- -
- 100%
- +
– Не держи зла на баягиров, старший брат, вразумились они, впредь будут осмотрительны.
Рыжий медведь вновь положил тяжёлую лапу Авлану на спину:
– И ты не серчай, младший братец. Дочка моя теперь уже переродилась, в зимнем доме с матерью живёт. Вот, сестра моя младшая помогла ей.
По знаку медведя вышла из-за лиственниц, ступая легко и тихо, молодая на вид медведица – вся золотистая, будто свежий мёд, глазами-брусничинками поглядела кротко на собравшихся, поклонилась Дуннур-Матери, а потом – нежданно – Авлану:
– Знаю, люди всегда будут охотиться на наших деток – Сэвэки им разрешил. Но обычай на то и обычай, чтобы жить в мире, ты это людям напоминай, родич, ни к чему нам ссориться.
– Напомню, сестрица, – от души пообещал Авлан.
С тем и расстались.
А ещё случились у него два странных разговора. Как-то во сне позвал его Катанай – научился уже, что надо делать, чтобы покровитель рода приходил в его сны:
– Благодетель Авлан, я старею. На медвежьем празднике так устал, что два дня потом ходить не мог. Тело моё сдаёт, силы уж не те. Мне нужен ученик, кого бы я мог посвятить раньше, чем совсем уйду. Но ты видишь: сыновья мои не годятся в шаманы, а дочка умерла от заразы… Прошу, разреши мне взять Нюрилкан. Ты ведь ей старший брат.
– Что?! Нюри? – Авлан аж подскочил. – Почему Нюри?
– Она видит духовы сны. Ты ведь можешь приходить к ней во сне, а это не всем людям дано. У неё зачатки дара – в роду твоей матери, помню, были шаманы. Позволь мне обучать её, пока я ещё в силах.
Авлан онемел. Не такой судьбы ему хотелось для младшей сестрёнки! Тяжек труд шамана: жить на два мира – людей и духов, жизнь свою подвергать опасности всякий раз, как идёшь шаманить в Нижний мир или сражаешься с сильными зловредными духами. Да и замуж трудно выйти шаманке: хорошая жена должна думать о доме, о детях, заботиться о муже, а не убегать в шаманский чорама, когда кто-то заболеет или охота станет плохой. Даже Катанай, сильный мужчина, лежит день-два после обрядов, а женщине-то каково! А вдруг война – вражеский шаман тогда может попытаться съесть её душу, такое бывало, говорят.
Катанай покорно ждал: как скажет покровитель рода, так тому и быть. Авлан видел, как сдал шаман за последний год. Весь уже седой, руки, бывает, дрожат, когда берёт чашку или нож. А ведь ему чуть за сорок зим, не старик ещё. И вот так же быстро, неодолимо будет стареть Нюрилкан? Мучиться страшными снами, где духи терзают и поносят её за помощь людям? Ходить по домам, где бушует болезнь, и собирать в свой бубен заразу? Страшная жизнь!
– А больше никого с шаманским даром у баягиров нет? – спросил Авлан так, на всякий случай.
– Никого. Может, младенцы унаследовали, но когда ещё они подрастут… Я до тех времён могу и не дожить.
Авлан закрыл морду лапами. Страшный был миг, страшнее, чем тогда, когда его волокли под жертвенный нож. Зла на Катаная он давно не держал – шаман должен защищать род, ради этого можно пойти на многое… А теперь и сам бурундук понял на себе, каково это – решать чужую судьбу, обрекать на мучения. Но он дух-покровитель баягиров, ему отступать некуда. Надо делать так, как будет лучше для рода.
– Бери Нюрилкан, – сказал Авлан, махнул хвостом и ускакал поскорее.
Той же ночью, когда он сидел на вершине лиственницы, пролетел над ним белый сияющий лебедь. Авлан его узнал: это был личный дух-покровитель шамана Катаная, звали его Лигли. Кружа над бурундуком, Лигли пропел своим трубным голосом:
– Я искал, я видел: не сам Эглэндэр ударил медведицу – его копьё направил злой дух. А послал этого духа кто-то из числа людей. Но этого мне уже не удалось понять. Прощай!
