- -
- 100%
- +
– Кире, ну вот, грязи полный котёл! Теперь только вылить.
Просунула под дужку котла толстую палку, сняла с очага и потащила наружу. Авлан перевёл дух. Теперь не отравятся!
– Спасибо, матушка-огонь.
Но очаг лишь мигнул ему рыжими угольями: огненная девочка больше не показалась.
Авлан выбежал из дома. Теперь можно и подумать, как дальше быть. Род он от мора избавил, но раз он теперь дух-покровитель, надо и дальше о роде заботиться! Только сперва… Забота заботой, а сначала надо бы повидать своих. Мама-то ещё не знает, что с ним приключилось.
Путь до отцовой стоянки занял немало – он ведь теперь не человек, а бурундук, лапки маленькие, прыгать долго… Хорошо хоть, что духи не знают усталости.
Над крышей родного дю поднимался дым, пахло можжевельником: мама каждый день окуривала дымом всю стоянку. Сикачан сидел на привязи, грыз старую оленью кость. Авлан окликнул его, но пёс не услышал. Фу ты, он ведь живой, значит, Авлана не заметит. Но как же тогда поговорить с мамой и отцом? Они тоже его не услышат!
Авлан загрустил. Неужто никто так и не узнает, что с ним сталось? Как людям-то рассказать? Дуннур-Мать говорила что-то про сон шамана, но это надо ещё проникнуть в его сон да убедить, что он правду во сне слышит! Выходит, зря он так спешил к дому – никто его и не заметит…
Пока он думал, из дю, опираясь на посох, вышел отец. Впервые за неделю он встал на ноги – значит, выживет, так всегда бывало. Авлан хотел броситься к нему, да вспомнил, что это без толку. Подобрался поближе, сел на перевёрнутое ведро прямо против двери и стал смотреть на родных. Хотя бы так повидаться…
От лабаза шла мама – увидела отца, побежала к нему:
– Что ты, лежал бы ещё!
– Хватит, все бока уже отлежал, – отец улыбнулся, обнял маму, усадил рядом на узкий порог. – Раз не померли мы с Иничэном, значит, поправимся скоро. А где Авлан-то? С утра не слышу. На охоту ушёл? А чего тогда Сику дома оставил?
Мама всхлипнула, уткнулась лицом в ладони, вся сжалась. Отец испуганно притянул её к себе:
– Ты что, брусничка моя? Что случилось?
Давясь слезами, то и дело утирая лицо, мама рассказывала то, что удалось ей уяснить из слов Катаная. Отец слушал и хмурился, а под конец вовсе потемнел лицом. Молча прижал маму к груди, покачал, как младенца:
– Ну будет, будет, брусничка. Наш сынок – спаситель рода, настоящий сонинг. Видишь, какого удальца ты вырастила, лучшего во всём роду, славного, умелого охотника…
Мама сказала что-то – Авлан не разобрал. Отец покачал головой:
– Это долг воина – всегда закрывать собой род. Подумай о младших – как бы они мучились, покусай их дух болезни! Маленькие-то девочки не выживают…
Мама снова зарыдала, тогда и отец понял, что словами её не утешить. Так они и сидели обнявшись на крыльце, не зная, что сын, по которому они убиваются, рядом с ними, живой… да не совсем. Авлан и сам не заметил, как по бурундучьему носу покатилась слеза: сил нет глядеть, как мается мама. Ну как же ей сказать, объяснить?..
Всё же отец прав: какой-никакой, а он будущий воин! Пришла в голову мысль – надо действовать, что попусту рыдать. Авлан ухватился за мысль, пока не забыл, и шмыгнул мимо родителей в дю.
Хозяйку огня он увидел сразу: опрятная старушка маленьким веничком заметала в очаг рассыпавшиеся угольки.
– Привет тебе, матушка!
Дух огня поглядела сперва неприветливо – кого ещё принесло, не враг ли семье? А узнав, бросила веник, торопливо поклонилась:
– И тебе привет, славный дух! Вернулся, значит, не забыл дом родной. Чем тебе услужить, удружить?
Авлан смутился: духи очага – самые почтенные на всех стоянках, пристало ли так его превозносить, он ведь не сделал ничего ещё…
– Хочу, хозяюшка, попросить твоей помощи…
– Проси, проси! – закивала та. – Победителю заразы всем помогу, что в моей власти.
– Откуда ты знаешь? – удивился Авлан.
