Попаданка поневоле

Глава 5. Род Руперт служит Тени

Начать «сейчас» оказалось сложнее, чем звучало.

Во-первых, потому что я всё ещё была в состоянии человека, только что вывалившего на стол чужую реальность, собственную вину, недописанный апокалипсис и тайную тетрадь прежней версии себя.

Во-вторых, потому что Терренс Руперт, как выяснилось, умел принимать невероятное гораздо лучше, чем я умела его рассказывать.

Это раздражало.

Человек, которому только что сообщили: «Здравствуй, ты персонаж из книги, которую я писала в другом мире», — по всем законам жанра должен был как минимум побледнеть, как максимум — начать спорить с устройством мироздания. Терренс же просто сел напротив, открыл тетрадь и выглядел так, будто мы обсуждали налоговый отчёт.

С другой стороны, учитывая его семейную историю, возможно, налоговый отчёт Рупертов был страшнее того, что происходит.

Я сидела, прижимая к себе чашку с травяным отваром, который Злата оставила до своего стратегического исчезновения. Отвар пах сухой мятой, чем-то горьким и лечебной безысходностью.

Кофе в Атэрисе не существовало.

Это всё ещё было одним из самых жестоких элементов местного мироустройства.

Демоны — ладно.

Разломы — неприятно, но жанрово оправданно.

Отсутствие кофе — личное оскорбление.

Терренс перелистнул тетрадь.

— Это всё? — спросил он.

— Из тайных пророческих тетрадей, найденных за последние сутки? Да. Пока.

Он поднял взгляд.

— «Пока»?

— Терренс, я в этом теле третий день. Учитывая темпы, к концу недели я найду фамильную карту ада, личную переписку Тени и инструкцию по сборке апокалипсиса.

— Не шути.

— Я не шучу. Я прогнозирую.

Он посмотрел на меня.

Я сделала глоток отвара.

Горечь немедленно заняла весь рот и начала переговоры о постоянном проживании.

— Боги, это мерзко.

— Полезно.

— Это не взаимоисключающие понятия, но почему-то в этом мире они всегда идут вместе.

Терренс ничего не ответил. Снова опустил взгляд к тетради.

На столе между нами лежали несколько вещей: тайная тетрадь, записка «Если я забуду», письма Морганы и Терренса, которые я притащила как доказательство того, что прежняя Кени не была декорацией, и лист чистой бумаги, на котором Терренс уже начал делать пометки.

Ровным, сухим, безупречным почерком.

— Рисунок фонтана, — сказал он.

— Да.

— Сделан раньше сегодняшнего дня.

— Злата сказала, что не видела эту тетрадь. Но по бумаге, чернилам и общему ощущению «это лежало тут давно и ждало, пока я морально развалюсь» — да, раньше.

— Кени.

— Хорошо. Да. Раньше.

Он коснулся страницы пальцами, не задевая рисунка.

Императорский фонтан был нарисован удивительно точно. Орёл, мраморный венок, край чаши, даже статуя первого императора — всё узнавалось. В воде — две тени. Одна высокая, тонкая. Другая меньше, с распущенными волосами.

Мы с Терренсом молча смотрели на рисунок.

Некоторое время.

Потом я не выдержала.

— Меня особенно радует, что даже в пророческом рисунке я мокрая.

— Тебя там не видно.

— Зато концептуально понятно.

— Это не главное.

— Согласна. Но всё равно больно.

Он перевернул страницу.

«Когда род признает невозможное, дверь откроется не там».

Эта фраза выглядела хуже рисунка.

Рисунок хотя бы изображал уже случившуюся катастрофу. Фраза обещала следующую.

Я уже начинала понимать, что прежняя Кени обладала отвратительным литературным вкусом к клиффхэнгерам. Видимо, это у нас общее.

— Что значит «дверь»? — спросила я.

— В доме Руперт это редко значит просто дверь.

— Конечно. Зачем древнему роду использовать слова в прямом смысле. Это было бы слишком просто и, не дай бог, удобно.

Терренс взял чистый лист и написал:

ДВЕРЬ.

