладину. Потом мы заменили столешницу, прикрутили сбоку держатель проводов, и он стал считаться мужниным: здесь помещались его ноутбук, принтер и два пластиковых лотка. Десять лет назад мы с Артемом выкупили у мамы эту квартиру, а она на эти деньги приобрела поменьше. Мы жили здесь и до покупки. С тех пор в нижний ящик заглядывал преимущественно Артем.
Я хотела переставить стол к окну. Он заслонял розетку, возле которой мне было удобно ставить швейную машинку. Раньше ради одного подшитого полотенца я разматывала провод через всю комнату. Впервые за три дня я знала, чего хочу: поставить машинку и не цепляться ногой за провод.
Ящик выдвинулся наполовину и застрял.
— Тут что-то мешает, — сказала я.
— Приподними слева.
Я приподняла. Внутри перекатилось что-то тяжелое.
— У тебя здесь кирпичи?
— Может, батарейки старые. Потом выкинешь.
— Сам выкинешь.
Он появился в дверях с пыльным тубусом под мышкой.
— Этот тоже мой.
— Забирай.
— Там твой диплом, кажется.
Я посмотрела на него снизу вверх. Он помедлил, опустил тубус, вытащил свернутый лист. Это оказалась Ксюшина грамота за школьный конкурс рисунков. Артем сунул ее обратно.
— Разберемся позже.
— Оставь.
Ящик наконец вышел. Я поставила его на пол, и меня обдало сухим бумажным запахом. Сверху лежала инструкция к стиральной машине, которой уже пять лет не было. Под ней была старая картонная папка с гарантийными талонами. Я раскрыла ее, и из-под сложенной схемы выпал белый конверт.
Он был открыт.
Я подцепила его пальцами. На лицевой стороне круглым, аккуратным почерком было выведено: «Титовой Нине Алексеевне».
Мою девичью фамилию я видела редко. В школе ее произносили нараспев, когда вызывали к доске. В типографии некоторые старшие работники еще помнили меня Титовой, но обращались по имени. В банковских бумагах, в рабочих ведомостях, на школьных заявлениях дочери я давно была Крыловой.
Здесь стоял наш адрес. Без ошибки, включая букву у номера дома.
Я перевернула конверт.
Галина Сергеевна Воронцова.
Эту фамилию я тоже знала.
Мама назвала ее, когда мне было четырнадцать. Мы тогда сидели на кухне, и я разламывала печенье на одинаковые кусочки, чтобы не смотреть на нее. Мама сказала, что женщина, которая меня родила, живет в другом городе. Что я могу задавать любые вопросы. Что они с папой меня любят. Последнее я и так знала, но после разговора несколько ночей вставала и проверяла, светится ли щель под их дверью.
Я больше никогда не видела имени Галины Воронцовой на вещи, которую держала в руках.
Артем подошел к столу.
— Что там?
Я подняла конверт так, чтобы он увидел фамилию.
Он остановился.
Я успела заметить все: как его пальцы сжали край тубуса, как дернулась щека, как он посмотрел на открытый ящик. Не на меня. На ящик.
— Откуда это у тебя?
— Нин, там давняя история.
— Откуда?
Он потер переносицу большим и указательным пальцами. Этот жест я знала наизусть. Артем так делал, когда на работе путали отгрузку, а объяснять мне подробности он не хотел.
— Оно пришло по почте.
На кухне гудел холодильник. За стеной сосед уронил что-то металлическое. На улице женщина окликнула ребенка, и ребенок ответил, что уже идет.
— Мне?
— Ты же видишь.
Я посмотрела на штемпель. Цифры были бледными, одна смазалась у края марки. Месяц я не разобрала сразу, зато год прочитала без труда.
Девять лет назад.
Мне тогда было тридцать шесть. Ксения еще носила волосы в две косы, я работала в другом цехе, мама ездила на дачу с огромной клетчатой сумкой. Артем купил первую по-настоящему хорошую зимнюю куртку. Мы вместе выбирали ее, стояли перед зеркалом, я разглаживала ему плечи.
