Эпоха заката империи: Корона из костей и пепла

Их страх, их спешка, их потные ладони — всё это было частью спектакля. И я была и режиссёром, и главной актрисой, и зрителем, который с холодным презрением наблюдает за пошлостью происходящего.

«Опять развлекались всю ночь, дочери огров»,— думаю я, пока жду этих двух неторопливых фрейлин.

Я слышала их ещё за дверью — торопливое, спотыкающееся шарканье, сдавленный шёпот, полный паники. Они вечно опаздывали. Вечно были не готовы.

Как и весь этот мир.

Когда они являются, заспанные и помятые, я тут же приказываю одной подать платье — чёрный бархат с фиолетовым лифом из шёлка, и побыстрее. Моартаторопливо кивает своей наспех причёсанной головой и уносится, как демоном укушенная.

Её волосы, собранные кое-как, развевались за ней, словно жалкие жгуты. Я следила за ней взглядом, пока она не скрылась за дверью.

Бежит, чтобы услужить. Бежит, чтобы выжить.

Ни капли достоинства. Ни намёка на бунт. Просто инстинктивное подчинение более сильному хищнику. В этом есть какая-то отвратительная чистота.

Они — часть системы, которую я ненавижу, но они же — её самые совершенные продукты. Идеальные винтики. Уничтожая систему, я уничтожу и их. И в этом не будет ни капли сожаления.

Я бы, наверное, могла их предупредить. Отправить куда-нибудь подальше в день икс. Но зачем? Чтобы они прожили ещё несколько лет в своём жалком, тупом существовании? Чтобы родили таких же глупых детишек для новой Империи?

Нет.Милосердие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Оно для тех, у кого есть будущее.

Вторая, Кармина, помогает надеть корсет. Пока она пыхтит, затягивая шнуровку, я ловлю последние полные вдохи. Скоро они станут мелкими глотками воздуха, а удары сердца будут отдаваться во всём теле, мешая думать.

Ткань корсета была жёсткой, неподатливой. Он не обнимал, а схватывал. Каждая косточка впивалась в рёбра, напоминая о границах, о пределах, о том, что даже дышать можно только с позволения. С позволения этикета, платья, положения.

Я смотрела в стену, чувствуя, как Кармина тянет шнуры, её пальцы, тёплые и влажные от усердия, скользят по моей спине. Каждое движение было грубым, лишённым изящества. Она делала свою работу, как дровосек рубит дерево.

Смотрю, как Кармина старательно затягивает шнуры.

Ещё сильнее стяни — может, получится придушить меня. О, да, давай. Убей императрицу, и тебя казнят. А потом встретимся в Аду, за Разломом. Я тебя буду так же шнуровать вечность напролёт.

Поднимаю голову и вижу на стене своих покоев портрет той, что прежде была женой Кассиана.

Светлая, кроткая, добрая, наивная… Во имя Разлома, какая же она наивная! Нет, ни в коем случае нельзя уподобляться той, прежней. Её просто выкинули, когда она разменяла свою жизнь на жизнь уже 4 ребёнка… Достойно, конечно, но я не могу позволить, чтобы у меня, Беатрис, появились дети.

Никогда.

Её глаза на портрете смотрели куда-то вдаль, с мягкой, всепрощающей улыбкой. Она, наверное, верила, что её жертва что-то значит. Что спасение детей искупит её собственное ничтожество, её жизнь, прожитую в тени Кассиана.

Очередной рывок шнуровки вернул меня в реальность. Пора было надевать это тяжеленное платье — красивое, вычурное, тёмное, похожее на самые настоящие доспехи.

Мои доспехи.Каждая складка подола должна быть вымерена с точностью даты следующего аукциона — иначе я просто их казню, этих «мясных» девок.

Моарта вернулась, неся платье, как знамя. Бархат поглощал свет, отливая глубоким, почти небытийным чёрным. Фиолетовый шёлк лифа переливался, как синяк на мраморе. Я подняла руки, и они накинули на меня эту тяжесть.

Ткань осела на плечах с ощутимым, почти осязаемым весом. Не граммы и килограммы, а бремя. Бремя лжи, которую придётся нести сегодня. Бремя улыбок, которые придётся растягивать на лице. Бремя ожидания, которое с каждым днём становилось всё невыносимее.

Когда платье было надето, нужно было приступать к причёске.