Белоснежный лебедь исчез в небесах, а Авлан остался с новыми заботами.
4. Сердце шамана
Вместо добычи Геванча принёс на стоянку новости:
– В наших землях чужой охотник!
Вести разлетелись, как птички, во всех стороны; к утру возле дю Геванчи собрались все соседи. Авлан тоже пришёл, уселся на дымогон и слушал. Геванча, размахивая руками, рассказывал:
– Пошёл вчера пади проверить – снег-то какой был, сами видели. Нашёл падь – пустая, человек поднял. А был в ней соболь, так думаю: наживка-то съедена. Дальше иду – опять пустая падь, опять соболя вынули. Тут уж я разозлился и до распадка бегом побежал!
– Ещё бы, – согласились соседи. – Ну, а там?
– А там слопец пустой, тетерева как не бывало.
– Может, лиса? – вслух задумался Сумулдин.
– Какое лиса! Она бы прямо там и жрать начала, а тут несколько пёрышек упали – и всё.
– Ну а следы?
– Да снег ведь выпал, какие следы, – махнул рукой Геванча. – Не нашёл я ничего. Но кто-то нас обирает, я так думаю.
Авлан не стал дослушивать – прыгнул на ветку берёзы, поскакал в лесную чащу. Там позвал потихоньку:
– Братья лесные, сначала привет вам, потом будет разговор!
И сел ждать.
В сумерках собрались духи: зайцы, глухари, лоси, соболи.
– Кого видели, кого слышали в здешних лесах, кроме моих баягиров?
– Ходил один вокарай, – каркнул ворон. – По чужим следам ходил, чужие ловушки опустошал.
– Я тоже вокарая видела, – сказала зайчиха. – Убил лосёнка и унёс на берег, к трём скалам.
– Убил, убил, – согласилась лосиха. – Не просил добычу, взял как вор, что попалось. Зачем ребёнка убил? Много ли с него мяса?
– Вокарай, значит…
Авлана до краёв затопил гнев. Что это сделалось с вокараями, для чего ведут себя с соседями не по-соседски? Или забыли уже, как тринадцать зим назад мужчины баягиров приходили к ним на берега Науна? Новые мужчины выросли у них, опять войны хотят?
✴ ✴ ✴В тот раз баягиры с вокараями поссорились из-за свадьбы. Девушку из вокараев на празднике лета сговорили за баягирского парня, и он отработал тестю за дочь. А когда пришёл за невестой по первому снегу, оказалось, что её отдали за дуликагира. Мол, тот явился без спросу, и девушку силой взял, и отца её чуть не убил. Жених обиделся, сказал, что на своих стоянках всё расскажет, и собрался уходить домой. Насилу его уговорили заночевать, но парень попался недоверчивый: вечером положил в дю свёрнутую шкуру, укрыл своей одеждой, а сам украдкой выполз наружу и спрятался на лабазе. Ночью молодые вокараи ткнули сквозь покрышку дю копьём в то место, где оставили гостя спать. А когда увидали, что его там нет, побежали по все стороны по лесу – искать. Баягир дождался, когда все убегут, слез с лабаза и ушёл к своим.
