Попаданка поневоле

Тоже моя фраза.

Боже, как много пафоса я писала.

И как неприятно, когда пафос оказывается правдой.

— Ты видела тень, — сказал Терренс.

Это не было вопросом, скорее фактом.

Я медленно повернула голову от окна.

— Какую именно? Сегодня у меня богатая коллекция теней.

— Кени.

— Да, видела.

— Что именно?

Я закусила губу.

— Тень Беатрис двигалась неправильно.

Он молчал.

— И посмотрела на меня, — добавила я. — То есть не глазами. У неё не было глаз. Но она посмотрела. Я знаю, как это звучит.

— Это звучит хуже, если учитывать, что ты говоришь правду.

Я моргнула.

— Ты мне веришь?

— Я видел твоё лицо.

— Моё лицо — сомнительный источник.

— Обычно да. В этот раз — нет.

Он откинулся на спинку сиденья. Тени от проезжающих фонарей скользили по его лицу, делая его то почти живым, то почти мраморным.

— Императрица носит артефакт, — сказал он.

Я похолодела.

— Ты заметил?

— Я не слеп.

— Это не обычный артефакт.

— Ты знаешь, что это?

Он спросил слишком быстро.

И я слишком быстро напряглась.

Мы оба это заметили.

Карета мягко катилась по мостовой. За стенками звучали далёкие голоса, стук копыт, скрип колёс. Нормальные городские звуки. Очень неуместные, когда внутри кареты мир снова начинал трескаться.

— Я не уверена, — сказала я.

Терренс смотрел на меня долго, изучающе.

— Завтра утром, — произнёс он наконец, — мы поговорим.

— Мы уже говорим.

— Нет. Сейчас ты уворачиваешься. Завтра я не позволю.

— Это звучит угрожающе.

— Это предупреждение.

— В нашей семье есть разница?

— Иногда есть.

Я вздохнула.

— Прекрасно.

— И ещё.

— Сегодня богатый день на «и ещё».

— Церковь ответила быстрее, чем ожидалось.

Вот тут все мои жалобы на корсет, туфли, приём и императорские тени немедленно выстроились в очередь и молча уступили место главной панике.

— Насколько быстрее?

— Архиепископ Валериус Сумрачный прибудет через два дня.

Я несколько секунд молчала.

Потом сказала:

— Сумрачный?

— Да.

— Это фамилия или предупреждение?

— И то, и другое.

Я прикрыла глаза.

Валериус Сумрачный.

Я уже знала это имя.

Не так хорошо, как Терренса или Весту. Валериус в нашем черновике появлялся позже — как архиепископ из Умбрахейма, бывший охотник на монстров, человек, которого боялись даже те, кто ничего не нарушал, просто на всякий случай. Я помнила шрамы. Седые волосы. Серые глаза. Тихий голос. То, что он не повышает тон, потому что ему этого не нужно.

И то, что он умел отличать ложь от страха.

Очень плохое сочетание для человека в моём положении.

— Насколько он опасен? — спросила я.

— Для врагов? Очень.

— Для меня?

Терренс не сразу ответил.

Мне это не понравилось.

— Терренс.

— Если тебе нечего скрывать — он может стать союзником.

Я рассмеялась. Коротко. Нервно. Без веселья.

— Это был плохой ответ.

— Да.

— А если есть что скрывать?

— Тогда он это, точно заметит.

Карета остановилась у ворот резиденции.

Разговор тоже остановился.

Но не закончился.

Он просто перешёл в состояние ожидания, как нож, оставленный на столе лезвием вверх.

* * *

Ночь прошла плохо.

Хотя «прошла» — громко сказано. Ночь не прошла. Она протащилась по мне, как мокрое платье по мраморной плитке.

Я лежала на кровати в чужой роскошной спальне и смотрела в балдахин.

Снова балдахин.

В этом мире балдахины, кажется, были основным способом сообщить человеку: «Да, у тебя проблемы, но зато с хорошей отделкой».

Записка лежала под подушкой.

Тетрадь — под матрасом.

Я переложила её туда снова после возвращения, потому что гениальность очевидных тайников продолжала казаться мне лучшим из плохих решений. А ещё потому, что если бы я начала искать место надёжнее, то обнаружила бы ещё десять тайных отделений, три пророческие записки и, возможно, скелет предыдущего наставника, который пах варёной репой.

