Странствие духа

1. К матушке-земле

Глухарь был тяжеленный, как мешок камней, Авлан перекладывал его с плеча на плечо, так и сяк, а всё равно было неудобно. Перья устилали дорогу, глухариная башка болталась позади и била Авлана клювом пониже спины. Сикачан трусил следом и норовил укусить эту башку – тоже небось оголодал знатно. Эх, сделать бы привал, всё тело уже болит! Но Авлан старался не сбавлять шаг. Темнеет, а в темноте нечего по лесу шмыгать, да и живот уже подвело, а когда ещё глухарь-то сварится… Разве что у мамы остался хоть кусочек давешней рыбы? Авось получится выпросить – всё же он охотник, не просто так штаны протирает.

Глухарь был первый за неделю, а до того ели что попало: рыбу, ягоды, старый олений жир, что ещё не совсем провонял. Отец и старший брат тоже с утра дотемна ходили по лесу, пока были здоровы, а теперь оба лежат, и в доме голодно. Мама не хотела Авлана пускать на охоту, да тут хочешь не хочешь, а есть-то надо. За что же Дуннур-Мать осердилась на баягиров? И так дичи нет, а тут ещё и зараза! Ну ничего, вот он, Авлан, добыл глухаря, надо положить в костёр кусочек глухариного мяса, авось Дуннур-Мать поест да и смилуется. Что ей за выгода губить под корень всех баягиров. Может, и провинились чем, а всё-таки свои дети, не приблудные!

Последние деревья расступились перед охотником, и открылась отцовская стоянка: старый дю с прохудившейся ровдужной покрышкой, низенький балаганчик-чорама для всякой утвари, а позади – лабазик на тонких ножках. А народу-то набежало! Тут и родовой шаман Катанай, и Деюргун, старый гриб, и толстая Нираяна, а позади всех топчутся два здоровых лба с копьями: один Геванча, мамин сродник, а второго Авлан по имени не упомнил. Чего они в разгар заразы притащились? То ли вовсе ум растеряли? Деюргун ведь сам говорил: пока не утихнет мор, по стоянкам не ходить, а то духи привяжутся и всех покусают.

Авлан замер на краю поляны, опустил на землю глухаря: что-то на стоянке нехорошее творится! Мама стояла у входа в дю, руки в боки – это она умеет, мимо неё не то что человек – дух не проберётся, если она не пустит! Ругала их, по лицу видно. Оно и верно – чего явились? Знают ведь, что в семье двое больны. Катанай стучал о землю посохом, рукой размахивал, аж чуть шуба на плечах не лопалась, а Нираяна всё ему поддакивала. Шаман-то, ясное дело, не боится заразы, а Нираяна поодаль держится – а вдруг дух выползет из дю да на неё и вскочит! Ну и что делать-то Авлану? Стоять уже сил нет, ноги гудят, а в дом идти боязно.

Может, он и бы и дальше стоял размышлял, да Сикачан залаял. Ему-то всё ясно: пришли домой – надо всех оповестить. Мы с добычей, ставьте котёл, раздувайте очаг!

Все повернулись к Авлану, и вот тут ему стало жутко. Не так на него глядел Катанай, как глядят на охотника, что вернулся с едой. И Деюргун не так глядел, как на мальчишку, что впервые принёс дельную добычу. Сам Авлан почувствовал вдруг себя добычей – до того нехорошие глаза были у шамана. Мама рванулась к нему, да Нираяна подоспела, ухватила сзади за локти.

– Беги, сынок, беги! – визжала мать. А Авлан растерялся: как – бежать? От дома, от матери?! А глухарь как же, а поесть?.. И всё же он отступил с поляны в лес, пока ещё не понимая, что творится.

Парни с копьями в два прыжка его догнали, схватили, завернули локти за спину. Катанай подошёл, оглядел:

– Годится! Пойдёшь с нами, будешь… А-а-а, сын Харги, поганый зверь!

Это Сикачан его ухватил сзади за ляжку. Сикачан не любил, когда Авлана кто-то трогал.

Геванча поднял копьё, и тут уже Авлан завизжал что есть мочи:

– Не смей! Собаку не тронь, опарыш, гнилая шкура! Брось, Сика, брось, нельзя!

Пёс подумал ещё, не разжимая зубов, а потом решил, что хозяину лучше знать. Отпустил шамана, отскочил от пинка подальше, рыкнул, оскалил жёлтые клычищи.