Так и началась война. Дважды воины баягиров и вокараев встречались на притоке Шилки, дрались и расходились, а на третий раз баягиры пришли во время большого совета всего вокарайского рода и напали ночью. Тогда перебили многих мужчин и взяли с собой десять женщин, а остальных забирать не стали – кормить нечем. Молодые мальчишки остались у вокараев за взрослых…
Тогда же, как рассказывал Авланов отец, старик-сонинг из вокараев попросил перерезать ему горло и взять его сердце. Кровь этого сердца выпили пополам отец и его товарищ – тот уже ушёл в Нижний мир, а отец вот жив. Видно, ему больше крови досталось…
Из тех захваченных женщин вокараев была Эяна, жена шамана Катаная. Говорят, когда Катанай в первый раз пошёл к ней ночью, она избила его деревянным ковшом и вытолкала на улицу. Но шаман был терпелив и удачлив на охоте. Задарил, приручил… Два Катанаевых сына – уже баягиры. А вот если снова война с материнским родом – пойдут сражаться или…
Шилкинские баягиры собрались на родовой совет. Кто нарушил границы охотничьих земель – тот растоптал обычай, может, даже обрёк на голод хозяев земли. Люди здесь живут охотой, другого пропитания нет. Разбежится дичь – вымрут охотники. Потому шилкинские баягиры и читинские вокараи, когда не воевали, друг к другу ходили только в гости и только летом, когда нет охоты.
Авлан тоже пришёл на совет, но пока мужчины совещались, не тратил время зря – побежал кругами от стоянок Геванчи и соседей, разыскивая: нет ли иных чужаков на земле баягиров? И нашёл!
Мелкий дух Нижнего мира – болотное чудо – шарился там и сям в распадках, где ставили ловушки на пушного зверя и боровую птицу. Сами по себе духи снизу по земле людей не ходят – а этому чего понадобилось? Авлан окликнул его как положено:
– Тёмный дух, сначала прими привет, потом будет разговор!
Но незваный гость не ответил, а припустил наутёк. Авлан погнался было – а тот шасть в Нижний мир, провалился сквозь землю. Бурундук побежал дальше – и у переката, где охотники-баягиры часто подкарауливают лосей, опять увидел нижнего духа. Но тут уж окликать не стал: прыгая по верхушкам деревьев, подкрался осторожно – и сверху бросился прямо на него!
Беспалый коротыш на культяпистых лапках запищал в когтях бурундука: хоть и не хищный он, а кусается да царапает больно! Авлан придушил добычу, прижал всем маленьким весом:
– Хотел было «привет» тебе сказать, да ты ведь скроешься, хотел поздороваться, да ты ведь улизнёшь! А ну-ка говори, что тебе здесь надо? Кто прислал, чего хотел?
– Ишо чаво! – проскрипел пленник. – Не боюся я тебя, мыша зубатая, ыть, ыть!
– Меня не боишься? – ласково пропел Авлан. – А старшего брата моего, медведя, тоже не боишься? Давай-ка я позову его, пусть на тебя поглядит!
– Нинада! А-а, нинада! – забился под ним пришлый дух. – Чаво ты хошь, мыша зубатая?
– Кто тебя послал?
– Большой шаман послал, большой Урэн!
– Зачем послал?
Нижний дух замолчал, но Авлан видел – не потому, что запирается: такие, как он, не очень умны, вот и подбирает слова из тех немногих, что запомнил.
– Места добычи искать, добычу брать, – помолчал и добавил: – Охотникам.
Авлан призадумался. Какой-то Урэн посылает духов Нижнего мира искать, где лучше охота, а потом туда идут охотники. Чьи? Вокарайские? Тогда, может, и Урэн – из вокараев…
– Провались! – рявкнул он на духа, и тот дважды себя просить не заставил – утёк в Нижний мир. Авлан понёсся домой. Об этом надо говорить с шаманом.
✴ ✴ ✴Нюрилкан уже проводила обряды вместе со старым Катанаем, но своего бубна у неё до сих пор не было. И вот в то самое время, когда заснежило изо всех сил, Катанаю во сне привиделась расколотая молнией лиственница. То, что нужно для изготовления обечайки бубна! По указанию шамана трое охотников, пробираясь по пояс в снегу, сходили к этой лиственнице и, как и предсказывал Катанай, без труда вывернули её из земли и притащили на стоянку.