Потом ниже:

Архив. Родовой договор. Переход. Память. Разлом.

Я посмотрела на список.

— Потрясающе. Все варианты ужасные.

— Да.

— Ты мог бы иногда выбирать более оптимистичные версии?

— Оптимистичные версии редко спасают жизнь.

— Зато помогают психике.

— Психика Рупертов не является приоритетом рода.

— Заметно.

Он снова посмотрел на меня. Не строго. Скорее с усталой терпимостью.

Почти семейно.

И вот это было опасно.

Потому что стоило ему хоть немного перестать быть ледяным следователем, как у меня внутри начинало что-то глупо теплеть. А я не была готова теплеть. Я вообще сегодня была рассчитана максимум на лежать лицом в подушку и издавать звуки побеждённого автора.

Но вместо этого сидела за столом с братом, изучала пророческую тетрадь прежней себя и планировала, как пережить архиепископа по фамилии Сумрачный.

Жизнь стала насыщенной.

Я не просила настолько.

— Расскажи мне про Тень, — сказала я. — Не так, как для Церкви. Не официальную версию. Настоящую.

Терренс замолчал.

Сразу стало понятно: я попросила не просто объяснение.

Я попросила семейную тайну.

В доме Руперт семейные тайны, вероятно, не рассказывались. Они выдавались под расписку, запечатывались кровью и хранились в подвале рядом с тем, кто слишком много спрашивал.

— Насколько настоящую? — спросил он наконец.

— Настолько, чтобы я не умерла из-за незнания.

— Это широкий запрос.

— У меня широкие проблемы.

Он откинулся на спинку кресла.

Не расслабленно. Терренс, кажется, в принципе не умел расслабляться. Максимум — менять степень собранности с «сейчас убьёт» на «может убить, если понадобится».

— Что ты помнишь из того, что писала? — спросил он.

Я поморщилась.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

— Мои воспоминания о магии Рупертов состоят из фраз «древняя, опасная и непостижимая», «Тень помнит кровь» и «и тогда». Последняя особенно полезна. Универсальная. Можно применять к любой катастрофе.

— «И тогда»?

— Да. Я явно начала писать важное предложение и не закончила.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Ты создала систему родовой магии на незавершённом предложении?

— В мою защиту: я не знала, что буду жить внутри последствий.

— Это плохая защита.

— Знаю.

Он закрыл глаза.

На секунду.

— Хорошо.

— Это «хорошо» звучит как «я пересматриваю отношение к мирозданию».

— Так и есть.

Я сжалась.

— Прости.

Он открыл глаза.

— Сейчас не время для вины.

— А когда будет?

— Если выживем — выделишь расписание.

Я нервно фыркнула.

Но уже не сквозь слёзы.

Терренс положил ладонь на тетрадь. Не на рисунок. Рядом.

— Тень, — сказал он, — не стихия.

Я замерла.

Вот оно.

— То есть?

— Огонь можно вызвать. Воду — направить. Ветер — связать. Камень — поднять. Это силы, которые маг берёт, преобразует, подчиняет формуле или воле. Тень не такая.

— А какая?

— Древняя.

Я посмотрела на него.

— Если ты сейчас скажешь «опасная и непостижимая», я брошусь в окно.

— Мы на втором этаже.

— Из принципа получу травму средней тяжести.

Угол его рта едва дрогнул.

— Тень — договор.

Я перестала думать об окне.

— Договор?

— Да.

Он говорил медленно. Не потому, что не знал, как объяснить, а потому что каждое слово приходилось выбирать осторожно, как шаги по тонкому льду.

— Очень старый. Старше Империи. Старше династии Конрадов. Возможно, старше нынешних границ мира. Первые Руперты не получили Тень как дар и не подчинили её как силу. Они заключили договор с тем, что живёт между светом и отсутствием света.

— Звучит безопасно.

— Нет.

— Это сарказм.

— В обмен на служение род получил право обращаться к Тени, входить туда, куда не входят другие, хранить то, что нельзя оставлять на свету, и закрывать то, что не должно быть открыто.