Так что матрас.

Просто, глупо, почти честно.

Спать я не могла.

Закрывала глаза — видела тень Беатрис.

Открывала — видела балдахин.

Из двух зол балдахин был менее демоническим, но более навязчивым.

Где-то после полуночи я всё-таки провалилась в сон.

И мне снился фонтан.

Только в воде отражались не я и Терренс.

А девочка с моим лицом.

Она стояла по другую сторону поверхности, словно вода была зеркалом, а зеркало — дверью. Глаза у неё были мои. И не мои. Левый синий. Правый наполовину синий, наполовину карий. Но взгляд — пустой. Тихий. Усталый.

Она подняла руку и коснулась воды изнутри.

Я хотела спросить, кто она.

Хотела сказать, что мне жаль.

Хотела сказать, что я не знала.

Но она только прошептала:

— Не забудь снова.

И вода стала чёрной.

Я резско проснулась, с сухим горлом и ощущением, что кто-то положил мне на грудь камень.

Комната была тёмной.

Я села, схватилась за подушку и долго просто дышала.

Плохо. Неровно.

Но сама.

Злата утром сказала, что я выгляжу «немного утомлённой».

В переводе с языка хороших служанок это, вероятно, означало: «Миледи, у вас лицо как будто, вас всю ночь преследовали умершие сюжетные линии».

Я не стала уточнять.

После завтрака — точнее, после того, как я героически пережила церемонию употребления пищи, не нарушив больше трёх правил этикета за раз, — пришёл Терренс.

Без предупреждения.

Вошёл в гостиную моих покоев так, будто дверь существовала исключительно как рекомендация.

На нём был чёрный камзол без единой складки. Волосы убраны назад. Лицо спокойное. Глаза такие, что я сразу поняла: разговор будет не из тех, где можно выжить с помощью шуток.

Жаль.

Шутки были моим основным защитным механизмом. Вторым шёл сарказм. Третьим — желание спрятаться под одеяло.

— Злата, — сказал Терренс.

Злата, уже наученная жизнью в доме Руперт и лично мной за последние сутки, исчезла без вопросов.

Я проводила её взглядом.

Предательница.

Хотя нет. Умная женщина.

Терренс подождал, пока дверь закроется.

Потом сказал:

— Садись.

— Доброе утро и тебе.

— Садись, Кени.

Я села.

Он остался стоять.

Это было нечестно. Люди, которые стоят во время тяжёлых разговоров, получают преимущество по высоте, осанке и психологическому давлению. Надо будет когда-нибудь написать об этом трактат. Если выживу.

— Архиепископ прибудет послезавтра, — сказал Терренс.

— Ты уже говорил.

— Он не дознаватель низкого ранга. Не придворный священник. Не человек, которого можно отвлечь красивой формулировкой или родовым титулом.

— Отлично. Я как раз переживала, что ситуация недостаточно плохая.

— Он бывший охотник на монстров.

Я замолчала.

— Валериус Сумрачный, — продолжил Терренс, — закрыл больше разломов, чем большинство живых рыцарей видели на картах. Он знает одержимость, демонический след, подмену души, проклятия, теневую порчу и около двухсот способов понять, что человек лжёт.

— Двести? — спросила я слабо.

— Я не считал.

— Очень утешительно.

— Если есть хоть что-то, что касается твоей магии, твоей памяти, твоего приступа, Тени, тетради или того, как ты смотришь на императрицу, — он сделал шаг ближе, — он заметит.

Я сжала пальцы на ткани платья.

Сердце билось непозволительно быстро.

— Терренс

— Нет. Сначала дослушай.

Я закрыла рот.

Он говорил спокойно.

Не повышал голос.

Не давил громкостью.

Но каждое слово ложилось на стол между нами как холодный металлический предмет.

— Если есть то, что может убить тебя, дом Руперт или всех нас, я должен знать это раньше него.

Пауза.

— Не Моргана. Не Церковь. Не архиепископ. Я.

Я смотрела на него.

И вдруг поняла, что больше не могу.

Не потому, что он слишком давил.

А потому, что он был прав.

Вот что особенно неприятно в Терренсе Руперте: он мог быть холодным, язвительным, подозрительным, эмоционально скупым до преступления против семейной теплоты — и всё равно прав.

Я устала.