— Почему я его не видела?
Он поставил тубус на стол. Очень аккуратно, чтобы тот не покатился.
— Я собирался тебе сказать.
Я смотрела на его руки.
— Девять лет?
— Дай объясню.
Внутри конверта лежали два сложенных листа. Верхний край одного пожелтел. Я вынула их, и Артем сделал движение ко мне.
— Подожди, Нина. Не надо сейчас, когда ты и так…
Я встала так резко, что локтем задела ящик. Инструкции рассыпались по полу.
Он не договорил.
Я прижала листы к груди, хотя он больше не пытался их взять. В феврале мне исполнилось сорок пять. Теперь, месяц спустя, я стояла в собственной комнате перед человеком, с которым прожила двадцать три года, и впервые не понимала, сколько еще у него было причин скрывать от меня мое письмо.
— Выйди, — сказала я.
— Нин…
— Из комнаты. Сейчас.
Он вышел. Доска, которую он хотел забрать, ударилась о стену, когда он задел ее плечом.
Я закрыла дверь, подняла с пола инструкцию к стиральной машине и положила на стол. Зачем-то разгладила ее ладонью. Потом села и развернула первый лист.
«Нина, я не знаю, как к тебе обратиться».
Глава 2. Девять лет
«Можно написать “дорогая”, но ты меня не знаешь. Можно “дочь”, но я не уверена, что имею право. Поэтому я напишу просто: Нина».
На этом месте я остановилась. Почерк был не похож на мой. Я почему-то ожидала, что будет похож. В детстве я пыталась писать так, как мама: крупно, с одинаковыми наклонными палочками. У меня получалось мелко, буквы налезали одна на другую. Теперь передо мной лежали чужие ровные строки, а я искала в них хоть один знакомый крючок.
«Мне пятьдесят шесть лет. Я давно думала тебе написать. Несколько раз начинала, потом рвала. Наверное, это не оправдание, а просто то, что было».
На втором листе она объясняла, откуда у нее адрес: знала адрес старой квартиры Титовых, другого у нее не было. Не была уверена, что я до сих пор там живу. Просила, если письмо придет к родителям, передать мне, но только мне самой решать, отвечать или нет.
Только мне самой.
Я перечитала эту фразу трижды.
Галина не писала, что меня искала всю жизнь. Не называла меня маленькой девочкой. Сообщала, что живет в том же городе, где жила раньше, работает в мастерской по пошиву штор и иногда думает, похожа ли я на нее. «Я понимаю, что у тебя своя семья. Я не хочу ничего у нее отнимать. Если ты захочешь встретиться, я буду рада. Если не захочешь — я пойму».
Внизу стояли номер телефона и подпись. Просто имя.
Я взяла телефон со стола. Набрала первые три цифры, стерла их. Девять лет. Она могла уехать, сменить номер, передумать. Я даже не знала, жива ли она. В письме ей было пятьдесят шесть. Сейчас должно быть шестьдесят пять.
Мне захотелось услышать мамин голос, но тут же стало страшно, что она спросит, что случилось, а я не сумею начать.
За дверью Артем передвинул коробку. По полу протяжно прошуршал картон.
Я положила письмо на стол, подошла к двери и открыла ее.
Он сидел на пуфике, обхватив колени руками. На полу возле него стояла спортивная сумка с рекламным логотипом. В эту сумку мы складывали Ксюшины вещи, когда она ездила с классом на экскурсии. Теперь сверху торчали его домашние тапочки.
— Ты прочитал?
Он кивнул.
— Тогда. Сразу?
— Да.
— Зачем открыл?
— Я увидел фамилию. Ты говорила… Я помнил.
— И решил, что это тебе?
— Не надо так.
— Как мне надо?
Он поднялся. Я отступила, не желая, чтобы он подошел слишком близко.