Я медленно опустила чашку на стол.

— Закрывать?

Терренс посмотрел на меня.

— Двери.

Воздух в комнате стал плотнее.

Снова это слово.

Дверь.

Дверь откроется не там.

— Какие двери? — спросила я.

— Разные.

— Терренс.

— Между залами. Между местами. Между слоями Архива. Иногда — между состояниями.

— Это ужасно расплывчато.

— Это родовая магия.

— Она вся такая?

— Более или менее.

— Отлично. Значит, моя авторская безответственность прекрасно совпала с вашей семейной традицией туманных формулировок.

— Не обольщайся. Наши туманные формулировки обычно имеют последствия.

— Мои теперь тоже.

Мы помолчали.

Я смотрела на слово ДВЕРЬ, написанное его рукой.

— Значит, Теневой Архив — это не просто башня с книгами.

Терренс посмотрел на меня так, будто я сказала «вода мокрая».

— Нет.

— Я писала его как хранилище родовой памяти.

— Это верно.

— Но не полностью.

— Совсем не полностью.

Я тихо застонала и уткнулась лбом в ладонь.

— Конечно. Разумеется. Почему бы башне не быть ещё и межпространственным тёмным сейфом с дверями между состояниями? Это же очевидное архитектурное решение.

— Не между пространствами.

Я подняла голову.

— Что?

— Не совсем. Пространство — область Хормита Блаженного и подобных ему магов. Руперты работают не с пространством. Мы работаем с тем, что пространство отбрасывает.

— С тенью.

— Да.

— Это должно было прозвучать понятнее?

— Нет.

— Тогда отлично получилось.

Он взял другой лист.

Нарисовал линию.

Потом рядом — вторую.

Между ними заштриховал тонкую полоску.

— Мир, — сказал он, указывая на одну линию. — То, что за пределом, — другая. Демоны, разломы, места, куда лучше не смотреть слишком долго. Между ними есть прослойки. Память. Отражения. Отпечатки. Следы того, что было, могло быть или не должно было случиться.

Я смотрела на заштрихованную полоску.

— Тень.

— Иногда.

— Иногда?

— Тень — не место. Не вещество. Не существо в человеческом смысле. Это договорённость между светом и отсутствием света.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Да.

— И не испытываешь потребности извиниться?

— Нет.

Я провела рукой по лицу.

— Ладно. Дальше.

— Руперты служат Тени. Не владеют ею.

— Это я видела в тетради. «Род Руперт служит Тени, но не принадлежит ей».

Терренс кивнул.

— Хорошая формулировка.

— Спасибо. Не моя.

— Возможно, твоя.

Я замерла.

Он не стал развивать мысль.

Пока.

И это «пока» повисло между нами почти осязаемо.

— Что значит «служит»? — спросила я.

— Значит, у нас есть обязанности. Архив должен быть цел. Договор — непрерывен. Опасные знания — заперты. Некоторые двери — закрыты. Некоторые имена — не произнесены.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Имена?

— Да.

— Например?

Терренс посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты сказала, что знаешь одно.

Я сглотнула.

— Знаю.

— Не произноси.

Голос был таким, что я послушалась бы даже без знания канона.

— Сейчас?

— Никогда без необходимости.

— А необходимость кто определяет?

— Тот, кто готов умереть от последствий.

Я замолчала.

Отличный критерий.

Всё в стиле: «Если не уверены — не умирайте».

— Ладно, — сказала я тише. — Тогда про наследников.

Терренс снова взял перо.

— Наследник Рупертов — не просто следующий герцог.

— Я уже поняла. У вас вообще ничего не просто.

— Наследник — сосуд договора.

Я посмотрела на него.

— Сосуд.

— Да.

— Прекрасное слово. Очень обнадёживающее. Обычно после него люди либо трескаются, либо в них кто-то селится.

— В нашем случае — первое случается чаще.

— Терренс.

— Это была не шутка.

— Вот именно.

Он сделал пометку.

Наследник = носитель договора.

— Тень признаёт носителя не по титулу. По крови, воле и совместимости. Титул можно передать. Договор — нет. Он либо принимает, либо нет.

— А если нет?

— Род слабнет. Архив закрывается. Защитные печати начинают разрушаться. Тень забирает своё.

— Что значит «забирает своё»?

— Лучше тебе пока не знать.

— Я ненавижу эту фразу.

— Она часто спасает жизнь.

— Нет, она часто откладывает панику.

— Это тоже бывает полезно.

Я сжала пальцы вокруг чашки.

Отвар уже почти остыл. На вкус это никак не повлияло. Он был мерзким в любой температурной категории.

— Терренс, если наследник — сосуд договора, а Тень признала нас обоих

— Значит, договор разделился.

— Это плохо?

Он молчал.

Вот это было ответом.

— Насколько плохо?

— Два наследника возможны.

— Статуя сказала «закон нарушен».

— Потому что это не нормальное состояние рода.

— Но возможно.

— В исключительных обстоятельствах.

— Катастрофических? — уточнила я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Прекрасно.

Я медленно поставила чашку окончательно.

— То есть родовая магия такая: «О, впереди катастрофа, давайте добавим ещё одного наследника, чтобы всем было тревожнее».

— Тень не заботится о нашем спокойствии.

— Я начинаю это подозревать.

— Два носителя появляются, когда один не может удержать весь договор.

Фраза ударила тише, чем должна была.

И, наверное, поэтому сильнее.

Я посмотрела на него.

— Ты не мог удержать?

— Возможно.

— Из-за чего?

— Из-за того, что грядёт. Из-за разломов. Из-за Архива. Из-за имени, которое ты не произносишь. Или из-за тебя.

— Из-за меня?

— Если ты часть договора.

Я хотела возразить.

Автоматически.

Сказать, что я не часть договора. Что я вообще здесь случайно. Что меня в каноне не было. Что я попала в чужую жизнь, в чужой дом, в чужую магию и пока только порчу мебель реальности своим присутствием.

Но слова не вышли.

Потому что на столе лежала тетрадь.

И в ней чужим почерком было написано:

«Два голоса — не раскол, если корень один».

Я медленно взяла эту страницу и повернула к Терренсу.

— Вот.

Он прочитал.

И впервые за весь разговор его лицо заметно изменилось.

Пальцы на пере сжались.

— Где это было?

— В тетради по каллиграфии. Злата сказала, возможно, наставник диктовал.

— Это не учебная фраза.

— Я тоже так подумала.

— Это формула договора.

У меня во рту пересохло.

— Что?

Он взял лист ближе.

— «Два голоса — не раскол, если корень один». Так говорят, когда родовой договор признаёт дополнительный голос без разрушения основной линии. Это очень старая формула. Я видел её один раз. В закрытом своде Архива.

— Ты видел её один раз, — повторила я. — А я писала её в каллиграфической тетради.

— Похоже на то.

— В детстве.

— Да.

— Прекрасно. Маленькая Кени занималась запрещённой родовой метафизикой вместо нормального чистописания.

— Это многое объясняет.

— Нет, Терренс, это ничего не объясняет. Это делает всё хуже, но с красивым почерком.

Он снова взял тайную тетрадь.

Перелистнул.

Страница за страницей.

Символы.

Двери.

Тени.

Башня.

Круги, похожие на разломы.

Какие-то ломаные знаки, от которых у меня начинала болеть голова, хотя я не знала почему.

— Она не просто видела, — сказал Терренс.

Очень тихо.

— Что?

— Прежняя Кени. Она не просто видела будущее или отголоски. Она работала с этим.

— В шестнадцать лет?

— Раньше.

— В двенадцать?

— Возможно, раньше.

Я откинулась на спинку кресла.

— Отлично. Значит, ребёнок, которого все считали странным и болезненным, втайне исследовал древний договор Тени и рисовал будущие катастрофы. Это совершенно нормальная семейная биография.

— Для Рупертов — почти нормальная.

— Терренс.

— Я сказал «почти».

Я закрыла глаза.

В голове шевелилось слишком много мыслей.