За эти дни я устала так, как не уставала даже в прошлой жизни после дедлайнов, бессонных ночей и попыток убедить себя, что кофе — это полноценная группа продуктов.

Тогда я хотя бы знала, кто я.

Плохой автор. Уставшая женщина. Человек с ноутбуком, музыкой, лишним весом и черновиками.

А теперь?

Теперь я была Кени Линкс Руперт.

Дочерью Морганы.

Сестрой Терренса.

Наследницей Тени.

Девушкой, которая не существовала в моей книге, но оставила после себя письма, портреты, тетради и записку, от которой хотелось выть.

Я открыла рот.

Закрыла.

Попыталась пошутить.

Не получилось.

Это было самое страшное.

Когда даже сарказм не приходит на помощь, значит, ситуация уже перешла в разряд бедствий государственного масштаба.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала я.

Голос вышел тихим.

Не моим.

Терренс чуть изменился в лице.

Совсем немного.

— С правды.

Я засмеялась.

Коротко. Сломанно.

— Отличная идея. Правда у нас сегодня такая, что её лучше подавать маленькими порциями, с врачом рядом и завещанием в соседней комнате.

— Кени.

И вот почему-то от того, как он сказал моё имя, всё треснуло.

Внутри что-то перестало держаться.

Я закрыла лицо руками.

И заплакала.

Сначала беззвучно. Тупо, упрямо, пытаясь удержать хоть какие-то остатки достоинства, потому что, видимо, даже в истерике часть меня всё ещё хотела соответствовать дому Руперт.

Потом хуже.

Дыхание сорвалось. Плечи затряслись. Слёзы пошли так внезапно и обильно, будто всё тело только и ждало официального разрешения на катастрофу.

Терренс замер.

Вот прямо замер.

Человек, который умел реагировать на политические угрозы, родовые аномалии, церковные проверки и фонтаны, оказался абсолютно не готов к плачущей сестре.

И знаете что?

Это было почти смешно.

Почти.

Если бы я не рыдала.

— Кени, — сказал он.

В голосе впервые за всё время появилась неуверенность.

Настоящая.

Живая.

Я убрала руки от лица, попыталась вдохнуть, не смогла, всхлипнула и выдала первое, что рвалось наружу:

— Я не отсюда.

Терренс не двинулся.

— Объясни.

— Я не из Атэриса. То есть нет, я теперь из Атэриса, наверное, потому что это тело, и кровь, и Тень, и всё это безумие, но я выросла в другом мире. В мире без магии. Без герцогов. Без родовых карет, которые слушают лишние фразы и въезжают в фонтаны из-за грамматического недоразумения.

Он молчал.

Я говорила быстрее.

Потому что если остановлюсь, то, возможно, уже не смогу продолжить.

— Я была старше. Мне было двадцать девять. Меня звали ну, тоже Кени. Кени Линкс — это был мой псевдоним. Я писала. Музыку. Истории. И одну историю эту историю. Атэрис. Империю. Тебя. Моргану. Весту. Беатрис. Кассиана. Александра. Эккардов. Рупертов. Теневой Архив. Разломы. Короля демонов. Всё.

С каждым словом лицо Терренса становилось всё неподвижнее.

Это было плохо.

Очень плохо.

Чем спокойнее выглядел Терренс, тем больше вероятность, что внутри него что-то быстро, холодно и смертельно пересчитывает реальность.

— Мы с соавтором придумали этот мир, — продолжила я. — Не весь, как оказалось. Потому что вас тут гораздо больше, чем я писала. И деталей больше. И людей. И — Я всхлипнула. — И это не должно было быть настоящим.

Терренс наконец сел.

Медленно.

Напротив меня.

— Ты утверждаешь, что написала наш мир.

— Да.

— Как книгу.

— Да.

— И в этой книге меня не было?

— Ты был.

— Моргана?

— Была.

— Императрица?

— Была.

— Эккард?

— Были. Главная героиня от туда, наверное. Или одна из.

— А ты?

Вот тут я сломалась.

Потому что он задал главный вопрос.

Тихо.

Ровно.

Без обвинения.

Но главный.

Я прижала ладони к лицу.

— Меня не было.

Тишина.

— Кени Линкс Руперт не было, — сказала я сквозь пальцы. — У тебя не было сестры. Ты был единственным наследником. Единственным, Терренс. Я это сама написала. Три раза. В разных главах. С уточнениями. Потому что это было важно для твоей линии, для магии, для одиночества, для твоего характера, для

Я не смогла договорить.