Вес волос, ещё распущенных, чувствовался на спине. Живой, тёплый груз. Последний остаток чего-то естественного, не подконтрольного до конца. Сейчас и это отнимут. Превратят в архитектуру, в символ, в часть доспехов.

Эти две дурочки позвали хоть кого-то поумнее — цирюльника Боггарта— как ни крути, этот слащавый блондин-переросток умел обращаться с моими волосами. Точнее, с тем, что осталось от них.

Он вошёл, кланяясь, с ящиком инструментов в руках. От него пахло розовой водой и чем-то химически-сладким, словно он пытался задушить собственный запах страха дорогими духами. Его глаза, бледно-голубые, бегали по комнате, избегая встречаться с моими.

Он боялся. Все они всегда боялись.

Но его страх был особенным — острым, животным. Он понимал, что одно неверное движение — и его искусство, его руки, его жизнь превратятся в ничто. И это понимание делало его идеальным инструментом.

Страх — лучший мотиватор.

На мгновение, пока в голову не вонзали шпильки, мне вспомнилось, как мы играли с отцом. Он меня всегда кружил в танце, пока не запыхаемся оба, и потом, распуская мне косы на ночь, гладил меня по ним, и говорил, что «цвета тёмной ночи волосы потекли ручьями по плечам. Храни свои волосы, дочка, в твоих волосах спрятана огромная сила. Спи, моя маленькая принцесса».

А потом уходил, нежно задув три свечи в канделябре у моего небольшого столика, там, дома…

А потом его просто прирезали, как оголтелого зверолюда, выпустив кишки наружу…

Первая шпилька воткнулась мне в голову так, будто этот Боггарт хотел продырявить мне череп насквозь. Я подавила вскрик, тихо сказав:

— Драгоценный, Вам следует быть очень осторожным. Вы же не хотите своей казни, не так ли?

И я посмотрела на него. В его водянистых глазах факелом полыхнули искры ужаса, и он прошептал, что такого больше не повторится. Его руки весьма ощутимо и даже слышно задрожали, а на бледном виске проступила испарина.

«Что же, будешь думать, прежде чем что-то делать с моей головой, дитя моё…»

Капля пота скатилась с его виска и упала на перламутровую ручку одной из шпилек. Он замер, глядя на неё с таким ужасом, будто это была капля его собственной крови.

Забавно.Он боится не столько меня, сколько последствий своей ошибки. Его мир прост и понятен: большие деньги, большие риски.

Пытка со шпильками продолжалась около часа. Волосы постепенно укладывались в чёткую, строгую и тугую до боли причёску. Отлично, почти готово. Теперь может идти, он свою работу выполнил — уложил мои волосы так, чтобы я до конца дня не вспоминала о том, что они вообще есть.

В зеркале возникла чужая женщина. Её волосы были закованы в сложную, геометрически безупречную конструкцию. Ни одна прядь не выбивалась. Ни один намёк на мягкость, на податливость.

Это была причёска-крепость. Причёска-гроб.Каждая шпилька — гвоздь в крышку. Я повернула голову. Конструкция не дрогнула. Она была частью меня теперь. Или я — частью её.

Голова гудела от напряжения, от сотни точек, в которые впились металлические острия. Эта боль будет моим тихим, личным саундтреком на весь день.

Напоминанием.

Напоминанием о том, что даже моё тело — не моё. Оно — территория, за которую идёт война. И пока что побеждают они, заковывая его в бархат и шпильки. Но последнюю битву выиграю я. Я превращу эту территорию в эпицентр взрыва.

Выпроводив цирюльника из комнаты, я не стала сразу звать фрейлин. Нужно было надеть ножны и понадёжнее их спрятать. И этого не должны видеть.

Никто.

Тишина, наступившая после его ухода, была густой, как масло. Я осталась наедине с этим новым, закованным в броню отражением.

Я взяла из ящика стола кожаные ножны, из чёрной толстой, дублёной — но они не тяжёлые, скорее, приятные, и потом приподняла подушку, чтобы вытащить свою «Иглу».

Лишь прикоснувшись к её рукояти, моя ладонь приятно нагрелась, и «Игла» будто сама просилась побыстрее повиснуть у меня на бедре. Разве я могу отказать в этой безмолвной просьбе той единственной вещи, которая готова меня защитить и при этом не рассыпаться, не заплакать, не убежать?