Теперь шаман самолично расщеплял ствол на ровные планки и гнул их над огнём в шаманском чорама; Авлан с любопытством наблюдал, как идёт работа. Обычному человеку даже прикасаться нельзя к шаманским вещам, как вот эта лиственница: духи осердятся – скрутит сухота, отнимутся руки. А женщинам не след даже глядеть, как трудится шаман над будущим бубном: женщина не удержится от вопроса или болтовни – вот, считай, и пропала работа! Священное дело требует тишины, потому даже молитвы духам люди произносят тихонько, шёпотом, или про себя. Но ученица шамана – дело другое!
Нюри в это время чистила и разминала оленью шкуру – её натянут на обечайку, а потом она сама разрисует бубен слегка нагретым железным гвоздём. Авлан немного жалел сестру: даже в ученичестве жизнь будущей шаманки нелегка. Надо не только усваивать науку Катаная, но и успевать прибирать в чорама, заготавливать для обрядов ветки можжевельника, травы, ягоды, правильно их сушить и прятать в особые короба на хранение.
По велению шамана Нюри делала все приспособления для обрядов. Она сшила из тонкой ровдуги мешочек для хранения души ребёнка – Катанай спрятал туда душу маленького сына Геванчи, чтобы злые духи не утащили мальца с собой. Она вырезала из ольхи деревянные фигурки мужчины и женщины для лечения головной боли и связывала их освящённым ремешком из кожи. Она же сучила лосиные жилы и свивала из них длинный шнур – саламу. На неё Катанай с пением заклинаний навязал тучу мелких предметов: рысьи клыки, красивые бусины, кусочки крашеной ровдуги, череп соболя, обрывок шкуры с медвежьего уха, серебряный самородок, железный наконечник стрелы – всё, что приносили ему баягиры для испрашивания у Буга-Матери благополучия и исполнения желаний. Освящённую над шаманским огнём саламу Катанай унёс далеко в лес и спрятал на дереве так, чтобы ни один человек не нашёл. Только Авлан видел, где она висит, качаясь на ветру. Когда она истлеет и дары попáдают на землю, желания людей исполнятся.
За три года, проведённых у очага Катаная, Нюри очень повзрослела. Даже родители, встречая дочку на стоянке шамана, дивились, до чего младшая стала деловитой, основательной. Катанай из кожи вон лез, стараясь сохранить добрые отношения с семейством Авлана. За сына, принесённого в жертву, принёс целый туесок бусин – Иничэну для будущего сватовства, на подарки невестиной родне. За дочь, взятую в обучение, обычно платили родственники, но и тут Катанай сделал по-своему.
В тот же день, когда он увёл Нюри из отцовского дома, сыновья шамана притащили её родителям целого лося, с рогами и шкурой.
Отец, конечно, грустил – Авлан видел ясно: не такой судьбы он хотел для младшей дочери. Хотел увидеть её беззаботной весёлой невестой, потом домовитой женой и матерью многих детей – его внуков… У шаманок редко судьба ложится такими ровными стежками. Но ничего не поделаешь: видно, духи по-особому относятся к его родичам. Да и почитание Авлана – покровителя баягиров – приносит почёт и уважение семье, где он когда-то жил человеком.
А вот сама Нюрилкан не печалилась: теперь она часто-часто видела брата во сне и передавала от него привет и благословение папе, маме, старшему брату и сестре. Да и жизнь у шамана пока что казалась ей интересной и не особенно тяжкой. Но Авлан всё равно тревожился: ей ведь всего десять зим, как-то пойдёт дальше? Пока что Катанай бережёт её от знакомства с опасными духами, но однажды ей придётся проплыть по шаманской реке и умереть для мира людей… А это испытание не всегда по силам и крепким юношам!
Совет мужчин баягиров идёт своим чередом, а шаманские заботы – своим. Понял Авлан: старый Катанай торопится с посвящением Нюрилкан. Боится, что недолго ему на земле осталось. Вот и бубен скоро родится, и женщины собираются в Катанаевом чорама шить одежду для Нюри. Шаманское платье от начала наделено особой силой: каждый кусочек ровдуги, каждая жильная ниточка, каждая бусина связаны с духами, просто так их хватать и разбрасывать нельзя!