– Ведите его, – велел шаман, и парни поволокли Авлана прочь.

Он рванулся, чуть плечи не вывихнул, а увидел только, как мама колотит кулаками толстуху Нираяну – хочет вырваться от неё и бежать вслед… Не дали. Сам Катанай вернулся к дю и что-то забубнил, а Деюргун знай подталкивал Авлана своим посохом:

– Шагай, шагай живее, и так уж темень на дворе. Шевели ногами-то.

✴ ✴ ✴

К ночи Авлана заперли в лабазе на стоянке Катаная. Здоровенный Геванча запихнул его в домик и убрал бревно с поперечинами – лесенку, по которой забирались наверх. Внизу лабаз караулили двое мужчин: решился бы Авлан выскочить – враз бы прикололи копьями.

Авлан сорвал голос, когда ругал шамана и кричал, чтобы его отпустили. И дали еды в конце концов, раз уж поесть дома не случилось. Шаман отмахнулся:

– Сиди тихо, а то свяжу.

Авлан затаился: что толку тратить силы зря? Авось утром станет ясно, чего от него хотят. Хотя покормить всё же могли бы, жмоты проклятые.

На стоянке была беда: умерла маленькая дочка шамана, только весной рождённая. Оно и понятно, от заразы первыми мрут слабые. Авлан крепко верил, что отец и брат – сильные мужчины – выберутся, а вот младших девчонок мама берегла. Как только брат заболел, дочерей она посадила в лабаз и трижды в день поднимала им на палке плетёнку с едой, а лестницу не давала, чтобы не сбежали. Авлану запрещено было к ним подниматься – дух мог прицепиться к нему незримо и перескочить на девчонок! Под лабазом всё время дымился костерок с ветками можжевельника – это чтобы духи не пробрались. Здесь Авлана тоже окурили горьким можжевеловым дымом и сразу заперли в лабазе. Ну что бы не дать хоть воды попить! Вода-то не заразная. Он поёрзал на бревенчатом полу. Сёстрам мама дала тёплую и мягкую медвежью шкуру, чтобы удобнее сидеть, а тут приходится моститься на суковатых брёвнах и укрыться нечем.

Авлан поёжился – ночь уже, холодно, – прижался лицом к щели в стене и стал глядеть на стоянку. Жена Катаная кричала заунывно, как лосиха над мёртвым лосёнком, а Катанай ругал её: нельзя шуметь ночью, злые духи набегут, как будто и без того их мало вокруг! Сторожа ходили внизу, болтали, жевали мясо – Авлан унюхал мясной запах, и кишки опять перевернулись в животе, заурчало так, что, наверно, на Чите слышно! Потом Катанай вошёл в особый шаманский чорама, там в щелях покрышки из корья стал виден огонёк. Потянуло густым запахом горящего можжевельника, а потом понеслись гулкие удары бубна. Катанай нынче шаманил один, помощников не позвал. Кто же будет его укрощать, когда слишком расшаманится? Кто подаст воду для питья и жир, чтобы бросить в огонь? Кто напомнит имена духов? Кто будет держать ремень, привязанный к поясу, чтобы шаман не упал в очаг? Странно это!

Делать всё равно было нечего, и Авлан таращился в щель. Видно не очень-то много, зато слышно хорошо: уханье бубна, вопли Катаная, звон подвесок на шаманской шубе… Жители стоянки сидели вокруг чорама и молчали: ждали, чем кончится обряд. Даже сторожа, что охраняли лабаз, то и дело поглядывали в ту сторону – тоже любопытно. Авлан лёг на пол и стал глядеть вниз сквозь щелястый пол. Увидел близко макушку одного из сторожей, а потом чуть поодаль шапку второго. Они разошлись, потом снова стали рядом, и Авлан услышал продолжение какого-то ранешнего разговора:

– А как скоро уйдёт зараза?

– Вроде на третий день должна. Может, жена успеет выздороветь…

– Может. Бедолага, – вздохнул охранник; видно, жена приятеля была его роднёй.

– А у соседей ваших много умерло?

– Да почти все, мать хозяина только осталась. Сама, говорят, с мертвецами в одну постель ложилась, чтобы заболеть, ан не берёт её, старую кочергу. – Кире, кире, что ты за гадость говоришь! С мёртвыми в одну постель?!

– Что слышал – то и говорю. Умом она тронулась, видно.

Первый сторож помолчал, потом оживился:

– А парня-то как убивать будут? Как оленя?