Слова захлебнулись.

Терренс продолжал смотреть на меня.

Я видела это сквозь слёзы.

— А потом я проснулась здесь. В её теле. В этом теле. В комнате. С Мартой. С вещами. С письмами. С портретами. С тетрадями. С запиской. С жизнью, которую я не писала.

Голос сорвался.

— И теперь я не понимаю, что я такое.

Терренс молчал.

Я ненавидела это молчание.

И нуждалась в нём одновременно.

Потому что если бы он перебил, я бы не выдержала.

— Сначала я думала, что мир просто добавил меня. Как ошибку. Как вставку. Как персонажа, которого не было. Но потом я нашла её вещи. Письма Морганы. Твои письма. Портреты. Тетрадь. Рисунок фонтана. Записку. Она была, Терренс. Она была живая. У неё были привычки, странности, мысли. Она просила книги. Вызывала безголовых воронов. Писала на полях. Рисовала то, что должно было случиться.

Я подняла на него глаза.

Слёзы мешали видеть, но я всё равно смотрела.

— А потом появилась я.

Он не шевелился.

Я сказала почти шёпотом:

— Я убила твою сестру, Терренс.

Слова повисли между нами.

Тяжёлые.

Неправильные.

Невыносимые.

— Я просто проснулась — и её больше нет.

После этого я уже не могла говорить.

Плакала.

Тихо, отчаянно, по-настоящему некрасиво.

В прошлой жизни я ненавидела плакать при людях. Это всегда казалось слабостью, выставленной на витрину без разрешения. А теперь передо мной сидел Терренс Руперт — человек, которому я, возможно, только что призналась в невозможном преступлении, — и я не могла остановиться.

Он долго ничего не делал.

Действительно долго.

Настолько долго, что я успела подумать: всё. Сейчас он встанет. Позовёт Моргану. Позовёт Церковь. Скажет, что в его сестре чужая сущность. Что дом Руперт должен быть защищён от меня.

И, возможно, будет прав.

Потом Терренс медленно протянул руку.

Я вздрогнула.

Он на полпути остановился.

Потом всё-таки взял со стола платок и молча протянул мне.

Я посмотрела на платок.

На него.

И почему-то от этого маленького жеста стало ещё хуже.

— Спасибо, — прошептала я.

Взяла платок. Уткнулась в него носом с полным отсутствием аристократического достоинства.

Терренс, к его чести, не прокомментировал.

Хотя, учитывая наш уровень общения, это можно было назвать проявлением любви.

Он сидел напротив. Руки сложены. Спина прямая. Лицо спокойное.

Но глаза

Глаза были не такими холодными.

Не тёплыми.

Нет.

Не будем преувеличивать. Терренс Руперт не превращался в доброго старшего брата по щелчку сюжета. Это был не тот жанр и не та семья.

Но что-то в нём дрогнуло.

— Я понял, что ты не она, — сказал он наконец.

Я замерла.

Платок остался прижатым к лицу.

— Что?

— В тот день. Когда вошёл в твои покои.

Я медленно опустила платок.

— Ты понял?

— Да.

Голос ровный, но не сухой.

— Как?

Он посмотрел в сторону окна.

Солнечный свет лежал на полу тонкими полосами. За стеклом шевелились ветви тёмных деревьев в саду. Всё выглядело слишком спокойно для разговора, в котором только что признались в переписывании реальности.

— По взгляду, — сказал Терренс.

— По взгляду?

— У Кени не было такого взгляда.

Я не дышала.

— Какого?

Он долго молчал.

Не потому, что не знал ответа. Потому что выбирал слова. Очень осторожно. И это было страшнее любой жестокости.

— Живого.

Я почувствовала, как что-то внутри болезненно сжалось.

— Терренс

— Ты хочешь знать правду?

Я кивнула.

Не уверена, что действительно хотела.

Но отступать было поздно.

Он сцепил пальцы.

— Кени с рождения была странной даже по меркам Рупертов.

— Это звучит впечатляюще.

— Это не комплимент.

— Поняла.