– А от хозяйки Катанаева очага! Мы ведь все через огонь переговариваемся. Ты не знал?
– Не знал! Спасибо за науку. А чего хочу… как бы мне дать знать родителям, что я не умер? Ну… не совсем.
Хозяйка огня задумалась:
– Говорить-то мы с ними не можем, ты уж понял. А вот знак подать… Попытаюсь, сделаю что смогу!
Авлан поблагодарил хозяйку и выскользнул из дю. Родители уж не сидели на пороге: отец зашёл обратно и лёг на хозяйском месте, а мама наконец подставила к лабазу бревно с поперечинами, сестрёнки выбрались на свободу и, хохоча, неслись наперегонки в дом. Наконец можно вернуться к очагу и спать на мягкой подстилке из лапника! Намёрзлись, наверно, в лабазе.
Старший брат тоже проснулся, на ноги встать ещё не мог, но на четвереньках подобрался к очагу, заглянул в котелок, стоящий с краю:
– Отец, тут суп с мясом! А пахнет как!.. Кто же это глухаря добыл?
Отец не ответил, будто уснул, но Авлан видел: притворяется. Не хочет говорить старшему сыну, что младший умер.
До самого вечера просидел Авлан в родном доме, глядел на семью, а когда мама рассказывала детям, что его, Авлана, принесли в жертву, снова чуть не расплакался. Как же всё-таки хорошо дома! Духом быть тоже неплохо, но вот такой жизни у родного очага, с родителями, братом, сёстрами, у него уже никогда не будет. Человечье счастье – не для духа.
Сестрёнки плакали по нём, а старший брат удержал слёзы и тоже сказал вслед за отцом: «Авлан – настоящий сонинг». В другое время похвалы от Иничэна было не дождаться! Всё-то он, Авлан, делал не так, всюду-то недоставало ему силы, ловкости, ума, смекалки… Оно и понятно: старший брат сильнее, умнее, ловчее младшего, никогда его не догнать. Будь Иничэн здоров, когда пришёл Катанай, может, это его бы забрали в жертву Дуннур-Матери, ведь он во всём лучше Авлана!
Но Авлан не обижался: теперь-то уж чего мериться! Иничэн будет жить, вырастет, женится, пойдут сыновья… Вот и хорошо. А он теперь должен не об одной только семье заботиться – обо всём роде.
Вечером, уже в сумерках, когда семья собралась к еде, мама задумчиво сказала:
– Говорят, иногда души родичей могут подавать нам знаки: чего ждать, будем ли жить хорошо. Вот бы хоть разок получить весточку от Авлана…
Хозяйка очага тут же что было сил подпрыгнула и с размаху опустилась на ветку, что недавно положили в огонь. Раздался громкий треск. Мама встрепенулась:
– Слышали? Когда в огне трещит – это знак!
Отец важно кивнул:
– Правда, бывает такое. Если кого из родни назовут по имени и при этом раздаётся треск – значит, скоро увидимся.
Иничэн поёжился:
– Но Авлан ведь… Как же мы увидимся?
– Не знаю, сынок. Так старики говорят, нам ли спорить.
Мама снова утёрла слезинку и начала разливать всем травяной чай. Авлан посмотрел на них ещё немного и выбежал из дю. Этак можно сердце себе надорвать.
На ночь он умостился в лесу поодаль от отцовой стоянки. Уйти насовсем не было сил, но и оставаться в доме, смотреть на них, спящих, и даже не уметь коснуться, поговорить…
Дух белок посидел с ним на ветке за компанию, угостил рябиной, рассказал новости и побежал своей дорогой. Жаловаться ему на жизнь без толку: он ведь не бывал человеком, не поймёт. Авлан вспомнил слова Дуннур-Матери: «Не забудь шаману во сне явиться». Что ж он, дурья голова, не спросил, как это делается – как в сон-то чужой войти? Эх, была не была, раз Дуннур-Мать говорит, что так можно, придётся самому попробовать. Авлан закрыл глаза и представил себе Катаная: как он спит за очагом в хорошо знакомом дю и железная подвеска-лебедь качается над ним в тёплом воздухе, что идёт от огня…
И Катанай предстал ему, только не так, как воображалось: шаман в своём сне шёл по лесу, засыпанному снегом, в одном сапоге, в одной рукавице и с непокрытой головой. А кругом хохотали, кривлялись отвратные злые духи, корчили рожи, тыкали в шамана многопалыми или вовсе беспалыми ручонками, поносили его: «Слабак Катанай! Дурак Катанай! Не сладил с духом заразы, не нашёл, не изгнал! Слабак, тебя выгонит род, на что ты надобен!»