Впервые Авлан мог своими глазами увидеть, что за таинства творятся в шаманском доме. Сел привычно на дымогон и глядел, как шаман окуривает женщин дымом священного можжевельника, как зажигает для них множество жирников, чтобы светло было шить. Мелкие духи из тех, что сопровождают шаманские обряды, уже собирались в чорама и вокруг: со многими Авлан вежливо здоровался, а кое с кем и говорить не было смысла – неразумные они, просто летят на обряд, как мухи на свежую кровь.
Катанай принёс в жертву рябчика – ему сыновья поймали живую птицу нарочно для этого. Легко, словно рябчик, будет скакать Нюрилкан в шаманском танце, взмахивая крыльями-рукавами, легко будет летать её душа по дорогам духов. Грея бубен над очагом, Катанай заклинал духов войти в новую одежду для будущей шаманки, а женщины молча, стараясь не шуметь, кроили ножами ровдугу на досках, ровняли, резали и разминали нитки, перебирали бусинки и полоски меха… Кузнец заранее сделал железные подвески с изображением самых разных духов всех трёх миров: тут и духи-птицы с небес, и духи-страшилища из Нижнего мира, и духи-звери с земли людей… Но главную подвеску из священного металла – железа – сделают для Нюрилкан только тогда, когда она пройдёт посвящение и будет ясно, какой дух стал её личным покровителем.
Зимний день короток, и всё же к вечеру, когда стало совсем темно, шаманский кафтан был готов. Авлану он показался не таким красивым, как у самого Катаная. Однако у Нюри всё ещё впереди: со временем прибавятся и меховые оторочки, и новые подвески, и ровдужная бахрома по подолу. Когда работа была кончена, Катанай поднёс женщинам свой бубен, и они собрали в него все иголки, обрезки и кусочки ниток. Ничего не должно быть брошено без дела – всё связано с духами. Собранное Катанай спрятал в берестяной туес, а женщинам велел протянуть руки к огню и провёл над ними колотушкой от бубна – чтобы пальцы не болели после общения с заклятыми священными вещами. Авлан видел, как мелкие духи один за одним отцепляются от женских пальцев, от рукавов, от волос и улетают в дымогон. Всё, теперь людям можно покинуть чорама – это не опасно. Пора и Авлану – надо обежать охотничьи земли баягиров, присмотреть, не нарушают ли границ чужие духи.
✴ ✴ ✴Зима выпала снежной и тёплой, даже лосям было трудно ходить по глубоким сугробам, и охотники часто приносили хорошую добычу. Старших братьев и сестричек, спавших в зимних домах-берлогах, не трогали – не было нужды. Охота на них опасна – любой охотник может погибнуть, если недостаточно ловок или просто не повезёт.
Бывает, что нужна тёплая шкура взамен заношенной или желчь для лечения суставов – тогда делать нечего, надо идти будить страшного родича… А впрок баягиры не заготавливали ни шкур, ни жил, ни ровдуги. Чем меньше имеешь, тем легче кочуешь, ведь всё имущество надо тащить на волокуше. Покрышки дю оставить нельзя, тёплую одежду тоже, а ещё оружие и железные вещи, да и пища в дороге нужна, вот и остаётся в хозяйстве только самое нужное. Потому и после нападений на чужие стоянки победители не брали чужого имущества: девать некуда. В сказках часто бывало, что старуха-бабушка прятала от врагов внука – будущего мстителя – в груде старых покрышек или брошенных шкур: всё равно на них никто не позарится.