— Она почти не плакала младенцем. Не смеялась. Не тянулась к людям. Не пугалась того, чего боятся дети. Не радовалась тому, чему радуются дети. Врачи говорили о слабости здоровья. Наставники — об одарённости. Слуги — о дурном глазе, когда думали, что их никто не слышит.

Он говорил спокойно.

Но каждое слово резало.

— Она была холодной. Отстранённой. Очень умной, когда хотела. Пугающе наблюдательной. Но в ней будто не хватало — Он замолчал.

— Чего?

— Тепла.

Я сжала платок.

— Ты её любил?

Вопрос вырвался сам.

Глупый и жестокий, но такой нужный.

Терренс посмотрел на меня.

— Я не знал как.

Это было хуже, чем «нет».

И честнее.

— Она была моей сестрой по крови, — продолжил он. — Фактом. Обязанностью. Уязвимостью дома. Иногда проблемой. Иногда загадкой. Но не человеком, которого можно было понять.

Я молчала.

Слёзы снова набрались в глазах, но уже другие.

Не паника.

Горе.

Странное, чужое, но настоящее.

По девочке, которой я не знала.

По девочке, которой, возможно, была я.

— Она ни к кому не привязывалась, — сказал Терренс. — Ни к Марте. Ни к Злате. Ни к матери. Ни ко мне. Не просила ласки. Не искала защиты. Если болела, терпела молча. Если боялась — никто этого не видел. Если радовалась — тоже.

— Жила на малом огне, — прошептала я.

Терренс посмотрел на меня.

— Да.

Пауза.

— Именно так.

Я закрыла глаза.

Малый огонь.

Не погасший, но недостаточный, чтобы согреть.

— А за последний месяц, — продолжил он, — всё изменилось.

Я открыла глаза.

— Как?

— Сначала мелочи. Она стала отвечать иначе. Не как раньше. Раньше её ответы были точными, но пустыми. Как правильно заполненный документ. А потом в них появилось раздражение. Ирония. Иногда злость.

— Злость?

— Да.

— Это хорошо?

— Для неё — было признаком жизни.

Я всхлипнула, но уже тише.

— Она начала говорить странные вещи, — сказал Терренс. — Про людей, которых не знала. Про события, которых не было. Про Весту Эккард.

Я напряглась.

— Что именно?

— «Рыжая девочка горит и всё равно встаёт».

— Злата это говорила.

— Ещё она сказала, что «императрица носит ночь на цепочке». Тогда мы решили, что это очередной приступ.

Мне стало холодно.

Слеза Демона.

Авантарис.

Ночь на цепочке.

— Что ещё?

— Она рисовала. Прятала тетради. Один раз исчезла на три часа и нашлась в Теневом Архиве у закрытой двери, к которой у неё не должно было быть доступа. На вопрос, как она туда попала, сказала: «Дверь ошиблась временем».

Я медленно опустила платок на колени.

— Боже.

— Какого именно? — автоматически спросил Терренс.

Я посмотрела на него.

Он на меня.

И в другой ситуации я бы рассмеялась.

Но сейчас только выдохнула.

— Она знала, — сказала я. — Или чувствовала.

— Возможно.

— Почему ты ничего не сказал раньше?

— Кому?

Я замолчала.

— Матери?

Он поднял бровь.

— Мать знала достаточно, чтобы усилить охрану и убрать лишних наставников. Церкви? Чтобы они забрали её на проверку? Врачам? Чтобы они снова прописали покой, прогулки и отвары? Мне не хватало фактов.

— А теперь хватает?

— Нет.

— Тогда почему ты слушаешь меня?

Он посмотрел прямо.

— Потому что ты плачешь о ней.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Если бы ты была чужой сущностью, занявшей тело моей сестры, ты бы боялась разоблачения. Возможно, врала бы. Возможно, пыталась бы убедить меня, что ничего не произошло. Но ты сидишь здесь и считаешь себя виновной в её смерти.

Он помолчал.

— Это не похоже на убийцу.

Слёзы опять потекли.

Ну прекрасно.

Я уже превратилась в неиссякаемый фонтан. Видимо, императорский задал тенденцию.

— А на кого похоже? — спросила я.

Терренс долго смотрел подбирая слова.

Потом сказал:

— На человека, который вернулся не целиком понимая, откуда.

Эта фраза ударила так точно, что я не смогла ответить.

Он встал.

Я напряглась.

Но он не ушёл.

Подошёл ближе.

Остановился рядом с креслом.