Этот небольшой меч стал продолжением моей руки.

«Хоть сейчас не надо через себя переступать».

Рукоять идеально легла в ладонь, будто её вырезали по слепку с моей руки. Сбалансированный вес, точёная форма. Это было оружие не для войны, а для точечного удара. Для тихого дела в тёмном коридоре. Для последнего аргумента в споре, который нельзя проиграть.

Я провела большим пальцем по гарде, чувствуя под кожей тончайшую насечку.

Мастера Эккарда знали своё дело.

Они создали не клинок, а продолжение воли. И они сделали это, не задавая вопросов.

Мелькнув розовым бликом в лучах восходящего солнца, меч почти бесшумно встал в ножны, и я закрепила эту конструкцию у себя на поясе. Тяжесть меча приятно толкнула по левой ноге, будто бы подбадривая. Я сделала шаг, и ножны мягко шлёпнули по бедру.

Тихий, секретный звук, который слышу только я.

Это был звук моего преимущества. Пока все вокруг видели императрицу в бархате, я знала, что под складками прячется меч. Это знание придавало походке твёрдость, взгляду — скрытую насмешку.

Попробуйте тронуть. Попробуйте.

Прикрыв ножны складкой подола, я ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня ответно смотрела Императрица: прямая, высокая, стройная, точёная, достойная стоять рядом с Императором. Та, которой кланяются, только увидев, и расплываются в улыбках и благоговейном шёпоте при встрече, произнося на восхищённом выдохе: «Доброго дня Вам, Ваше величество».

Оставался только последний штрих — надеть кулон.

Отражение было безупречным. И совершенно пустым. Глаза смотрели, но не видели. Губы были сложены в нейтральную, готовую к любезности линию, но за ними не таилось ни одной искренней мысли.

Это была маска, вырезанная изо льда.

Я взяла его в руки и медленно обвела цепочку из серебра вокруг шеи и щёлкнула застёжкой. Кулон упал мне на грудь, сверкнув золотистыми вкраплениями. Я осторожно прикоснулась к нему безымянным пальцем правой руки — он был прохладным, но уже начинал нагреваться.

Прекрасно. Связь есть.

Можно было выходить из покоев и направляться на завтрак с Императором Кассианом и его отпрысками.

* * *

Завтрак прошёл спокойно, на удивление тихо и быстро. Кассиан что-то бормотал о новых налогах. Его отпрыски, два мальчика и девочка, аккуратно пережёвывали яйца, изредка бросая на меня робкие, любопытные взгляды.

Они боялись меня. И были правы.

Я видела в них миниатюрные копии их отца. Те же черты, тот же взгляд. В них уже была заложена программа: властвовать, брать, использовать. Они были семенами нового поколения паразитов.

Мне хотелось взять вилку и вогнать её кому-нибудь из них в глаз. Просто чтобы посмотреть, как потечёт кровь по белой скатерти. Просто чтобы нарушить эту идиотскую, сытую тишину.

Но я лишь отпила глоток чая, вежливо кивая в ответ на что-то сказанное Кассианом.

Терпение, Беатрис. Всему своё время.

* * *

Я отправилась по своим делам.

Фраза звучала так невинно. «По своим делам».Как будто я собиралась проверить запасы в кладовой или обсудить с садовником посадку новых роз. Никто не знал, что мои «дела» вели в подпольный зверинец к торговцу живым товаром. Что каждое утро я просыпалась с мыслью не о благе Империи, а о её конце.

Эта двойная жизнь была моим воздухом.Без неё я бы задохнулась в этой позолоченной гробнице.

Коридоры дворца были не просто путём. Они были сияющей, безжалостной, приятно пахнущей ароматами духов и пряностей, но самой настоящей клоакой Империи, по которой я шла к очередной порции отравленной пищи под названием «дело».

Каждый ковёр, каждый факел, каждый стражник у двери — всё это было частью одного гниющего организма, в теле которого я застряла, как осколок.

Недолго этому организму осталось, мне ли не знать.

Каблуки отбивали на мраморе чёткий, ровный ритм. Тук-тук. Тук-тук.Звук пульса у расчленённого трупа.

Миновала галерею предков — ряд выхоленных, самодовольных рож, взиравших на мир с портретов. Один, с бакенбардами и взглядом заплывшего удава, особенно напоминал Кассиана.