Авлан бежал по верхушкам лиственниц и думал, насколько хватит хорошей охоты нынешним баягирам и как быть, когда их число увеличится. Известно ведь: в сытые годы зачинают много детей, значит, уже через год народу станет больше. Согласятся ли духи зверей-птиц и дальше кормить расплодившийся род? Не придётся ли части рода уходить далеко, в новые земли, и искать угодья там? Такое бывало не раз, потому и разделились в старину баягиры: есть шилкинские, есть читинские, а есть даже наунские, но тех, говорят, нынче мало осталось. Всё это надо обдумывать ему, духу-покровителю, не зря ведь его кормят вкусным жиром у каждого очага…
Авлан отбежал уже далеко, до самого крутояра, поросшего берёзами, когда ощутил как бы внезапную боль внутри: на род напали! Но кто, как? Он не видел на баягирской земле чужих воинов, не слышал, чтобы духи-сороки кричали об опасности. Со всех ног помчался бурундук назад – да всё равно долго скакать придётся, он ведь маленький, хоть и дух…
– Эй, младший братец, сначала привет тебе, потом разговор! – могучий рык долетел с земли. Авлан приостановился, глянул вниз: старший брат-медведь стоял внизу, махал лапой:
– Прыгай на меня да побежим быстрее!
Вцепившись коготками в густой мех, Авлан трясся на крутой медвежьей спине, а глаз не мог оторвать от приближающихся тёмных лиственниц у самой лайды, где была стоянка Катаная. Вот медведь остановился, стряхнул бурундука на снег:
– Дальше сам. Прощай, младший брат!
– Благословение Дуннур-Матери да будет с тобой, – пропищал Авлан и бросился к людям.
Что-то жуткое, тёмное с хохотом пронеслось над его головой, бурундука вжало в снег будто тяжкой лапой. Ужас схватил его сердце, сжал в ледяной комок. Миг – и отпустило, Авлан понёсся дальше.
У дю Катаная тонко и тоскливо, как волчица на луну, выла Эяна. Стояла, опустив руки, и выла, задрав лицо в снежные небеса. А старый шаман лежал поперёк порога, скрюченный, с вытянутой вперёд рукою, словно хотел кого-то схватить, удержать. Авлан прыгнул прямо на неподвижное тело и понял: душу Катаная кто-то вырвал из тела и унёс. Не тот ли страх, что промчался по небу ему навстречу? Показалось или он тащил что-то в когтях?
Люди боялись приблизиться и к мёртвому шаману, и к безумной его жене. Толпились поодаль, дрожа и не решаясь ни к чему здесь прикоснуться – а вдруг и с ними беда приключится? Алван огляделся: ни одного духа вокруг. Пусто. В первый раз он видел такое – будто земля людей вымерла.
А где же Нюрилкан? Почему её не видно?! Ужас опять подбросил бурундука, шёрстка на спине стала дыбом. Он метнулся в чорама. Так и есть – Нюри там. Лежит как попало, одной ногой в погасшем очаге, тело бьётся в судорогах, а душу её – это Авлан видел ясно – уносят с собой духи-странники, чтобы проплыть с нею по шаманской реке, разъять её на части и снова сложить, наделив ниточками-связями с Нижним и Верхним мирами.
Нюрилкан не дождалась посвящения, и посвятить её теперь было некому. А душе в её страшном путешествии к корням миров даже Авлан не мог бы помочь. Теперь если и выберется, то лишь сама, своими силами.
В чорама было холодно – очаг уже остыл, только белый пепел разлёгся там на недогоревших головнях, как свежий снег. Авлан подошёл к очагу, глянул – и отпрыгнул. Будто мало на сегодня было горестей – дух шаманского очага, его знакомая старушка, лежала мёртвой.
Разжечь пламя в шаманском очаге – это не просто выбить искру и подпалить бересту. Дух огня в жилище шамана имеет особую силу, его надо пригласить, уговорить явиться, поселиться в доме шамана. Тогда, может, и загорится. Если Нюрилкан вернётся на землю живых, она может попытаться, но дух этого нового огня будет уже её духом, не Катанаевым.