Прежняя Кени была не пустой оболочкой. Не просто «тело до меня». Не отсутствие. Не недописанный персонаж, которого мир создал для удобства моего попадания.

Она была.

И не просто была.

Она что-то знала.

Что-то делала.

Готовилась?

К чему?

К моему появлению?

К собственному исчезновению?

К тому, чтобы не исчезнуть совсем?

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Не забудь снова.

Я открыла глаза.

— Терренс.

— Да?

— Если Тень признала нас обоих, потому что корень один что это значит для меня?

Он не ответил сразу.

Снова это раздражающее, страшное, честное молчание.

— Что ты не просто чужая душа в теле Кени, — сказал он наконец.

Я почувствовала, как внутри всё остановилось.

— Но я же рассказала тебе

— Я слышал.

— Я из другого мира.

— Да.

— Я прожила там двадцать девять лет.

— Да.

— Я написала этот мир.

— Возможно.

— Возможно?

— Кени, я сейчас готов допустить многое. Но прошу понять: утверждение «моя сестра написала реальность» всё ещё требует проверки.

— Справедливо.

— Однако родовая магия не признала бы полностью чужую душу носителем договора.

Я уставилась на него.

— Почему?

— Потому что договор завязан на кровь и корень. Он может ошибаться в форме. Не в корне.

Сердце болезненно стукнуло.

— То есть

— То есть либо Тень сошла с ума, что маловероятно, но после фонтана я не исключаю ничего, либо ты связана с Кени глубже, чем думаешь.

Я не могла говорить.

Слишком страшно было надеяться.

Страшнее, чем бояться.

Бояться я уже привыкла.

Надежда была новой, неловкой, опасной вещью, которую хотелось потрогать и одновременно спрятать подальше, чтобы никто не отнял.

— Но она исчезла, — прошептала я.

— Мы этого не знаем.

— Терренс

— Мы знаем, что ты проснулась с её телом, её кровью, её магией и её признанием Тени. Мы знаем, что она заранее писала о забывании. Мы знаем, что за месяц до твоего появления стала меняться. Мы знаем, что Тень назвала вас не расколом, если верить этой фразе. Этого недостаточно для вывода.

— Ты говоришь как следователь.

— Я и есть следователь.

— Не утешает.

— Зато не врёт.

Я сжала платок. Его платок. Тот самый, который всё ещё был у меня и уже, скорее всего, официально погиб как предмет благородного гардероба.

— Если она не исчезла, — сказала я, — тогда где она?

Терренс посмотрел на тетрадь.

— Возможно, здесь.

Я тоже посмотрела.

— В тетради?

— В следах. В памяти. В Тени. В тебе.

Я проглотила образовавшийся ком в горле.

— Я не чувствую её.

— Ты уверена?

Я хотела сказать «да».

Но вспомнила сон.

Девочку за водой.

Не забудь снова.

Вспомнила, как тело знало реверанс лучше, чем я. Как пальцы иногда сами выбирали правильный жест. Как имя «Кени» отзывалось странно — не как чужое, но и не совсем как моё. Как Тень от кареты услышала меня не как пришлую самозванку, а как законный голос.

— Нет, — сказала я честно. — Не уверена.

Терренс кивнул.

— Тогда пока считаем, что прежняя Кени не мертва.

Я закрыла глаза.

Слёзы снова подступили.

Но на этот раз я удержала их.

— Ты не должен говорить это только чтобы мне стало легче.

— Я не говорю вещи только для этого.

— Знаю. В тебе погиб великий утешитель.

— Он не родился.

Я хрипло рассмеялась.

И это было таким облегчением, что я едва снова не расплакалась.

Терренс аккуратно сложил найденные листы в одну стопку.

— Нам нужно проверить связь с Архивом.

— Сейчас?

— Нет.

— Слава всем богам.

— Сегодня ночью.

— Что?

— Днём нас увидят слуги, гости, церковные наблюдатели. Ночью легче пройти к закрытому крылу.

Я посмотрела на него.