Авлан аж дышать перестал. Это какого же парня убивать? Не его ли?!

– Эй! – зашипел он в щель. – Эй, вы про что говорите? Про меня? Зачем меня убивать? Эй, ну скажите, ну!

Один из сторожей, тот, что без шапки, недовольно поднял голову:

– Отстань ты! Сиди тихо, а то… – он угрожающе поднял копьё.

– Ну и давай, коли, – спокойно сказал Авлан. То есть это вышло спокойно, а в нём самом покоя никакого не было! От страха даже есть расхотелось, по спине побежал ледяной пот и во рту пересохло. Что же это, неужто его и правда убьют? Но за что?! Что он сделал? Нарушил какой-то запрет? Да их все нарушают, с каждым случается. Почему же его? Почему, почему…

– Сиди, говорю, тихо, а то свяжу, – буркнул сторож.

– Ну свяжи, только скажи: за что меня убьют? Что я натворил?

Сторож в шапке тоже поглядел вверх, на невидимого пленника:

– Ничего не натворил, а только надо жертву принести. Ты годишься.

«Годится», – вспомнил Авлан. Так сказал Катанай, когда увидел его вечером у дома. Годится в жертву. Вот оно что!

– Чтобы мор прекратился, надо подарить Дуннур-Матери молодого охотника, который ещё не спал с женщиной. Ты один такой… годный. Вот сегодня тебя и пожертвуют. Так сказал Катанай.

Авлан сел на пол. Язык онемел, да и всё тело сковало оцепенение. Мысли все куда-то подевались, кроме одной: убьют. Убьют. Его убьют. Он попытался представить, как это, когда убивают. Когда жертвуют оленя на переправе или при начале охоты, ему перерезают горло и кровь проливают в воду или в огонь. Но про то, как приносят в жертву людей, Авлан слышал только в сказках!

Отец говорил, что перерезал горло одному вокараю, когда с ними воевали за обман со свадьбой. Он тогда убил двоих воинов вокараев, но этих как обычно, стрелами в бою, а ещё пришлось убить одного старика, но тот его сам просил. Вот ему отец перерезал горло, как оленю, а потом разрубил грудь и достал его сердце. Тот старик, видно, был сонингом – богатырём, а сонингу умереть не в бою позорно. Авлан всё это слушал и гордился смелостью отца, но не думал, каково это – когда тебе самому перерезают горло. А тот старик вроде даже сам попросил… Бр-р! Как можно такого просить?

Ни о чём другом думать уже не получалось: воображался Катанай с большим ножом в руке, вот он хватает Авлана за волосы, оттягивает ему голову назад и что есть силы полосует по горлу… Дрожь пробежала по телу, Авлан услышал, как стучат его зубы. Он обхватил себя руками, но дрожь не унималась. Он попытался подумать о том, как Дуннур-Мать увидит его и поймёт, что баягиры – послушные дети, ну, может, чуток оступились, но чтят её и просят прощения. И тогда прекратится мор, и выздоровеют отец и брат, а сестрёнки не заболеют…

И за всё это надо только, чтобы ему, Авлану, перерезали горло. Жалко, что ли? Но ведь это для всех…

Его колотила крупная дрожь, просто зуб на зуб не попадал. Если бы его спросили: «Хочешь отойти к Дуннур-Матери, чтобы все остальные баягиры остались живы и никто больше не болел?» – он бы, конечно, согласился. И может, даже сам просил бы перерезать ему горло, как тот старик вокарай. Но его же не спросили! Схватили, как оленя на охоте выдёргивают, набросив на рога аркан, заперли, будто он бессловесное животное, а потом так же, как животное, убьют на священной чистой земле. Может, ещё вынут сердце и съедят, как в сказках. Ведь тот старик просил вынуть его сердце…

Всё завертелось у Авлана перед глазами, накатила тошнота, а когда прошла, он понял, что лежит на корявом бревенчатом полу, а перед ним открылась дверца лабаза, и кто-то тянет его за руку:

– Вылезай.