Авлан не мог помочь сестрёнке, но и просто так уйти не решился. Сел перед ней на лапнике и стал ждать. Снаружи ходили и говорили люди, но в чорама не совались – тоже поняли, что Нюри там и что совершается что-то особенное. Стемнело, крики Эяны смолкли, от очагов понеслись запахи варёного мяса. Авлан теперь его не ел, но всё равно пахло вкусно… Нюрилкан вдруг перестала вздрагивать, глубоко вздохнула, открыла глаза – и вдруг сквозь дымогон ударил порыв холодного ветра, Авлана едва не снесло прочь. А это значит, ветер не простой – духов. И когда новая шаманка шилкинских баягиров села на своей лежанке и протянула руку вверх, на неё, незримый для всех, кроме Нюрилкан и Авлана, опустился её дух-покровитель – чёрный орёл. Гневный, суровый дух, дух войны и жестокой битвы.
Авлан поклонился орлу, тот величественно кивнул в ответ. Нюрилкан встала, надела шубку, забралась на высокую колоду внутри чорама и ловко, как зверёк, выскочила наружу:
– Славные баягиры, сначала привет вам, потом будет разговор! Издалека я пришла к вам хранить ваши души, лечить ваши тела.
Люди сперва отступили испуганно, потом пришли в себя – поклонились.
А Нюрилкан подошла к мёртвому Катанаю – никто так и не решился его тронуть, – взяла заледенелую руку, поцеловала:
– Прощай, батюшка, ещё свидимся с тобой. Геванча, Сумулдин, прошу, почтенные, приготовьте жерди, а вы, жёны-баягирки, найдите старую ровдугу. Сегодня спрячем батюшку, а завтра похороним.
Подбежала к Эяне, обняла:
– Идём, матушка, в дом, ты ведь промёрзла, так и заболеть недолго! Идём, я тебе руки разотру, сварю чаю, приготовлю мяса, ты поспишь… Идём, идём, вот так, давай я дверь открою…
Авлан глядел на сестру и не узнавал. Вправду вынули её душу – душу маленькой смешливой девочки – и вернули другой: властной, смелой, неукротимой… Чёрный орёл сидел на дымогоне шаманского жилища и огненным глазом глядел вниз, на то, как хозяйничает в доме юная шаманка.
5. Духи войны
Вокараи напали чуть только рассвело. Засвистели стрелы из ближнего перелеска, а следом побежали по снегу чужие воины, окружили стоянку. Баягиры проснулись не все – пурга мела, на охоту не пойдёшь, можно поспать вдосталь… Вот и поспали.
Стрелы втыкались в покрышки жилищ, убивали наповал собак, что бросились защищать родные дома. Кто из баягиров успел выскочить на улицу, залегали за домами, готовили луки и копья, кто не успел – прятались в засаде прямо в домах. Кто-то успел заскочить на лабаз, пинком отбросил лестницу, принялся стрелять по врагам сверху, а в него попасть мудрено – вход у лабаза узкий, тёмный.
Авлан метался по стоянке, вливая свои духовы силы в бойцов: пока горит хоть один баягирский очаг, он здесь властен! Птицы стали его глазами: если враги подбирались скрытно из леса – кричали над ними, указывая, и туда сразу летели стрелы обороняющихся. Будь жив Катанай, он бы призвал на помощь своих духов, но Авлан мог просить только духов зверей-птиц, а что они сделают? Да и нападать на людей им Дуннур-Мать не позволит, это ей не угодно. Битвы людей – дело людей…
Над головой бурундука что-то прогудело, он сперва шарахнулся в сторону и только потом оглянулся. Огромный размытый ком темноты повис в ветвях берёзы, будто хмурое облако, и тянул мутные туманные отростки к Авлану. Дух Нижнего мира, да какой могучий! Не особенно умный, видно, зато сил с избытком. Ну беда, понял Авлан. На него впервые нападали вот так, духовыми силами. И послали-то, ясно, именно за ним. Значит, тот шаман, что выпил душу Катаная, теперь знает, что у баягиров есть защитник, и хочет его истребить! Ну тут уж выхода нет…