Эпоха заката империи: Корона из костей и пепла

Глава 4. Беатрис

22 июня 1216 года

Я проснулась от мысли о том, что сегодня ночью Егоприсутствие ощущалось несколько иначе — более длительное, нежели всегда. Из темноты не хотелось вырываться — в темноте свет не резал глаза, и это было даже приятно.

Но…Предстоит большая работа, которую надо выполнить. И, смею верить, когда всё закончится, моих глаз более не коснётся свет этого проклятого солнца…

Я услышала его голос. Сегодня он особенно громкий. «Слеза Демона». Куда же я без твоей тёплой указки…

Я лежала неподвижно ещё несколько мгновений, наслаждаясь этой томной близостью с тьмой. За тяжёлые бархатные шторы просачивался первый утренний свет, рисуя на стенах причудливые узоры. В этом полумраке мои покои казались не обиталищем императрицы, а подобием усыпальницы.

Правильно. Надо привыкать быть как можно ближе… К концу.

Откинув покрывало, я села в постели. Холод утра обжёг обнажённые плечи острыми иголками, но я не поёжилась. Холод был честен — в отличие от тепла человеческих объятий, которое неизменно оборачивалось предательством. Мои иссиня-чёрные волосы водопадом спадали по спине, и в полумраке они казались живыми, словно тени, готовые поглотить весь мир.

Двадцать пять дней до полнолуния.Двадцать пять дней до того, как Торнхилл сломает пантеру… Или сам станет «добычей». Только уже моей, а не зверолюда.

Эта мысль повторялась в голове как мантра. Я чувствовала, как кровь в венах ускоряется от предвкушения. Скоро. Очень скоро всё начнётся.

Я коснулась паркета босыми ногами. Ледяной пол отозвался острой болью, пробегающей от пяток до самых кончиков пальцев, но мне это нравилось. Боль пробуждала, напоминала о реальности этого жестокого мира, не давала забыть о клятве мести, которую я дала после того, как мою семью уничтожили, как болотных ползунов.

Каждый шаг по холодному дереву был напоминанием о том, что я жива, что я всё ещё способна чувствовать, и значит — я справлюсь.

Кулон лежал на туалетном столике там, где я его оставила прошлой ночью, но даже через всю комнату я чувствовала его манящий зов. Словно живое сердце, пульсирующее в ритме древних заклинаний.

В глубине авантариса что-то медленно ворочалось. Золотистые прожилки в камне словно двигались, плавились, перетекали одна в другую, создавая узоры, понятные только мне и Тому, кто стоял за гранью.

Я взяла кулон в ладони, и демоническое тепло тут же разлилось по коже — сначала нежно, почти ласково, затем всё настойчивее. Оно поползло вверх по руке, словно живая змея, достигло плеча, скользнуло к груди и сжало сердце в тёплом, почти нежном кольце.

На мгновение мне показалось, что я слышу второе сердцебиение — не своё, а Его. Более медленное, древнее, пропитанное мощью тысячелетий.

— Ещё на шаг ближе к цели, моя путеводная нить. Пора.

Голос не звучал извне — он резонировал прямо в сознании, бархатный, низкий, пропитанный силой, перед которой хотелось преклониться, и ненавистью, от которой хотелось сбежать. В нём слышалась насмешка того, кто наблюдает за суетой смертных с высоты бесконечности.

«Двадцать пять дней»,— мысленно ответила я, застёгивая цепочку на шее. Камень лёг на грудь, и его пульс слился с моим, создавая единый ритм. Я чувствовала, как эта энергия наполняет меня, её тело, но продолжает пожирать душу.

Если от неё вообще что-то осталось.

— Всё идёт по плану, — голос стал острее, словно лезвие, прижатое к горлу. — Торнхилл сломает пантеру. Зверь станет твоим орудием. Но помни, Беатрис — грубая сила лишь молот, раскалывающий оболочку. Истинная работа начнётся, когда Тьма воцарится, и ей нужно будет управлять.

«Благодарю за напоминание, Архивариус. Ты всегда так внимателен ко мне»,— подумала я в ответ, создавая ещё одну завесу, через которую Он пока ещё ни разу не пробирался. У меня попросту почти не осталось сил. Но никому нельзя об этом знать. И мне стоит об этом забыть.