Авлан завизжал, как собака, ударил по руке, что тянулась к нему, на четвереньках бросился в угол лабаза, прочь, прочь! Его крепко ухватили за ногу, дёрнули – он ударился подбородком об пол, прикусил язык, в рот потекла кровь. А его уже вытянули из лабаза и передали вниз кому-то, кто стоял на земле. Авлан пытался извиваться, кусаться, но его тащили трое взрослых мужчин – их было не одолеть. Он визжал и вопил, ругался, искал глазами Катаная, просил его отпустить, снова брыкался и орал… Куда его несли, что творилось вокруг, он не мог различить – бился в чужих руках, как зверь, кажется, пнул кого-то в лицо, но это не помогло. Его как следует тряхнули за шиворот, так, что снова лязгнули зубы, рванули руки назад, выкручивая суставы, колени ощутили холодную землю, и впереди жарко дышал костёр. Голос Катаная взвыл над ухом, стало вдруг неудобно голове, потом перед глазами вспыхнули солнечные искры, шею рвануло болью, а потом Авлан умер.

✴ ✴ ✴

Там, где он сидел, было солнечно, но солнце грело лишь чуть-чуть. Шумели вокруг облетающие лиственницы, землю устилал толстый слой жёлтых хвоинок, над головой трещали сороки и свистели синицы. А прямо перед Авланом сидела на земле женщина, огромная, как медведица. Роскошная шуба, украшенная собольим мехом, распахнулась спереди, и необъятные груди свисали до земли. В головной повязке ярко блестели бусинки, передник переливался многоцветьем бисера, тёплые сапожки тоже все были изукрашены разным мехом и оленьим подшейным волосом, а уши!.. Уши-то громадные, будто деревянные корыта!

Тут-то Авлан её и признал: это ведь сама Дуннур-Мать перед ним. Большие уши она высовывала из земли, когда желала подарить кому-нибудь удачу: надо было лишь осмелиться подёргать за мочки, украшенные дорогими серьгами. А вокруг неё толпились звери-птицы – кого только тут нет! Зайцы, соболи, олени, белки, медведи, глухари, дикуши, кедровки, сойки, чайки… Все по очереди подходили к ней, почтительно приседали, кланялись и пили по капле молока из тёмных налитых сосков. «Дуннур-Мать всех кормит, – вспомнил Авлан наставления старух. – Она всем живущим мать: почитай, не гневи!»

Огромная женщина ласково улыбнулась Авлану:

– Не смущайся, что ж ты замер? Испугался, небось?

– Н-нет, матушка, н-не и-испугался, – в страхе пробормотал Авлан и неловко поклонился.

– Вот и хорошо, – Дуннур-Мать махнула рукой, и звери-птицы отошли прочь. – Как же ты попал-то ко мне, парень?

– Меня, матушка, в жертву тебе принесли, – уже смелее сказал Авлан. – Чтобы мор закончился.

– Мор? – Дуннур-Мать удивлённо подняла чёрные брови, совсем как человек. – Да ведь духи болезни мне не служат. Это Харги из Нижнего мира их посылает. Видно, какой-то из них и напал на вас. Что же шаман-то ваш не прогнал?

– Не смог, – вздохнул Авлан. – Дважды летал в Нижний мир, сам чуть не помер, а не одолел.

Дуннур-Мать покачала головой:

– Жаль мне вас, да чем я могу помочь? Больным вылечиться помогаю, а выгнать злого духа не могу – не по закону это.

Авлан чуть не расплакался: это что ж, значит, зря его в жертву принесли?! Зря убили? У мамы зря сына отобрали? Он сел на землю, сжался в комок, уткнулся лбом в колени – всё внутри заболело, заныло, будто он и не мёртвый вовсе. Из глаз потекло, горячие капли обжигали руки.

Дуннур-Мать погладила его по макушке тёплой ладонью:

– Что ж ты, парень, ты ведь охотник. Ну-ка, не хнычь, будет! Что сделано, то сделано, давай-ка думать, как дальше быть.

– Да какое дальше, я ведь умер! – взвыл Авлан, от обиды позабыв всякое почтение. – Мне теперь в мир мёртвых идти положено, а убили-то зря-а!

– Глянь-ка на меня! – приказала Дуннур-Мать, и Авлан снова заробел. Поднял голову, утёр мокрые щёки и поглядел на неё. Она улыбалась, и на душе потеплело: когда мама рядом и улыбается, никакие горести не страшны, а ведь она всем живущим мать.

– В мире мёртвых тебе делать нечего, – говорила меж тем Дуннур-Мать, и голос её баюкал и утешал. – Ты мне отдан, потому в мой мир и попал. Но вернуть тебя обратно я не могу: тело-то твоё, матерью рождённое, пропало – как теперь в мир людей выйдешь?

Авлан, изумляясь, оглядел себя: руки-ноги на месте, голова тоже – что с телом не так?