«Скоро и твоё лицо, мой дорогой муж, будет висеть здесь просто как памятник вымершей породе. Буду плевать в тебя, проходя мимо. И сожгу их всех, как только открою последний, тот самый Разлом»— подумала я и даже немного улыбнулась. Ровно настолько, чтобы моё лицо могло показаться почти живым.

Улыбка была крошечной, всего лишь лёгким подёргиванием уголков губ. Но внутри она была огромной, зубастой, жаждущей. Я представляла, как пламя лижет краску на этих портретах, как холсты коробятся и чернеют, как с рам стекает расплавленное золото.

Представляла запах горящего лака и древней пыли.

Это будет прекрасный запах. Запах очищения.

Широкие окна заливали всё потоками поддельного, наглого света. Он лез в глаза, выставлял напоказ позолоту, выявлял каждую пылинку на бархате драпировок.

Свет был соучастником.Он освещал этот спектакль, не давая ничему спрятаться в благородной тени. Я ненавидела этот свет почти так же, как тьму в покоях графа Торнхилла.

Почти.

Потому что и свет, и тьма служили одной системе. Свет — чтобы выставлять напоказ её величие. Тьма — чтобы скрывать её грязь. Не было места, где можно было бы спрятаться от неё самой. Разве что в собственной голове. И в планах по её уничтожению.

Это было моё единственное убежище.

Мои фрейлины, Моарта и Кармина, семенили сзади, стараясь не отставать и не приближаться. Я чувствовала их дыхание у себя за спиной, как дуновение от двух перепуганных мышей.

Бегите, глупышки. Скоро в этих коридорах будут бежать совсем другие твари.

Я почти слышала этот будущий гул — топот когтистых лап, рёв, крики. Это будет музыка. Музыка расплаты. А эти две мышки… Что с ними будет? Растопчут в первую же минуту.

Жалко. Но не сильно.

Поворот. Ещё один. Дверь в Западное крыло, где размещалась «коллекция» нынешнего владельца. Здесь пахло по-другому. Не воском, духами и страхом. Здесь пахло деньгами. Грубыми, неутончёнными. Пахло кожей, металлом и чем-то кисловатым, звериным, пробивающимся сквозь дорогие ароматические свечи.

Воздух был гуще, тише. Здесь не смеялись. Здесь считали.

Я сделала глубокий вдох. Этот запах был отвратителен, но честен. Он не притворялся благородным. Он говорил: «Здесь покупают и продают боль». И в этом была своя мерзкая чистота. Я предпочитала его сладковатой вони двора.

Здесь я знала, где стою. Я была покупателем. Покупателем разрушения.

Я приказала своим двум фрейлинам заняться делами, не бегать за мной по пятам. Но, так как думать сами они не умели, пришлось подумать за них. Моарту я отправила к шеф-повару, пусть скажет ему, что на ужин мне бы хотелось отведать стейка средней прожарки с салатом из свежих овощей, и пусть подадут мне моё вино и сыр бри. Кармину я отправила на рынок — пусть подберёт и возьмёт образцы новых тканей у торговцев, может быть, получится подобрать что-то стоящее, ведь впереди ещё торжественные события — нужно новое платье.

Они поклонились и ушли, явно обрадованные тем, что избежали моего присутствия на какое-то время.

Идиоты.Они думали, что получили передышку. На самом деле они получили отсрочку приговора. Пусть наслаждаются последними днями своей тупой, безмятежной жизни. Пусть думают о стейках и тканях.

Скоро они будут думать только о том, как спасти свою шкуру. И не спасут.

Как только они скрылись по разным сторонам коридоров за разными поворотами, я накинула на себя капюшон так, чтобы не было видно лица — ни к чему, чтобы про Императрицу распускали слухи — и двинулась прямиком к потайному ходу, который вёл в катакомбы.

Капюшон из тонкой, но плотной шерсти скрыл не только лицо, но и периферийное зрение. Мир сузился до полоски мрамора перед моими ногами. Я шла быстрее, мои шаги теперь отдавались эхом в узком, сыром проходе.

Здесь не было позолоты.Здесь был голый камень, потёки влаги на стенах, запах плесени и земли. Реальность. Та самая, которую так тщательно прячут под коврами наверху.

Катакомбы были кишками дворца.По ним текли отходы, секреты, трупы.