— У тебя тогда на работе все было плохо. Ты приходила никакая. Плакала из-за этих сокращений, из-за смен. И я подумал: зачем еще это? Вдруг встреча тебя расстроит, и Валентину Андреевну тоже. Ты сама говорила, что не хочешь ее искать.
Я действительно говорила. Однажды, в машине, возвращаясь от мамы. Мне было тридцать два. Артем спросил, не хотелось ли мне узнать, где родная мать. Я ответила, что нет. Слишком быстро, будто отбивала от себя брошенный предмет. Он включил музыку, и разговор закончился.
— Я сказала, что не хочу искать, — произнесла я. — Она написала сама.
— Я знаю.
— Ты решил за меня.
— Да. Решил. Неудачно. Что ты хочешь, чтобы я сейчас сказал?
Он уже начинал сердиться. От этого мне вдруг стало легче говорить. Пока он был виноватым и тихим, мне все время хотелось подобрать слова так, чтобы не причинить ему лишней боли. Двадцать три года привычки не исчезали за три дня.
— Хочу знать, почему потом не отдал.
— Сначала думал: до выходных пусть полежит. — Он вздохнул. — Сунул в инструкции, чтобы не попалось случайно. Потом ты успокоилась. Все наладилось. У Ксении школа, мы собирались в отпуск. А я уже боялся объяснять, почему месяц молчал.
— И ты решил подождать девять лет.
— Я не ждал девять лет. Я убрал и забыл.
Я посмотрела на спортивную сумку.
— Совсем?
Он молчал.
— Артем.
— Иногда вспоминал.
Мы стояли друг против друга в коридоре, где было слишком тесно для такого разговора. Мне мешал рукав его куртки на крючке. Я отодвинула его, но рукав снова сполз и коснулся моего плеча.
— Мама знала?
— Нет.
— Ксения?
— При чем тут Ксения? Ей тогда тринадцать было.
— Не знаю. Я теперь многого не знаю.
— Нина, я не хотел тебя обидеть.
Я вспомнила свое тридцать шестое лето. Как мы жарили на даче кабачки, как Ксения не хотела ехать с нами и спорила до хрипоты, как я вечером сидела на крыльце и жаловалась Артему, что дочка взрослеет слишком быстро. Он обнял меня за плечи. Мы просидели там долго. Я думала, он знает все, что меня тревожит. В это время в нижнем ящике лежало письмо, которое могло изменить мои тревоги, мое лето, может быть, несколько следующих лет.
— Ты ей отвечал?
— Нет.
— Звонил?
— Нет. Нин, честно, нет.
Я не стала спрашивать, как мне отличить нынешнее «честно» от прежнего. Ответа у него не было бы.
— Собери остальное, — сказала я. — Я уйду на час. Ключи положишь на кухне.
— Мы не договорили.
— Сегодня договорили.
Он посмотрел на комнату.
— Я могу попробовать найти ее. Номер проверить, еще что-то. Если хочешь.
Я почувствовала такое сильное желание толкнуть его, что сцепила пальцы за спиной.
— Не звони ей. Не ищи. Ничего не делай.
Он вскинул ладонь. Я не двинулась с места, пока он не посмотрел мне в глаза.
Я повторила:
— Ни одного звонка, Артем.
— Хорошо.
Я положила письмо в сумку. Надела пальто поверх домашней кофты, сунула ноги в ботинки. На улице было сыро. Снег у ограды почернел и просел, с козырька подъезда падала вода. Я прошла мимо магазина, где мы обычно покупали хлеб, и свернула к детской площадке.
На качелях сидела девочка в сиреневой шапке. Отец толкал ее, придерживая за спинку.
— Выше!
— Сама же просила медленно.
— Теперь выше!
Я дошла до конца двора и остановилась возле мусорных контейнеров. Дальше идти было некуда. Через мокрые ветки виднелось наше окно. Артем открыл его настежь: наверное, ему стало жарко таскать коробки.