Тихий смех прокатился по сознанию — липкий и тёплый, как мёд, смешанный с ядом. В нём чувствовалось не только веселье, но и предвкушение хаоса, который мы вскоре принесём в этот упорядоченный мир.

— О, ты так восхитительно самостоятельна, Императрица. Но я бы хотел напомнить о разнообразии. Мне кажется, ты давно не общалась со своей… семьёй, не так ли, моя тёмная льдинка?

Я сжала кулон в ладони так сильно, что острые грани впились в кожу, но крови не было. Камень не ранил — он метил. Оставлял на коже невидимые знаки принадлежности.

«Ты, как всегда, прав. Разнообразие точно будет, мой Повелитель».

— Слова твои — музыка для меня. Я скоро вернусь, Беатрис. Приятно иметь с тобой дело.

Присутствие отступило, оставив после себя лишь слабый аромат серы и пепла. Я разжала ладонь — на коже остались красные отметины от граней кулона, но они уже бледнели, растворяясь в утреннем свете.

Подойдя к зеркалу, я внимательно изучила своё отражение. Идеальная Императрица смотрела на меня с поверхности полированного серебра — лицо спокойное, благородное, полное достоинства.

Но я видела то, что скрывалось за этой маской: холодную ярость, терпеливо ожидающую своего часа, и жажду разрушения, которая с каждым днём становилась всё сильнее.

* * *

Малая столовая встретила меня привычной картиной императорского единства — той самой ложью, которую мы разыгрывали каждое утро с безупречной, отработанной до автоматизма точностью. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, серебряная посуда, отражающая утренний свет, свежие фрукты и выпечка — всё это создавало иллюзию семьи и процветания государства.

Но я видела правду, скрытую за этим фасадом: каждый сидящий здесь человек был жалким рабом своих страхов, амбиций и обязанностей. Каждый играл роль, назначенную ему судьбой или обстоятельствами.

И каждый ненавидел эту роль по-своему.

Император Кассиан III, убийца моего отца, сидел во главе стола, и даже сейчас, за завтраком, его осанка оставалась безупречно прямой — спина как стрела, плечи развёрнуты, подбородок слегка приподнят. В свои 47 лет он всё ещё выглядел грозным воином: высокий (185 см), с мощным каркасом мышц, сохранившимся со времён активной военной службы.

Каждый его жест говорил о привычке командовать, о том, что он никогда не сомневается в своём праве решать чужие судьбы.

Тёмные волосы, густо тронутые благородным серебром у висков, были аккуратно зачёсаны назад. Но в этой седине я видела не мудрость возраста, а бочки крови, пролитой ради власти. Его лицо с резкими, чёткими чертами было изборождено морщинами, но это были не морщины смеха — это были борозды постоянного напряжения, след десятилетий правления железной рукой.

Острые серые глаза скользили по донесениям с той же беспощадностью, с которой он когда-то рассекал врагов мечом на поле боя. В этих глазах не было ни капли тепла — только холодный расчёт и готовность уничтожить любого, кто встанет на пути к цели.

«Как же ты постарел с тех пор, как убил моего отца... Но это тебе даже идёт, мой Император. Ничего, скоро вся твоя голова станет белой… Или — красной. От крови».

Принцесса Роза, двадцатидвухлетняя дочь императора, сидела по правую руку от отца, и в каждом её движении чувствовалась осторожная наблюдательность. При своём не очень высоком росте и слегка полноватой фигуре она могла бы показаться обычной придворной дамой, увлекающейся сладостями и романами.

Но стоило взглянуть в её карие глаза, прищуренные в гримасе внимательности, как становилось ясно — перед тобой острый, расчётливый ум, способный разгадать самые сложные интриги.

Её густые тёмно-русые волосы были заплетены в тяжёлые косы толщиной с мужскую руку — не изысканная придворная причёска, призванная подчеркнуть женственность, а символ природной силы и практичности. Роза не тратила время на пустые украшения.

Хоть в чём-то мы с ней похожи. Но до меня ей далеко.

Сейчас она неторопливо намазывала булочку маслом, но я видела, как её взгляд постоянно возвращается к каждому из сидящих за столом. Она смотрела на всех так, как непозволительно было смотреть принцессе, выстраивая невидимые карты влияния и зависимостей.

Что ж, думаю, ей стоит напомнить об этикете.

«Слишком умная девочка. Она подозревает, что что-то не так... но пока не знает что именно. Это её слабость — подозрение без доказательств. Таких глупостей никто не воспринимает всерьёз. Да и её природа против неё — кроме папеньки никто не заплатит за её слова и медной кроны. А вот за тело — могут и золотыми расплатиться…»

Девятнадцатилетний принц Дэмиансидел в углу стола, практически растворившись в тени. Его хрупкое телосложение делало его похожим скорее на библиотекаря, чем на принца воинской империи. Сутулые плечи — результат бесчисленных часов, проведённых за манускриптами и алхимическими трактатами.

Отстранённое выражение лица и рассеянный взгляд ореховых глаз говорили о том, что его мысли в данный момент витают где-то в мире магических формул и научных гипотез. Его русые волосы небрежно падали на лоб — постоянный предмет недовольства отца, который требовал от сыновей строгого соблюдения «правил игры».

Пальцы Дэмиана машинально чертили что-то на салфетке — то ли руны, то ли формулы, только ему ведомые закорючки. Он был полностью поглощён книгой, которую читал даже за завтраком, изредка что-то бормоча себе под нос — воистину, умом тронулся, бедняжка…

«Безобидный мечтатель. Живёт в мире иллюзий и теорий. Посмотрим, как ты запрыгаешь, когда тебя станут поджаривать ещё живым. Может быть, тогда и повзрослеешь».

Дэмиан не был опасен. Всё равно что мышь против целой своры кошек. Даже клочка серой шерстки не останется.

Девятилетняя принцесса Марианнасидела между братьями, маленькая и хрупкая, казавшаяся младше, чем она есть. Её худощавое тело было словно готово раствориться в воздухе от одного резкого слова. Каждое движение выдавало глубокую неуверенность — она постоянно оглядывалась, словно ожидая неприятностей или что придёт добрый эльф и уведёт её за руку прямо в волшебный лес.

Наивная глупышка, жизнь которой стала смертью той, в чьей утробе она была зачата.

Светло-карие глаза, взгляд «забитого волчонка» — она испуганно рассматривала всех, избегая прямого контакта. В них читалась постоянная тревога, желание стать невидимой, исчезнуть, чтобы не причинить никому неудобств.

Тонкие тёмно-русые волосы были аккуратно, но без изысков уложены — причёска бедной родственницы, а не принцессы империи. Она крошила хлеб на мелкие кусочки, не притрагиваясь к еде, прижимая к груди мягкую подушку — своё постоянное утешение и защиту от жестокого мира.

Будто бы подушка могла её защитить.

«Даже иногда жаль эту "мышку". Но её можно приласкать — и тогда она пойдёт за мной туда, куда я ей скажу. Даже в пасть Разлома».

И наконец — мой главный источник энергии на сегодня. Двадцатипятилетний Александрсидел прямо напротив меня, и его поджарое, упругое тело было напряжено, как туго натянутая струна идеально настроенной арфы. В каждом движении читалась сдерживаемая энергия — энергия воина, привыкшего решать проблемы мечом.

Его аристократически правильные черты лица были бы привлекательными, если бы не едва сдерживаемая неприязнь, которая портила весь его благообразный вид. Густые тёмные волосы были слегка взъерошены — верный признак того, что он провёл утро на тренировочном поле, выплёскивая свою горячую энергию в поединках с «тенями».

Пронзительные серо-зелёные глаза встретились с моим взглядом с неприкрытой враждебностью. В них полыхал огонь — не просто раздражение, а глубокая, выжигающая ненависть. Он ненавидел меня за то, что я заняла место его матери. За то, что я была его ровесницей. За то, что отец слушался меня больше, чем его.

«Да... пожалуй, ты. Именно ты, мой юный и горячий принц Александр, станешь обещанным разнообразием».

— Рада всех лицезреть в добром здравии, мой Император, принцы и принцессы, — произнесла я, входя в столовую и изображая безупречную улыбку Идеальной Императрицы. Эта маска почти срослась с моей кожей, а интонации были верхом изящества и дворцового этикета, за которыми никто и ничего не мог увидеть или почувствовать.

Я опустилась на своё место рядом с Кассианом, изящно расправив складки платья. Утреннее платье из тёмно-синего шёлка подчёркивало мой статус, но не выглядело вызывающе — идеальный баланс между элегантностью и скромностью.

Отклики были предсказуемы, как заученная пьеса: формальные кивки Розы и Дэмиана, едва слышный шёпот Марианны («Здравствуйте, Ваше Величество...»), сдержанный кивок Кассиана.

И красноречивое молчание Александра.

Кулон дрогнул, словно почуяв приближающуюся бурю эмоций. Камень нагрелся, прижавшись к коже на груди.

«Поиграем, наследный принц… Посмотрим, как ты сыграешь ЭТУ партию, "сынок"».

Я неспешно взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, наслаждаясь напряжением, которое уже начинало сгущаться в воздухе. Оно было почти осязаемым — густое, как мёд, сладкое, как карамель.

— Александр, дитя моё, — голос мой был тих, но отчётлив, как капли яда, растворяющиеся в медовом вине. Я слегка наклонила голову, изображая материнскую заботу. — Вы чем-то опечалены или кто-то посмел нарушить Ваш сон? Я вижу усталость в Ваших светлых глазах. Меня это удручает.

Я прекрасно знала, что он терпеть не может, когда я обращаюсь к нему как мать — это мне и нужно сейчас. Давай, принц, повесели меня.

Александр медленно поднял взгляд от тарелки, и в серо-зелёных глазах полыхнуло что-то хищное и опасное. Его пальцы сжали вилку чуть сильнее необходимого.

— Тронут заботой, Ваше Величество. Я прекрасно провёл эту ночь, бодр и полон сил.

Слова были вежливыми, но тон — ледяным, каждый слог отточен, как лезвие кинжала. В его голосе слышалось едва сдерживаемое презрение.

Роза застыла с булочкой на полпути ко рту, её карие глаза быстро метнулись между мной и братом. Дэмиан поднял глаза от книги, почувствовав нарастающее напряжение. Марианна сжалась ещё сильнее, вжимаясь в подушку, словно пытаясь соединиться с ней.

«Ха, вот так даже. Расстроил ты меня, Александр».

— Глаза матери видят больше, чем то, что можно выразить словами, — продолжила я, наклонившись вперёд и изображая искреннюю заботу. — Взрывы на полигоне слышны даже в моих покоях. Такие громкие и так много.

Я сделала небольшую паузу, давая словам впитаться.

— Вы слишком устали, должно быть, от бесконечных тренировок, видно, что Вы измотаны, дитя моё. Вам стоило бы больше заниматься дипломатией, а не слушать звон клинков. Далеко не все вопросы решаются грубой силой, сын мой. Для Вашего отца этот навык не менее ценен, чем владение оружием.

Воздух в комнате сгустился. Даже слуги, подающие еду, замерли, чувствуя нарастающую опасность.

Александр медленно отложил вилку. Его движения стали напряжённо-контролируемыми — верный признак того, что внутри бушует ураган. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.

— Дипломатия? — повторил он тихо, слишком тихо. — Вы считаете, что защитить Империю можно только лишь красиво обманывая и выстраивая башни из ненужных слов?

В его голосе появилась опасная нотка, и я почувствовала, как кулон буквально вибрирует. Демоническая энергия пульсировала в такт моему пульсу.

«Умничка, отлично, продолжай, мой вспыльчивый. Какой взгляд, какие глаза… даже возбуждает».

— Я считаю, — голос мой стал почти шёлковым, мягким, как прикосновение кашемира, — что будущий Император обязан уметь не только красиво размахивать клинком на поле боя, но ещё и виртуозно применять клинки слов, которые могут ранить без единой капли крови, сын мой.

Я опустила взгляд на свои руки, сложенные на столе, изображая смирение.

— Дипломатия — это то, что отличает настоящего Императора от вспыльчивого и безрассудного юнца, который может одним неверным словом погубить всю Империю разом. И тогда не поможет даже отточенная техника владения оружием и магией.

Пауза. Я медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Александром.

— Вы не согласны с Императрицей, мой юный друг?

Эффект был вполне ожидаемый и именно тот, которого я ожидала.