Дуннур-Мать покачала головой:

– Это видимость одна, ты ведь среди духов. На землю этак пройти нельзя – окажешься бесплотным, а это нехорошо, опасно. Вот что я думаю…

Она замолчала надолго, Авлан ждал; на душе и вправду полегчало от её разговоров да от тепла её рук. Мать всех живущих каждого пригреет, каждого пожалеет… Украдкой он разглядывал наряд Дуннур-Матери: он оказался непрост! В головной повязке её не бусинки – льдинки вплетены, на переднике не бисер – настоящие ягодки: голубика, брусника, костяника, черёмуха. А узоры из листьев не нитками вышиты – это и вправду настоящие листья, неведомо как они держатся на мягкой ровдуге.

– А не хочешь ли ты стать духом?

– Как? Я? – Авлан растерялся. – Да разве я могу…

– Можешь, коли я разрешу, – кивнула Дуннур-Мать. – Стань духом-покровителем баягиров, тогда защитишь их и от заразы, и от других бедствий. А они почитать тебя станут.

– А… как же предки?

Каждый ведь знает: предки рода берегут его от всех напастей, для того шаманы их кормят и подарки им посылают…

– Предки ваши спят в земле мёртвых, а что среди живых творится, им неведомо. Что вы их помните – это правильно, почитаемых предков никто в Нижнем мире не обидит, не тронет. А вот в дела потомков они вмешаться не могут. Тут иное нужно, как вот с тобой: чтобы смерть привела не в землю мёртвых, а в мир духов. Что ж, согласен?

– Согласен, – прошептал Авлан. Не знал ещё, как он будет помогать роду, но если сама Дуннур-Мать говорит, что он сможет…

– Вот и договорились, – ладонь Дуннур-Матери снова легла ему на голову. – Будь же ты, Авлан из баягиров, духом Срединного мира, защитником рода. Тело же для путешествий по земле я тебе дам.

Она протянула руку за спину и вынула бурундучью шкурку:

– Вот твоё обличье на первое время. Будешь бурундуком всюду скакать, всё увидишь, везде пролезешь, а там, глядишь, и посолиднее облик обретёшь.

– А… прости, матушка, но мне в человечьем виде привычнее!

– Человечий вид я тебе дать не могу, – вздохнула Дуннур-Мать. – Чтобы душа в человечьем теле удержалась, Аин-Маин должна её туда вложить. Если бы какая женщина согласилась тебя вновь родить – это бы можно, но на это власть Аин-Маин, хранительницы душ. Проси её, если доведётся встретить. Только она в Верхнем мире живёт, здесь её не увидишь. А в Верхний мир тебе так просто не забраться – там великие силы нужны. А пока, – Дуннур-Мать потрепала нового духа по затылку, – бурундуком тебе сподручнее будет. Да не забудь шаману во сне явиться и сказать, чтобы почитал тебя: от приношений и молений у тебя сила прибавится. Ну, иди, сынок, примеряй шкурку – и отправляйся.

Ладонь Дуннур-Матери вдруг стала неохватно огромной, она подхватила Авлана и подбросила вверх. Солнце блеснуло прямо над головой – и лапы его коснулись сырой лесной подстилки на земле людей. Тут была ночь, накрапывал дождик, и высоченные лиственницы грозно качались в вышине, над маленьким бурундуком, в котором теперь обитала авланова душа.

2. В духовой шкуре

Чем дальше он бежал по лесу, тем больше встречал духов. Иные совсем мелкие – сидят каждый на своём дереве, ничем больше не заботятся. Иные побольше: то дух оленей мелькнёт в зарослях – рога колыхнутся, то дух кедровок трещит-заливается на берёзе, а вот дух ручья полощет длинные косы в чёрной воде. Авлан на всякий случай здоровался со всеми, и ему почтительно отвечали – духи друг с другом редко враждуют, что им делить.

На стоянке Катаная вовсю кипело утро. Кормили собак, ломали хворост для очагов, носили воду из ручья. Мимо бурундука-Авлана прошёл, не заметив, тот охотник, что вчера вместе с Геванчой тащил его от отцовского дю. Авлан крался меж домов, шарахался от собак, пока не понял: живые его не видят. Зато духа болезни он углядел сразу же! Безобразный, весь раздутый, будто пролежал всё лето в болоте и порядком сгнил, – ну и пакость! Дух сидел на старшей жерди дю Катаная, свесил ноги в дымогон и плевал вниз. Пока паршивец его не заметил, Авлан юркнул в приоткрытую дверь жилища шамана.