Авлан прыгнул на снег прямо перед шаманом, прикрикнул на злых чудищ:
– А ну пошли отсюда! Это не ваша земля, кыш, кыш!
И сам удивился, когда духи один за другим расточились, исчезли из вида. Катанай остановился, в удивлении глядел на бурундука:
– Привет тебе, светлый дух, и благодарность за избавление от этих гадов.
Во сне Катанай был моложе и сильнее, чем в жизни. Таким, наверно, он был, когда только начал шаманить. Про него рассказывали, что он дважды хотел оказаться от дара, едва не умер и только после этого решился принять посвящение.
Авлан растерялся: что же сказать опытному шаману? Да и поверит ли? Ведь это всё же сон. Но отступать некуда, да и Дуннур-Мать зря советовать не станет!
– Катанай из баягиров, я Авлан. Я стал духом волею Дуннур-Матери и избавил род от духа болезни. Он ушёл и больше не вернётся к баягирам. Пусть род почитает меня – и я стану его покровителем, буду защищать от происков злых духов и от угроз Харги из Нижнего мира. Буду просить для вас у Дуннур-Матери удачи и благополучия, у Буга-Матери – милости и хорошей погоды, а у Аин-Маин – здоровых детей.
Авлан не очень-то верил, что Катанай его послушает. Возьмёт сейчас да изгонит из своего сна! Ан нет, поклонился шаман:
– Прими благодарность, светлый дух, от всех баягиров. Я скажу роду, что тебя надлежит почитать и благодарить, а ты будь к нам милостив. Мы соринки земли, нам нужна защита…
На это Авлан даже слегка обиделся: как живых людей в жертву приносить – смелости хватает, а как милости просить – так соринки земли! Он тоже был соринкой, а теперь вот изволь всех баягиров защищать. И вообще, если бы не Катанай, жил бы он себе и жил с отцом и мамой…
…или не жил бы, а умер от заразы. Духа-то кто прогнал? Не Катанай, а он сам. Нет уж, что стало – тому и быть, и хватит жаловаться!
– Я буду приходить к тебе во сне и предупреждать об опасностях. Не забывайте меня кормить: через огонь хозяева очага мне передадут ваши подарки.
Катанай снова поклонился… и исчез. Видно, проснулся у себя в дю.
А мир вокруг Авлана вдруг изменился. Пропал заснеженный лес, пропали мрачные деревья, а появилась ровная лайда, зелёная, летняя. Рядом звенит речушка, на лайде цветут одуванчики, а по траве идёт младшая сестрёнка Нюрилкан.
Авлан даже растерялся, а Нюрилкан смело подошла прямо к нему:
– Привет, а почему ты бурундук? – И протянула руку погладить. Узнала!
Во сне люди могут касаться духов – Авлан ощутил тёплую ладошку сестры.
– Я ведь теперь дух, Нюри. Я защищаю всех баягиров. Только я не могу показаться вам – вы меня не видите.
– Почему?
– Духи невидимы, ты же знаешь. Но я прихожу к вам, смотрю, как живёте… Ты маме расскажи, что видела меня, ладно?
Нюрилкан кивнула:
– А можно мне приходить к тебе сюда?
– Это твой сон, Нюри; я могу приходить к тебе, когда ты спишь.
– Вот хорошо! – сестрёнка рассмеялась, и капельки росы на траве заблестели ярче. – Я буду теперь пораньше ложиться спать, чтобы тебя увидеть.
Лайда побледнела и начала таять. Авлан только успел махнуть лапой сестре – и оказался в настоящем ночном лесу на сосновой ветке. Видно, и Нюри что-то разбудило. Ну теперь-то он сможет видеть её во сне почаще! И Дуннур-Мать была права: он может входить во сны людей. Теперь пора приниматься за дела духа-покровителя! И Авлан поскакал по веткам к стоянке соседней семьи. Надо осмотреть, как живут все баягиры на Шилке. Скоро охотники, а за ними и семьи двинутся в места зимней охоты, его обязанность – проверить, что род готов пережить зиму.