Мне захотелось вернуться и сказать, чтобы закрыл. В комнате стояли мои цветы.
Я достала телефон. Позвонила не ему.
— Мам, ты дома?
— А где мне быть? Только с улицы пришла. Ты чего такая?
— Можно я приеду?
— Конечно. Что случилось?
Я стояла возле контейнеров, сжимая сумку с чужим письмом.
— Я тебе расскажу. Только не пугайся заранее.
— После таких слов я только и могу, что пугаться. Езжай. Чайник поставлю.
Она положила трубку. Я пошла к остановке. В автобусе нашлось место у окна, и я села, не снимая сумку с колен. Каждые несколько минут я трогала ее застежку. Письмо оставалось внутри. На этот раз оно было у меня.
Глава 3. Мама дома
Мама открыла дверь с ножницами в руке.
— Снимай все мокрое. Я купила полотенца, а там эти хвосты пластиковые, ничем не возьмешь.
Она махнула ножницами в сторону кухни и отступила, давая мне пройти. На ней был зеленый жилет, который я вязала прошлой осенью. Одну пуговицу она уже заменила: подходящей не нашла, пришила темно-коричневую, крупнее остальных. Я заметила это и едва не заплакала.
— Что? — спросила мама.
— Пуговица.
— Нормальная пуговица. Застегивается.
Я сняла пальто. Мама взяла его, повесила на плечики, потрогала влажный подол. Ей было шестьдесят девять. На прошлой неделе она спорила со мной из-за тяжелой сумки, которую не хотела отдавать: я взяла один пакет, она упрямо перехватила другой. Мы так и дошли от остановки, не разговаривая, обе злые и обе считая себя правыми.
Сегодня она не спросила, почему я не позвонила раньше. Просто поставила передо мной чашку и достала из холодильника контейнер.
— Запеканка. Вчера сделала.
— Я не голодная.
— Тогда не ешь.
Она все равно положила на тарелку кусок, но придвинула его к себе. Это было так похоже на маму, что я наконец смогла заговорить.
Сначала об Артеме. О том, что он признался во вторник. Что связь длится почти год. Что он уходит.
Мама отложила вилку.
— Кто она?
— Его знакомая по работе. Я ее видела два раза.
— Имя у нее есть?
— Есть. Алина.
Мама повторила имя, словно примерила к знакомому лицу, но представить Алину не могла. Я тоже плохо помнила Алину. Высокая женщина в светлом жакете, однажды стояла у входа в ресторан с телефоном. Я тогда подошла к Артему, он представил нас и сразу спросил, не замерзла ли я. Я ответила, что нет.
— Ксюша знает?
— Еще нет. Я скажу сама.
— Правильно.
Мама встала, прошла к окну, поправила занавеску. Потом вернулась.
— Что тебе нужно?
От этого вопроса я все-таки заплакала. Ненадолго, некрасиво, прижимая к лицу бумажную салфетку, которая расползлась на пальцах. Мама сидела рядом. Не гладила меня по голове, не повторяла, что все пройдет. Подвинула коробку с салфетками.
— Я не знаю, — сказала я, когда смогла говорить. — Пока не знаю.
— Побудь здесь сегодня.
— Мне домой надо. Он ключи оставит.
— Тогда поешь сначала.
Я потянулась к сумке.
— Есть еще кое-что.
Мама посмотрела на меня испуганно.
— Нина.
Я достала конверт и положила на стол адресом вверх.
Она читала медленно. Потом взяла в руки, перевернула, снова посмотрела на лицевую сторону.
— Когда?
— Девять лет назад.
Мама подняла голову.
Я рассказала про ящик. Про то, что Артем открыл письмо и оставил у себя. Пока я говорила, мама держала конверт двумя руками. Не читала листы, не пыталась вытащить. Только после моей паузы спросила:
— Можно?
Я кивнула.
Мама прочитала оба листа. Губы у нее двигались, как иногда, когда она считала расходы в квитанциях. Закончив, она аккуратно сложила бумагу по прежним сгибам и отдала мне.