Лицо Александра сначала побелело, словно вся кровь отлила от головы, а затем налилось алой краской — лицом он стал похож на спелую ягоду клубники, когда она в самом соку. Его тело напряглось так сильно, что мышцы проступили под тканью рубашки, чётко вырисовывая и выставляя напоказ всю его физическую мощь.

— Вы... — он осёкся, сжав челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Вены на шее набухли, выдавая внутреннее напряжение. — Вы осмелитесь учить меня править Империей?!

— АЛЕКСАНДР!— голос Кассиана грянул громом, отразившись от стен столовой.

Но принц уже не слышал предупреждений. Характер, о котором уже ходили слухи и складывали легенды менестрели, вырвался наружу. Он вскочил с места так резко, что стул с грохотом опрокинулся, звук металла о камень отозвался гулким эхом, и даже немного дрогнул стол.

— Отец! ОНАбудет учить меня быть ТОБОЙ?! — его голос сорвался на крик, в котором слышались нотки отчаяния. — Она пришла на всё готовое и будет учить меня, как править тем, чего не создавала?! Она и так заняла место моей матери и смеет называть меня своим сыном, а ты ей всё позволяешь!

Серо-зелёные глаза горели неконтролируемой яростью, в них отражался огонь, почти как тот, в пламени которого родился сам Король Демонов. Его руки дрожали — не от страха, а от переизбытка адреналина.

— Она — НИКТО!— продолжал он, и в голосе появилась горечь старых ран. — Безымянная выскочка...

— АЛЕКСАНДР!

Кассиан поднялся во весь рост, его массивная фигура излучала угрозу, которой мог позавидовать бы и Разлом. В этот момент он не был отцом — он был Императором, готовым уничтожить любого, кто осмелится бросить вызов его власти. Острые серые глаза сверкали яростью, которую он обычно так тщательно контролировал.

— Ты позволяешь себе слишком много. Немедленно покинь зал и постарайся успокоиться. Мы обсудим это с тобой позже.

Каждое слово было выверено, произнесено с филигранной точностью человека, привыкшего, что его приказам подчиняются беспрекословно.

Марианна всхлипнула и прижала подушку к груди, пытаясь слиться с ландшафтом. Её глаза были полны животного ужаса — она всегда боялась громких голосов, конфликтов, любого проявления агрессии.

Глаза Розы метались между отцом и братом с нарастающей тревогой. Её острый ум быстро анализировал ситуацию, ища способы «нейтрализовать угрозу» или хотя бы уменьшить расходы на ремонт. Она понимала, что такие публичные скандалы подрывают авторитет её семьи.

Дэмиан застыл бледный как мел, его ореховые глаза расширились от ужаса и стали походить на болотные камешки — кажутся твёрдыми, но рассыпаются от лёгкого прикосновения. Книга выпала из его рук, но он даже не заметил этого.

Кулон на моей груди пульсировал в экстазе, впитывая волны гнева, страха, боли, разочарования, как плодородная почва впитывает редкий летний дождь.

Я чувствовала, как тёмная энергия наполняет меня, делает сильнее, увереннее в своей правоте.

«Да... ДА! Гори, детка, гори. Каждая твоя истерика лишь пища для Него. А в тебе пищи много. Впрочем, огня тоже хватает».

Александр стоял, тяжело дыша, его кулаки сжаты так, будто он руками душил врагов на поле боя. Грудь вздымалась от частого дыхания. В его взгляде была не просто злость — чистая, огненная ненависть, которая могла расплавить сталь.

Он смотрел на меня так, словно хотел сжечь одним только взглядом. И в этом взгляде я читала обещание мести, клятву, что однажды он попытается указать мне на моё место.

Великолепно. Пусть ненавидит. Браво, Беатрис. Браво, Императрица.

Ненависть — это то, что начисто сжигает всю душу и все человеческие чувства. Мне ли не знать.

Я встретила его взгляд спокойно, почти с сочувствием, наклонив голову в жесте, который приняли за прощение. Мой голос, когда я заговорила, был полон понимания и заботы — идеальной игры Великодушной Императрицы.

— Ничего страшного, Ваше Величество, — тихо произнесла я, обращаясь к Кассиану, но не сводя глаз с Александра. — Наследный принц действительно очень устал, но не желает показывать это, считая физическую измотанность — непозволительной слабостью.