С хозяйского места доносился молодецкий храп: Катанай спал, ничего не видя и не слыша, как всегда после обряда. Хмурая, бледная шаманова жена Эяна мешала длинной ложкой в котле над очагом. Авлан поднял глаза: так вот куда плюёт зловредный дух – в котёл, откуда будет есть вся семья. Ну погоди же у меня, сквернавец! Авлан прыгнул по-бурундучьи на старшую жердь (прости, пожалуйста, хребет жилища, не гневайся!), вскарабкался к самому дымогону:

– А ну пошёл вон, паскуда!

– Хы, – осклабился дух. – Ты хто? Ты щё тута? Я тя щас… ыть! – Он поднял правую лапу, где было явно многовато пальцев, и попытался щелчком сбить бурундука вниз. Не на того напал! Авлан извернулся, прыгнул и что было сил вцепился в многопалую грабалку. Ну и поганый же вкус у крови заразного духа!

– Ы-ыть! – завопил тот, скатился по покрышке дю на землю, запрыгал, тряся лапой, чтобы сбросить бурундука. – Ыть, пшёл, пшёл! Вота я самому Харги пожалоблюсь!

Авлан не отвечал, лишь сильнее сжимая челюсти. Бурундучьи зубы, конечно, не соболиные, но режут ещё и побольнее, а дух может нанести рану другому духу, они ж одной природы.

Раздался хруст – палец отвалился, отгрызенный острыми зубами. Авлан свалился на землю, но и дух заразы остервенело тряс лапищей и выл:

– Ты гад, гад ты, гад! Пожалоблюсь! Так не оставлю-у!

И всё так же громко вопя, он провалился сквозь землю. Прямо так, как старики рассказывают: был – и нету.

Авлан перевёл дух, сплюнул поганую духову кровь, сел на задние лапы и старательно умылся. Вот и сбылись чаяния Катаная: нет больше духа заразы, значит, люди не станут болеть.

На Катаная он, однако, продолжал злиться: как это ему взбрело человека зарезать, будто оленя на перекате! Ну пусть в жертву, да ведь где это видано, чтобы людей жертвовать! А ещё обиднее, что схватили да поволокли не спрося. Может, и правда он бы своей охотой пошёл в жертву, если иного спасения для рода нет. Он ведь охотник, а случись война – стал бы воином, может, и сонингом даже. Воин всегда готов отдать жизнь за своих, а его-то как зверя, силком… Авлан даже сморщился от обиды.

И тут же вспомнил: нет, ещё не вся опасность миновала. Дух-то плюнул в котёл Катанаевой жене! А что если там осталась зараза?

Авлан бросился назад в дю. Перевернуть котёл, пока люди не поели из него! С разбегу запрыгнул на край котла – и тут понял, что он слишком маленький, чтобы даже покачнуть его. Сколько он ни скакал по дужке котла, сколько ни пытался раскачать – всё без толку. А тут Эяна снова пошла к очагу уже с другой ложкой – зачерпнуть варево и попробовать.

– Нет! Не ешь! – закричал Авлан что было сил, да толку-то. Живой человек его не слышит.

– Что ты шумишь, маленький победитель злого духа? – окликнул его нежный голос. Авлан завертел головой – и увидел, как в очаге прямо на тлеющих углях стоит крошечная девочка в огненной шубке.

Дух очага! Вот он болван, что ж сразу-то не вспомнил! Может она явиться и девочкой, и старушкой, а иногда, бывает, и дедом смотрится. А уж в очаге в доме шамана дух самый сильный, самый древний… Авлан торопливо слез с котла, поклонился:

– Привет тебе, матушка, потом разговор! Прости, что сразу не почтил, очень уж горело мне духа заразы выгнать.

– Вот и хорошо, что выгнал, – улыбнулась девочка. – А чего теперь-то в котёл ныряешь?

– Этот поганец туда плюнул, прежде чем удрать! А вдруг люди опять заболеют?

Улыбчивое личико духа огня исказилось гневом, глаза полыхнули багровым пламенем:

– Что?! Варевом с моего очага людей травить? Ну-ка, дорогой бурундучок, отойди подальше – я сейчас сама котлом займусь!

Она пропала, а толстая головня в очаге вдруг треснула, разлетелась искрами, закружился вихрь пепла, и подлетевшая зола посыпалась прямо в воду. Подошедшая Эяна всплеснула руками: