Попаданка поневоле

Высокая. Статная. Фарфорово-бледная. Иссиня-чёрные волосы убраны в сложную тугую причёску, без единой выбившейся пряди. Не причёска — крепость. Лицо безупречное и холодное, как маска, которую отлили из дорогого воска и научили улыбаться ровно в тех местах, где требуется.

Её платье было тёмно-изумрудным, почти чёрным в складках. На шее — серебряная цепочка. На груди — кулон с камнем авантарисом.

Слеза Демона.

Я знала этот артефакт.

Мы с соавтором долго спорили, насколько очевидным должен быть визуальный маркер злодейки. Она тогда сказала: «Да пусть будет кулон, но никто не поймёт, что он важный, потому что все будут думать: императрица просто любит мрачные драгоценности».

Прекрасное решение.

Если ты не стоишь напротив неё в реальности и не чувствуешь, как этот камень смотрит на тебя в ответ.

Именно так.

Не блестит.

Не сияет.

Смотрит.

От него исходило что-то едва уловимое. Не холод. Не жар. Не магия в привычном смысле. Скорее ощущение, будто в комнате внезапно появилась глубокая щель, прикрытая тонким слоем ткани, и ты знаешь: если наступишь — провалишься.

Я невольно задержала дыхание.

Камень был тёмным, почти чёрным, но в глубине шевелился золотистый отблеск. Очень слабый. Как глаз чего-то огромного, притворившегося драгоценностью.

Беатрис повернула голову.

И посмотрела прямо на меня.

Мир сжался.

Не драматично. Не с музыкой. Просто все звуки вдруг стали чуть дальше, свет — чуть резче, а воздух — плотнее.

Она улыбнулась.

И я впервые по-настоящему поняла, почему Кени-автор считала Беатрис опасной.

Не потому, что та была зла.

Зло иногда видно. Оно грубое, шумное, оставляет следы, пачкает руки.

Беатрис была другой.

Она была тишиной после крика.

Пустотой, которая научилась носить корону.

— Герцогиня Руперт, — сказала она, когда мы приблизились. Голос мягкий, ровный, безупречно воспитанный. — Как приятно видеть вас при дворе.

— Ваше императорское величество, — Моргана присела в реверансе ровно настолько, насколько требовал протокол, и ни миллиметром ниже.

Я повторила за ней.

Терренс поклонился.

— Лорд Терренс, — продолжила Беатрис. — Леди Кени. Ваше прибытие сегодня стало предметом всеобщего внимания.

Вот опять.

Предмет всеобщего внимания.

Скоро я начну составлять словарь дворцовых замен для фразы «вы опозорились на глазах у половины столицы».

— Надеюсь, не слишком утомительным для двора, ваше величество, — сказала я.

Терренс рядом едва заметно напрягся. Видимо, его внутренний список «что Кени не должна говорить» пополнился пунктом «вообще ничего».

Беатрис посмотрела на меня внимательнее.

— Напротив. Двору полезно иногда вспоминать, что даже самые древние законы способны удивлять.

Фраза была вежливая.

Очень.

Такая вежливая, что хотелось надеть перчатки потолще, прежде чем к ней прикасаться.

— Законы, — ответила Моргана, — не удивляют. Они проявляют то, что в них уже было заложено.

— Любопытная мысль.

— Родовая магия редко бывает нелюбопытной.

— Особенно когда говорит через императорские статуи.

Пауза.

Вот оно.

Тонкий укол.

Не грубый. Не обвинение. Но напоминание: всё произошло не где-нибудь, а в сердце императорского дворца. При свидетелях. Под взглядом статуй. На территории Конрадов.

Моргана улыбнулась.

Едва.

— Статуи, ваше величество, обычно говорят тогда, когда живые предпочитают молчать.

Вокруг снова стало опасно тихо.

Я в этот момент очень чётко поняла: если когда-нибудь увижу словесный поединок Морганы и Беатрис без риска для собственной жизни, нужно будет взять попкорн. Или его атэрисский аналог. Например, засахаренные орехи. Хотя, зная двор, их тоже наверняка ели с политическим подтекстом.

Беатрис не изменилась в лице.

Совсем.

Только пальцы на мгновение коснулись кулона.

Легко.

Почти случайно.

И камень внутри дрогнул.

Я почувствовала это кожей.

Будто кто-то провёл ногтем по внутренней стороне черепа.

Неприятно. Очень.

Я сделала вдох.

Слишком резкий.

Терренс заметил.

Конечно, заметил.

Его взгляд скользнул ко мне, потом к кулону Беатрис, потом снова на моё лицо. Ничего не сказал. Но я знала: он запомнил.

Беатрис тоже заметила.

Её глаза — тёмно-зелёные, глубокие, неподвижные — задержались на мне.

— Вам нехорошо, леди Кени?

Ах ты ж

— Нет, ваше величество, — сказала я. — Просто день был насыщенным.

— Водными процедурами?

Где-то рядом Александр издал звук, который попытался замаскировать кашлем.

Неудачно.

Я медленно повернула голову в его сторону.

Он сделал вид, что изучает потолок.

Беатрис продолжала смотреть на меня.

Её улыбка была мягкой.

Слишком мягкой.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела вас смутить.

Хотела.

Ещё как хотела.

Не в смысле унизить. Нет. Она проверяла. Как давят пальцем на синяк, чтобы понять, насколько глубоко болит.

Я улыбнулась в ответ.

— Ничего страшного, ваше величество. После императорского фонтана меня сложно смутить водой.

На этот раз Александр кашлянул громче.

Кассиан, стоявший неподалёку, бросил на сына короткий взгляд. Александр тут же стал воплощением наследной серьёзности. Очень страдающей, но серьёзности.

Беатрис чуть склонила голову.

— У вас живой язык.

— Он тоже пережил сегодняшний день с потерями, но держится.

Терренс едва слышно выдохнул.

Моргана повернула голову ко мне.

Медленно.

Очень медленно.

Это был тот самый поворот головы, после которого нормальные люди вспоминают все наставления, завещания и адрес ближайшего храма.

Я улыбнулась ей взглядом.

Мол, я молчу. Почти. В масштабах моей личности — это вообще монашеская сдержанность.

Моргана ничего не сказала.

Что было хуже.

Беатрис же смотрела на меня с новым выражением. Не раздражением. Не интересом даже.

Оценкой.

Той самой, которую я уже видела у Терренса, но у Беатрис она была иной. Терренс смотрел как следователь. Моргана — как стратег. Беатрис — как человек, который решает, можно ли использовать найденный нож или лучше сразу выбросить, пока не порезался.

— Надеюсь, двор окажется к вам гостеприимен, леди Кени, — сказала она.

— Я тоже надеюсь, ваше величество.

— Столица бывает жестока к тем, кто появляется неожиданно.

— Я постараюсь появляться ожидаемо.

— После сегодняшнего это будет непросто.

— У меня есть стимул.

— Какой же?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

На секунду.

Только на секунду.

И увидела там не болотный омут, как когда-то писала соавтор. Нет. Омута было мало.

Там была закрытая дверь.

За которой что-то горело.

— Не давать людям повода слишком радоваться моим ошибкам, — сказала я.

Беатрис улыбнулась.

— Разумно.

Камень на её груди снова дрогнул.

Мне стало холодно.

Не телу. Телу было тепло — слишком тепло, благодаря свечам, людям, платью и корсету, который, кажется, решил оставить меня без полноценной системы дыхания. Холодно стало где-то глубже. Там, где воспоминания автора сталкивались с инстинктом живого человека.

Я знала Беатрис.

Я знала, что она сделает.

Я знала, что она откроет разломы, впустит хаос, поможет Архивариусу, разрушит империю.

И прямо сейчас она стояла передо мной, безупречная, красивая, вежливая.

Живая.

Не злодейка на странице.

Женщина, у которой когда-то вырезали семью по приказу человека, стоящего в нескольких шагах от неё.

Женщина, которая решила, что если мир построен на крови, то пусть захлебнётся в ней до конца.

Картонных злодеев легко ненавидеть.

С живыми было сложнее.

Особенно когда ты сама их написала.

— Герцогиня, — сказала Беатрис, переключаясь на Моргану, — надеюсь, вы останетесь после приёма на короткий разговор. У меня есть несколько вопросов касательно северных поставок.

— Разумеется, ваше величество.

«Северные поставки» звучало как обычная политика. Возможно, так и было. Возможно, нет. В Атэрисе любое сочетание двух скучных слов могло оказаться прикрытием для заговора, сделки, шантажа или обмена редкими сортами чая. Чай, кстати, тоже мог быть ядом.

Я начинала понимать, почему Терренс такой.

Если вырасти в этом мире, эмоциональная холодность — не дефект характера, а защитный панцирь заводской сборки.

Мы отошли от императорской семьи.

Я позволила себе вдохнуть чуть глубже.

Ошибка.

Корсет напомнил, что он всё ещё занимает должность внутреннего диктатора.

— Не дыши так заметно, — сказал Терренс.

— Я даже дышу неправильно?

— Сейчас — да.

— Прекрасно. Добавим к списку.

— К какому списку?

— Вещей, которые я делаю неправильно с сегодняшнего дня.

— Он будет длинным.

— Спасибо за поддержку.

— Это была оценка масштаба.

Моргана остановилась у одной из колонн. Рядом тут же образовалось пустое пространство. Не потому что люди отошли явно — нет, дворяне так не делают. Они просто внезапно вспомнили о других неотложных разговорах на безопасном расстоянии.

Я поймала несколько взглядов.

Один принадлежал девушке лет двадцати двух с русыми волосами и острым, умным лицом. Принцесса Роза. Она стояла рядом с худощавым юношей, который больше смотрел не на людей, а на магические светильники под потолком. Дэмиан. Взгляд у него был рассеянный, внимательный и немного болезненный.

Чуть дальше, почти скрываясь за складками платья гувернантки, стояла маленькая девочка.

Марианна.

Девять лет. Бледная, тонкая, с большими глазами, в которых уже поселилось чувство вины за преступление, которого она не совершала. Я знала её. Знала, что она винит себя в смерти матери, потому что Элиана умерла при родах. Знала, что Кассиан любит её, но забывает. Знала, что Александр пытается заменить ей половину мира, а Беатрис смотрит на неё как на напоминание о чужой невинности.

Марианна заметила мой взгляд и тут же опустила глаза.

У меня странно сжалось сердце.

Стоп.

Нет.

Не сейчас.

Я не могу спасти всех одновременно. Особенно если пока не умею даже стоять на приёме без риска сказать императрице что-нибудь самоубийственное.

Но мысль уже прилипла.

Марианна должна выжить.

В прошлой версии сюжета я не помнила точно, что с ней было. Мы с соавтором спорили. Один вариант был жестокий. Другой — ещё хуже. Третий мы отложили «на потом».

Проклятое потом.

Оно в этом мире, кажется, бегало за мной с ножом.

— Ты опять побледнела, — сказал Терренс.

— Это мой естественный цвет.

— Нет. Сейчас ты стала цветом плохих новостей.

— У нас есть палитра?

— В нашей семье — да.

Моргана, не глядя на нас, произнесла:

— Если вы оба продолжите обмениваться репликами, я велю вам танцевать друг с другом весь вечер.

Я замерла.

Терренс тоже.

Угроза была чудовищной.

Во-первых, я не умела танцевать.

Во-вторых, Терренс, вероятно, умел идеально.

В-третьих, если мы станцуем вместе, половина двора решит, что Руперты действительно проводят тайные семейные ритуалы после фонтана.

— Мы молчим, матушка, — сказал Терренс.

— Полностью, — добавила я.

Моргана посмотрела на меня.

Я закрыла рот.

В этот момент к нам приблизился мужчина в светло-серых церковных одеждах, поверх которых был надет короткий плащ святого рыцаря. Не тот, кто падал в обморок внутренне у фонтана, а второй. Тот, который схватился за меч, когда Александр засмеялся.

Высокий, сухой, лет тридцати. Светлые волосы собраны у затылка. Лицо строгое. На груди — серебряный знак Солара. На поясе — меч.

Он поклонился Моргане.

— Ваша светлость.

— Сэр Аурелиан, — сказала Моргана.

Значит, его звали Аурелиан.

Я этого персонажа не писала.

Прекрасно. Ещё один самозванец реальности.

— Лорд Руперт. Леди Руперт.

Он посмотрел на меня.

Не как придворные — с любопытством.

Не как Александр — с весельем.

Не как Беатрис — с расчётом.

Он смотрел так, будто мысленно уже положил меня в отчёт, подписал, запечатал и отправил по церковной линии.

Мне это не понравилось.

Совсем.

— Надеюсь, после происшествия у фонтана вы чувствуете себя хорошо, леди Кени, — сказал он.

— Благодарю, сэр Аурелиан. Да.

Кратко. Вежливо. Без шуток.

Моргана могла бы гордиться.

Терренс, наверное, мысленно поставил галочку.

— Родовые проявления такого уровня часто сопровождаются слабостью, головокружением, нарушением памяти, эмоциональными всплесками, — продолжил рыцарь.

Вот это было уже не заботой.

Это был список симптомов.

— Мне оказали помощь, — ответила я.

— Ваша магия проявлялась подобным образом прежде?

Терренс ответил раньше меня.

— Все сведения о магии дома Руперт будут предоставлены Церкви официально, если поступит соответствующий запрос.

Сэр Аурелиан перевёл взгляд на него.

— Разумеется, лорд Руперт. Но первичные наблюдения иногда помогают избежать недопонимания.

— Недопонимания лучше всего избегать с помощью письменных формулировок.

— Не всегда.

— В доме Руперт — всегда.

Пауза.

Я стояла рядом, очень стараясь быть мебелью.

Дорогой, бледной, аристократичной мебелью с тревожным внутренним монологом.

Сэр Аурелиан снова посмотрел на меня.

— Вы слышали голос статуи, леди Кени?

Вот тут внутри всё напряглось.

— Все слышали, — сказала я.

— Но обращался он к вам.

— И к моему брату.

— Вы почувствовали что-либо в этот момент?

«Панику, мокрые чулки, мраморного орла и желание срочно эмигрировать из собственной книги».

— Удивление, — сказала я.

Терренс едва заметно повернул голову.

Моргана не шелохнулась.

Сэр Аурелиан ждал продолжения.

Я молчала.

Коротко. Без лишнего. Молчу.

Моргана, пожалуйста, мысленно поставьте мне звёздочку.

— Только удивление? — уточнил он.

— Ситуация была располагающая.

Терренс закрыл глаза.

На долю секунды.

Провал. Маленький, но всё же.

Сэр Аурелиан не улыбнулся.

Люди без чувства юмора в такие моменты особенно опасны. Они не отвлекаются.

— Церковь будет заинтересована в выяснении природы произошедшего, — сказал он.

— Дом Руперт не возражает против законных процедур, — ответила Моргана.

Вот именно законных прозвучало так, будто незаконные процедуры будут найдены в ближайшей канаве без документов и с переломанными ногами.

Сэр Аурелиан поклонился.

— Разумеется, ваша светлость. Я передам отчёт настоятелю.

— Передайте аккуратно, — сказала Моргана. — Слухи имеют привычку портить почерк.

Рыцарь снова поклонился и отошёл.

Я проводила его взглядом.

— Он мне не нравится, — прошептала я.

— Удивительно, — сказал Терренс. — А он, кажется, был так обаятелен.

— Ты умеешь язвить.

— Я экономлю.

— На мне?

— На всех.

Моргана посмотрела на нас.

Мы снова замолчали.

Музыка сменилась. Начался танец. Пары медленно выстроились в центре зала, и я с ужасом поняла, что люди здесь действительно танцуют не просто так, а с каким-то внутренним пониманием геометрии, ритма, политики и собственной конечности. Я бы в таком танце умерла на третьем шаге. Или кого-нибудь убила юбкой.

Александр пригласил какую-то даму. Роза беседовала с пожилым советником. Дэмиан исчез в направлении группы магов. Марианна всё ещё стояла у стены и держала в руках маленький веер так крепко, словно это был щит.

Беатрис двигалась по залу.

Неторопливо.

Совершенно без усилий.

Люди расступались перед ней, как вода перед лезвием. Она улыбалась. Говорила. Кивала. Иногда касалась чьей-то руки — ровно настолько, чтобы это считалось милостью, но не теплом. И везде, где она проходила, разговоры становились тише, лица — осторожнее, а спины — прямее.

Идеальная императрица.

Идеальная маска.

Я смотрела на неё и пыталась совместить две картинки.

Вот она — женщина в изумрудном платье, чья улыбка способна остановить сплетню.

И вот она — та, кто в будущем откроет разломы.

Сколько нужно боли, чтобы стать такой?

И сколько нужно ненависти, чтобы боль перестала быть оправданием?

— Не смотри так долго, — сказал Терренс тихо.

Я вздрогнула.

— Как?

— Как будто знаешь о ней что-то, чего не должна.

Кровь стала холоднее.

Медленно.

— Я просто она пугает.

— Это разумная реакция.

— Тебя тоже?

— Меня пугают люди, которые слишком хорошо играют свои роли.

Я посмотрела на него.

— И много таких?

— Здесь? Все.

— А ты?

— Особенно я.

Он сказал это спокойно.

Без горечи.

И от этого стало почему-то хуже.

Я хотела ответить. Что-нибудь умное. Или тёплое. Или хотя бы не совсем глупое.

Но не успела.

Потому что Беатрис остановилась у противоположной стороны зала и повернулась к зеркальной стене. Огромные зеркала отражали свет, людей, свечи, танцующие пары.

И её.

На секунду всё было нормально.

А потом я увидела тень.

Тень Беатрис на полированном полу должна была падать вправо — как у всех, от света ближайшей люстры.

Но она лежала влево.

Нет.

Не лежала.

Она медленно, почти незаметно отстала от хозяйки на полшага.

Как живая.

Я перестала дышать.

Беатрис в зеркале улыбалась какому-то придворному.

А её тень на полу повернула голову.

И посмотрела прямо на меня.