* * *

У входа к Торнхиллу стояли двое его людей. Не рыцари в сияющих латах, а что-то приземистое, в тёмных кожаных одеждах, с глазами, как у сторожевых псов. Они оценивающе скользнули по мне взглядом — они видели во мне не Императрицу, а покупателя.

Очередного клиента.

В их взгляде не было подобострастия, только холодный расчёт. На мгновение мне это даже понравилось. Честная грязь лучше лживого глянца.

Я не сказала ни слова. Просто кивнула в сторону двери. Они обменялись быстрыми взглядами. Очевидно, меня ждали. Очевидно, Торнхилл предупредил их о визите «важной особы». Но даже он, наверное, не сказал им, кто я.

Для них я была просто богатой стервой в капюшоне, пришедшей купить экзотического питомца. Это устраивало всех.

Один из них молча отворил массивную дверь, обитую тёмным деревом.

— Вас ожидают внутри, милости просим.

Я кивнула, не удостоив их взглядом, и перешагнула порог. За моей спиной дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Ловушка захлопнулась. Но я была той, кто держал капкан.

Воздух внутри был ещё гуще. Пахло ладаном, пылью, потом и… зверем. Не просто животным, а чем-то большим, диким, запертым. Я почувствовала этот запах на языке, едкий и возбуждающий.

Так пахла сила. Грубая, необузданная, но сила.

Торнхиллуже ждал меня. Деланно улыбнувшись, он произнёс:

— Моё почтение, Ваше Высочество. Как добрались?

Я метнула в него холодный яростный взгляд, скинув капюшон:

— Сносно. Ближе к делу, мой расчётливый друг, моё время очень дорого стоит.

Торнхилл чуть не подпрыгнул от чего-то, что было похоже на азарт:

— Смею заверить, госпожа, что у меня есть то, что Вам точно придётся по нраву. Касиэль. Очень сильный зверолюд — пантера, сильнее и крупнее обычных, знает, что такое арена, но есть одна деталь… Он немного не готов, мне ещё нужно с ним поработать, моя госпожа…

На мгновение меня захлестнула ярость.Как он, этот жалкий торговецнечистотами, может предлагать мне что-то, что не готово?! Но нет, казнить его пока нельзя, он ещё нужен.

Думай, Беатрис…

Я вздохнула и ответила:

— Пантера — это хорошо. Извольте объяснить, граф Торнхилл, в чём будет заключаться эта работа? И сколько нужно времени, чтобы эта пантера стала моей? Помните, что цена — не важна.

Он замялся на секунду и слащаво произнёс:

— Моя госпожа, не стоит Вам знать, что это за работа… Вы ведь пришли за товаром…

Достал, выкидыш крысолиса.Я не дала ему договорить:

— Вы смеете предлагать мне то, чего у Вас самого ещё нет. Ни зверолюда, ни кого-либо ещё. Видно, мне стоит поискать другого, более ответственного торговца, у которого есть товар и он сам хочет получить оплату…

Торнхилл замахал руками:

— Нет, он есть. Но мне нужно немного времени, чтобы он стал более… послушным. Вы же не хотите, чтобы он разорвал Вас в клочья, потому что у него плохое настроение?

О, а вот это интересно.С этим можно работать. Сильный и безрассудный зверолюд-пантера, который и правда может разорвать меня в клочья. Что ж, у меня есть дела поважнее, чем воспитывать эту зверушку. Так и быть, пусть делает всю грязную работу за меня:

— Так вот как… Хорошо. Тогда у Вас есть двадцать пять дней. Если не успеете его подготовить — к вечеру двадцать пятого к Вам придут не гонцы с авансовым платежом, а… Ну, скажем, мои посланники, которые не терпят проволочек даже на минуту. И у них… Свои методы, граф. Смею надеяться, дражайший мой торговец, что Вы уловили суть. У Вас двадцать пять дней. Двадцать шестого дня для Вас лично не случится, если не справитесь, граф.

Я ушла, оставив его думать. Это иногда полезно. Пусть попробует. И направилась обратно, в свою тюрьму, которую вынуждена называть «домом».

Мысль о том, что сделка заключена, что в мире теперь есть существо, которое двадцать пять дней может стать орудием хаоса, согревала изнутри. Кулон на груди отозвался на эту мысль лёгким, тёплым пульсированием.