— Я не знала, — сказала она.
— Я верю.
— Нина, правда не знала.
— Мам, я верю тебе.
Она сидела, положив ладони на стол. На тыльной стороне правой руки у нее было маленькое темное пятнышко. В детстве я называла его островом и приставляла к нему пальцы-кораблики. Папа смеялся, говорил, что пора мне учить географию по карте.
— Ты хочешь ее найти?
Я смотрела на мамину руку.
— Хочу узнать, где она. И… да. Хочу увидеть.
Мама кивнула, но не сразу.
— Понимаю.
Я услышала, как ей трудно далось это слово.
— Это не потому, что мне тебя мало.
— Я не сказала, что мало.
— Я знаю.
— Просто… — Она обернулась к плите, хотя там ничего не готовилось. — Я думала, ты не хочешь.
— Я тоже так думала.
Чай остыл. Мама встала, вылила свой в раковину, налила новый. Мою чашку не тронула. Я отпила холодного, чтобы занять руки.
Когда мне было четырнадцать, она рассказала про Галину потому, что я спросила прямо. Услышала от двоюродной тетки неосторожную фразу, пошла к маме и потребовала объяснить. Потом несколько дней сердилась на всех сразу. Мне казалось, в школе люди смотрят на меня иначе, хотя никто там ничего не знал. Папа однажды молча положил мне на стол новый набор карандашей. Я рассердилась еще сильнее: решила, что меня пытаются задобрить. Вечером сама пришла к нему и попросила поточить два самых твердых, потому что ломался грифель. Он точил ножом над газетой, я сидела рядом. Мы почти не разговаривали.
Теперь мне стало больно от того, что папе я уже никогда не смогу рассказать про письмо. Он умер много лет назад. Ни одного объяснения от меня больше не ждал.
— Она знала этот адрес? — спросила я.
— Знала. Конечно. Тогда все знали, где мы живем. Это потом люди начали разъезжаться.
— Ты с ней общалась?
— Очень давно. После того как ты появилась у нас, несколько раз. Потом перестали. Это не было тайной от нее, куда ты попала. Просто… отношения не сложились.
Мама замолчала, перебирая край полотенца. Я ждала продолжения.
— Интересно, как ей жилось, — вдруг сказала мама. — В этом письме как будто все просто. Написала, ждет ответа. А я думаю: что у нее там было.
Я посмотрела на нее.
— Ты за нее переживаешь?
— Я за тебя переживаю. Но это не значит, что она мне враг.
Мама отодвинула тарелку с запеканкой и потянулась к ножницам. Срезала с нового полотенца последнюю пластиковую перемычку. Та упала на стол, прозрачная, почти невидимая. Мама долго ловила ее пальцем.
— Дай, — сказала я.
Я подняла перемычку и бросила в ведро.
Мы обе засмеялись. Коротко, от неловкости. Потом мама все-таки подвинула ко мне тарелку.
— Съешь половину. Я не могу одна смотреть на нее до вечера.
Запеканка была плотной, с поджаренным краем. Мама всегда жаловалась, что ее духовка слишком сильно греет снизу. Мы несколько раз собирались вместе выбрать другую форму, но каждый раз забывали.
— Давай в субботу съездим за формой, — сказала я.
Мама подняла на меня глаза.
— Не надо меня теперь развлекать.
— Я не развлекаю. Ты опять будешь отрезать черную корку.
— Она не черная.
— Коричневая. Очень решительно коричневая.
Мама улыбнулась.
Когда я собиралась, она принесла из комнаты мой старый шарф. Тот самый, который я оставила у нее еще в январе.
— Возьми. На остановке дует.
Я обмотала шарф вокруг шеи. Мама стояла у двери, не решаясь сказать что-то еще.
— Я буду звонить, — сказала я.
— Звони, конечно.
Я обняла ее. Она крепко прижала меня к себе, потом отодвинула и разгладила шарф на груди.