— Подожди. Ты предлагаешь мне, человеку, которого послезавтра будет проверять архиепископ, ночью тайно идти в Теневой Архив к двери, которая, возможно, открывается «не там»?

— Да.

— Это звучит как начало плохой главы.

— Вероятно так и есть.

— Терренс.

— Нам нужны ответы до приезда Валериуса.

— А если дверь откроется?

— Узнаем, куда.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

Я смотрела на него несколько секунд.

Потом медленно сказала:

— В тебе есть пугающее сходство с людьми, которые в фильмах ужасов первыми говорят: «Давайте спустимся в подвал».

— Я не знаю, что такое фильм.

— Повезло. Ты бы там умер от собственной уверенности.

— Сомневаюсь.

— Все так говорят перед подвалом.

Он поднял бровь.

— Ты пойдёшь?

Я хотела сказать «нет».

Очень хотела.

Моё тело, моя психика и мой здравый смысл образовали временную коалицию и единогласно проголосовали за вариант «лечь, укрыться одеялом и притвориться декоративной подушкой до приезда архиепископа».

Но на столе лежала тетрадь.

И рисунок фонтана.

И фраза про дверь.

И где-то в глубине сна стояла девочка с моими глазами и просила не забывать снова.

— Пойду, — сказала я.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. Ужасно. Но пойду.

— Это почти одно и то же.

— В доме Руперт?

— Да.

Я выдохнула.

Потом вспомнила важное.

— А Моргана?

— Ей пока не скажем.

Я моргнула.

— Ты предлагаешь скрыть ночную прогулку в Теневой Архив от Морганы Руперт?

— Да.

— Ты точно хочешь жить?

— Это временная мера.

— От Морганы не бывает временных мер. Бывают меры, после которых тебя временно ищут.

— Я беру ответственность на себя.

Я посмотрела на него внимательнее.

Он говорил спокойно.

Но я вдруг поняла: это не просто так.

Он не скрывал от Морганы из подросткового упрямства. Не пытался играть в самостоятельность. Не недооценивал её.

Он защищал меня.

От вопросов, на которые я не готова отвечать.

От материнского взгляда, который разберёт всё на части быстрее, чем я успею подобрать приличную ложь.

От дома.

От Церкви.

От всех.

На время.

Ровно настолько, насколько мог.

И это было гораздо больше, чем я ожидала.

— Терренс, — сказала я тихо.

— Что?

— Спасибо.

Он замер.

Всего на мгновение.

Потом сухо сказал:

— Не благодари заранее. Ночная вылазка может закончиться плохо.

— Это тоже у вас семейная форма принятия благодарности?

— Да.

— Ужасная семья.

— Ты уже в ней.

— Я заметила.

Он собрал тетрадь, письма и записку.

Записку задержал в руках.

Прочитал ещё раз.

«Если я забуду, это не значит, что этого не было».

Потом аккуратно положил её поверх тетради.

— Это останется у меня до ночи.

Я открыла рот.

Хотела возразить.

Хотела сказать, что это моё. Её. Наше. Что мне нужно держать это рядом, потому что иначе вдруг всё снова станет не настоящим.

Но Терренс посмотрел на меня — не холодно, не жёстко.

— У меня надёжнее.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он поднялся.

— Отдохни.

— Это приказ?

— Совет.

— В твоём исполнении разница неочевидна.

— Тогда приказ.

— Вот так звучит честнее.

Он направился к двери.

Потом остановился.

— Кени.

— Да?

— То, что ты сказала про книгу.

Я напряглась.

— Да?

Он помолчал.

— Если я действительно был написан одиночкой, это многое объясняет.

Я не сразу поняла.

А когда поняла — у меня болезненно сжалось сердце.

— Терренс

— Но теперь это неточно.

Он повернулся.

Лицо спокойное.

Глаза серые.

Усталые.

— Теперь у меня есть сестра.

И вышел.

Просто так.

Оставив меня сидеть посреди гостиной с остывшим мерзким отваром, пустыми руками и ощущением, что кто-то очень осторожно, почти неумело, положил рядом со мной крошечный кусочек тепла.