Некоторое время смотрел на мою макушку так, будто перед ним была сложная тактическая задача без очевидного решения.

Потом неловко положил руку мне на плечо.

Очень осторожно.

Почти формально.

Я застыла.

Он тоже.

Мы оба явно не знали, что делать дальше.

Это было самое нелепое утешение в истории семейных отношений.

И, возможно, самое настоящее.

— Я не знаю, что ты такое, — сказал Терренс.

— Утешительно.

— Я не закончил.

— Прости.

— Я не знаю, что произошло с Кени. Не знаю, кто или что привело тебя сюда. Не знаю, почему Тень признала вас тебя — Он сделал паузу. — Нас обоих.

Я подняла взгляд.

Он смотрел вперёд, не на меня.

Но руку не убрал.

— Но я знаю две вещи.

— Какие?

— Первое. Церковь не должна узнать это от тебя в неподготовленном виде.

Я нервно хмыкнула.

— Согласна.

— Второе. Если ты действительно знаешь то, что говоришь, о Беатрис, Весте, разломах и будущем, — ты больше не можешь действовать одна.

— Я и не очень успешно действовала одна.

— Ты въехала в фонтан.

— Это станет твоим аргументом на всю жизнь?

— Да.

— Ладно, справедливо.

Он наконец убрал руку.

Мне стало почему-то холоднее.

— С этого момента, — сказал Терренс, — ты говоришь мне всё, что помнишь. Всё, что видела. Всё, что написала. Даже если считаешь это нелепым, незавершённым или плодом третьей кружки кофе.

Я вскинула голову.

— Ты запомнил про кофе?

— Я запоминаю важное.

— Кофе не существует в Атэрисе.

— Тогда особенно важно.

Я почти улыбнулась сквозь слёзы.

Он вернулся на своё место напротив.

— Тетрадь.

Я вздохнула.

— Под матрасом.

Терренс закрыл глаза.

— Конечно.

— Это было настолько очевидно, что почти гениально.

— Нет.

— Ладно. Просто очевидно.

— Принеси.

Я встала.

Ноги дрожали.

Но уже не от страха. Вернее, не только от него.

От облегчения тоже.

Очень странное чувство — облегчение, когда ты только что призналась брату, что он персонаж из твоей книги, а ты, возможно, заняла тело его сестры. Но, как выяснилось, в моей жизни шкала нормальности давно сломалась и теперь просто вращалась по кругу.

Я достала тетрадь из-под матраса.

Пока возвращалась, Терренс сказал:

— И, Кени.

— Да?

— Больше не прячь важные пророческие документы под матрасом.

— А где прятать?

— У меня.

Я остановилась.

Тетрадь в руках вдруг стала тяжелее.

— У тебя?

— Да.

— Ты мне доверяешь?

Он посмотрел на меня.

Потом произнёс:

— Нет.

Я моргнула.

— А.

— Но я выбираю быть на твоей стороне.

И вот это почему-то казалось лучше доверия.

Доверие — вещь хрупкая. Его можно сломать. Потерять. Не оправдать.

А выбор

Выбор Терренса Руперта звучал как договор, подписанный кровью, холодом и фамильной упрямостью.

Я села напротив и положила тетрадь на стол.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнём с самого плохого?

— С Беатрис?

— Нет.

Он чуть нахмурился.

— Есть хуже?

Я открыла тетрадь на странице с фонтаном.

Пальцы дрожали.

— Есть имя, которое нельзя произносить.

Терренс стал очень неподвижным.

— Какое имя?

Я посмотрела на него.

И впервые с момента попадания в этот мир почувствовала не только ужас.

Ещё и странную, злую решимость.

Потому что теперь я была не одна.

Не автор.

Не ошибка.

Не человек, спрятавший записку за корсет, потому что это казалось разумным.

Я была частью дома Руперт.

А Руперты, как выяснилось, могли не уметь утешать, но умели стоять рядом, когда мир начинал разваливаться.

— Пока не скажу, — ответила я.

Терренс прищурился.

— Кени.

— Не потому что скрываю. Потому что если я права, нам понадобится не разговор, а план. И, возможно, кто-то, кто умеет отличать демоническое вмешательство от моей авторской безответственности.

— Архиепископ.

— Да.

Я вытерла лицо его платком, окончательно уничтожая остатки собственного достоинства.