— Только ты не строй заранее, — тихо сказала она. — Всякое бывает.
Я кивнула и поправила шарф. Мама еще постояла в дверях, пока я спускалась.
Глава 4. Правила на обороте
Оксана позвонила в пятницу, когда я стояла перед открытым холодильником.
— Ты завтра помнишь?
Я смотрела на банку горчицы. Она занимала середину полки, как важный продукт, хотя мы открывали ее раз в месяц.
— Что завтра?
— Нина. Мы же договорились. У меня день рождения был, если ты не заметила.
— Заметила. Я тебя поздравила.
— Вот и приходи закрепить. К шести. Без торта, я сама сделаю.
Я закрыла холодильник.
— Оксан, я, наверное, не очень сейчас…
Она помолчала. Я рассказала ей об Артеме накануне, в обеденный перерыв. Про письмо не сказала. У меня еще не было для него слов, которые я могла бы произносить несколько раз в день.
— Ну и посидишь тихо, — сказала она. — Нас немного. Денис запечет рыбу, ты будешь сидеть у окна и ругаться, что дует.
— У вас действительно дует.
— Вот. Приходи. Я без тебя не справлюсь с критикой.
В субботу мы с мамой купили форму. Она выбрала синюю, с ручками, и всю дорогу домой держала коробку на коленях. Я хотела рассказать ей, что старый номер из письма пока не набирала. Но мама увлеченно рассматривала рисунок на коробке, и я оставила объяснение при себе.
К Оксане я пришла с желтыми тюльпанами и коробкой ее любимого печенья. Дверь открыл Денис в фартуке, надетом поверх клетчатой рубашки.
— Рыба готова, — сообщил он вместо приветствия. — У нас проблема только с именинницей. Она делает вид, что торт еще можно спасти.
Из кухни донеслось:
— Он нормальный!
Я сняла пальто, отнесла цветы. Торт действительно был нормальный: немного съехал набок, но крем пах лимоном. Оксана стояла над ним с лопаткой.
— Не трогай, — сказала я. — Еще хуже будет.
— Спасибо, дорогая. Вот тебя и ждала.
В комнате уже собрались гости. Я знала Оксанину сестру Иру и ее мужа, знала соседа Сергея. Незнакомый мужчина стоял у книжного шкафа, разглядывая фотографию Дениса в молодости. На снимке тот держал огромную рыбу за хвост и был неправдоподобно худым.
— Это не его, — сказал мужчина, заметив мой взгляд. — Рыбу дали подержать.
— Клевета, — ответил Денис из коридора.
— Я там был.
— Именно поэтому я тебя больше на рыбалку не беру.
Оксана представила нас:
— Нина. Саша. Саша — друг Дениса. Не верь ничему, что они говорят друг о друге. По отдельности они еще приличные люди.
Александр улыбнулся и протянул мне руку. Ладонь была широкая, теплая, с небольшой царапиной у костяшки. Я пожала ее чуть крепче, чем собиралась.
За столом он сидел напротив. Сначала я почти не слушала разговор. Мне было непривычно, что никто не спрашивает про Артема. Оксана, вероятно, предупредила остальных, и я была ей благодарна. Только один раз Сергей начал: «А где…» — и осекся, потянувшись за хлебом. Я сделала вид, что не услышала.
Рыба получилась пересоленной. Денис объявил, что так и задумано, потому что гарнир пресный. Александр попробовал картошку и сказал, что с гарниром он явно перестарался в обратную сторону. Оксана рассмеялась так, что пришлось придержать бок торта, стоявшего рядом.
Постепенно я начала есть. Потом взяла еще кусок. Было приятно, что никто не смотрит, сколько я съела, не замечает вслух, что я наконец улыбаюсь.
После ужина Ира предложила игру. Нужно было объяснять слова, не называя однокоренных. Карточки она сделала сама, на плотной бумаге, и некоторые получились слишком трудными.