Неплохо,— словно сказал он. Но не увлекайся грубой силой.

Я мысленно фыркнула. Не учи учёного. Но внутри понимала — он прав. Касиэль был инструментом. Важным, но не конечным. Конечным инструментом была я сама. И Разломы, которые я должна была открыть.

* * *

Вернуться в свои покои после той комнаты с клеткой было всё равно что нырнуть из кипящей сковороды в стоячую, болотную воду. Тишина здесь была иной — не деловой, а трупной. Воздух, напоённый ароматами моих духов, казался теперь удушающим.

Я стояла посреди комнаты, дыша этой мёртвой роскошью, и чувствовала, как контраст душит. Там, внизу, — грубая, пахнущая жизнью (пусть и изуродованной) реальность сделки, силы, риска. Здесь — выхолощенная, стерильная красота, за которой ничего нет.

Кроме ненависти.

Моя ненависть была единственным, что связывало эти два мира. Она была мостом между болотом и склепом.

Я отцепила кулон и швырнула его на туалетный столик. Камень звякнул о поверхность, сверкнув на прощанье ядовитым золотым глазком.

Пусть полежит. Пусть остывает его демоническая болтовня.

Мне не хотелось слышать его одобрение или советы. Мне нужна была тишина. Своё решение. Свой страх, который я никогда не признаю даже перед собой. Страх, что двадцати пяти дней не хватит. Страх, что Торнхилл обманет. Страх, что я не успею.

Но страх был слабостью. А слабость нужно давить.Я давила его ненавистью. Ненависть была надёжнее.

Платье снималось с сопротивлением, будто не желая отпускать дневной гнёт. Каждый крючок, каждую шнуровку я расстёгивала сама, не желая звать фрейлин. Их пальцы, их дыхание были бы сейчас осквернением. Они не видели того, что видела я. Сама переоденусь к ужину.

Ткань, тяжёлая и инертная, наконец сползла с плеч и упала. Я стояла в корсете и нижней юбке, чувствуя, как кожа дышит после долгого заточения. Свобода была относительной. Корсет всё ещё сжимал рёбра.

Но это было уже что-то. Маленькая победа над днём.

Наконец, бархат с шелестом упал к ногам, тяжёлая, фиолетово-чёрная лужа. Корсет последовал за ним. Ничего, поужинают без моего присутствия, а свой стейк я могу съесть и в своих покоях. Императрица — мне можно… Я вдохнула полной грудью, и воздух, ворвавшись в лёгкие, показался едким.

Слишком много воздуха для такого дня.

Я стояла почти нагая перед огромным зеркалом. Тело было белым, почти прозрачным на фоне тёмного паркета. Следы от шнуровки корсета красными полосами пересекали кожу на талии и спине. Кожа была горячей, чувствительной.

Боль напоминала, что я жива. Что я всё ещё могу чувствовать.

«Игла» лежала у моих ног, тихо, недвижно. Даже как-то жалко, как будто её выбросили, посчитав швейной принадлежностью. Я бережно подняла её и положила рядом с кулоном.

Сталь и камень. Два моих союзника. Один — холодный и верный. Другой — тёплый и предательски манящий.

Я смотрела на них, лежащих рядом на тёмном дереве столика. Два источника силы. Одна — простая, честная, смертоносная. Другая — сложная, двусмысленная, ведущая в пропасть.

Мне были нужны обе.Без «Иглы» я была бы беззащитна в мире людей. Без кулона — бессильна против самого мира. Мы подходили друг другу.

Я подошла к окну. На дворе сгущались сумерки, окрашивая сады в грязно-лиловые, синеватые тона. Где-то там, за этими стенами, ехал в новую клетку Касиэль.

Мой будущий инструмент хаоса.

Мне показалось, что мы с ним должны были стать союзниками. Он тоже, судя по всему, не очень любил людей.

Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Не радости.

Предвкушения.

Сделка была заключена. Цена — астрономическая, но не деньгами. Ценой был ещё один шаг вглубь той трясины, из которой уже не выбраться. Ценой было знание, что теперь у меня есть не просто «зверь».

У меня есть сообщник в самоубийстве мира.

Сообщник.Да, пусть будет так. Не орудие, а сообщник. Так легче. Так… честнее. Мы оба были жертвами этой системы. И мы оба собирались её уничтожить. Разными путями, с разными целями, но уничтожить.