3. Старший брат
И чего надо этой Каталкан? Зима уже наступила, все семьи охотятся, все добывают оленей, лосей, глухарей, чёрных соболей и красных куниц, одна Каталкан всё просит послать мужу удачи на охоте. Но ведь Авлан своими глазами видел: чуть не у самой стоянки Эглэндэра ходят олени, а Каталкан не унимается… Что-то здесь нечисто!
Каталкан уже заняла у соседей свежего жира, чтобы покормить огонь, а через него – духа-покровителя рода:
– Шилкинский Авлан, нам, баягирам,Оленя пошли, лося пошли,Не жалея, не убавляя,Посылай!Авлан явился на стоянку Эглэндэра своими глазами поглядеть: что за напасть мешает охотнику добывать мясо? Почему жена должна ходить по соседям и выпрашивать жир для жертвы? Может, сама Каталкан по ошибке коснулась охотничьего копья мужа или перешагнула через его сапоги? Может, чем-то обидели они духа лосей и оленей?
Стоянка Эглэндэра смотрелась ухоженной, не бедной: снег вокруг жилища притоптан, запасы хвороста большие, ровдуга и береста на покрышке дю новые, сам Эглэндэр одет в хорошую одежду, и оружие у него доброе. Авлан взобрался на лиственницу над стоянкой и стал наблюдать. Вот выходит из дю сам хозяин, вот Каталкан кормит огонь в очаге, прося у него, Авлана, удачи на охоте, вот она вместе с детьми лезет на лабаз и втягивает наверх лесенку, чтобы враг не напал, пока мужа нет дома. Эглэндэр уходит в лес. Снегу выпало много, зверя полно: к реке уводит след оленухи, к еловой заросли – след взрослого лося, под берёзами снег разукрашен следами тетеревов… Но Эглэндэр не глядит на следы. Идёт к берегу реки, садится на поваленный ствол, утыкает копьё в снег, опускает голову на скрещённые руки. Нерадостен Эглэндэр, будто какая-то тайная тревога гнетёт доброго охотника. Что же творится?
Авлан с верхушки лиственницы глядел на охотника, недоумевая: чего ему ещё нужно? Так долго он сидел неподвижно, что снег стал заносить его голову и плечи. Вот за кустами тальника мелькнула безрогая голова: олени уже избавились от рогов, прошло время гона, теперь самцы снова одни бродят по лесу и питаются мохом и корой. Эглэндэр услышал, как шелестит потревоженный оленем снег: поднял голову, медленно протянул руку к копью, медленно поднял его, замер. Олень не увидел и не учуял человека: деловито драл кору с молодого деревца, сопел, переступал толстыми ногами. Эглэндэр отвёл руку назад, метнул копьё. До зверя совсем близко, но… мимо! Будто кто-то его толкнул под руку.
Олень с шумом умчался в чащу, а Эглэндэр опустился на бревно, закрыл руками лицо. Авлан по веткам перебежал к тому месту, где стоял олень: ведь он же видел, что копьё летело в цель! Как же можно было промахнуться? Спустился ещё пониже, силясь разглядеть, что не так с охотником. Может, он болен? Может, ослаб глазами? Авлан чуть не на макушку ему сел – и лишь тогда увидел: руки и голову Эглэндэра словно оплела тонкая сеть. Она сковывала движения, мешала руке и глазу работать вместе. Вот поэтому он и не попал! Но откуда же взялась эта помеха? Такого Авлан ещё не видел…
Редко-редко люди могут навлечь зло друг на друга и обращаются для этого к злым духам Нижнего мира. Шаманы могут издалека нападать на людей, выпивая их души, но, если бы какой-нибудь шаман напал на Эглэндэра, Авлан сразу бы заметил: следы от такого нападения – всё равно что следы грязных ног на чистом снегу. Но удивительная сеть сделана не нижними духами – теперь-то Авлан разбирается в таких штуках, повидал уже кое-что. Тут уже не в одном Эглэндэре дело: надо понять, что за сила его охватила, это долг защитника-покровителя! Авлан зажмурился и прыгнул вперёд, не глядя, – так он попадал в мир, где жила Дуннур-Мать.
Она встретила, как обычно, ласковой улыбкой, отвела ненадолго зверей-птиц, что всегда окружали мать живого.
– Что ты невесел, маленький защитник? Люди обидели?
– Привет тебе, матушка, – Авлан сел на задние лапы, сложил передние и поклонился. – Меня никто не обидел, а вот одного баягира кто-то преследует. Околдовал его так, что добрый охотник не может с двадцати шагов попасть в оленя. Какой-то сетью его связали, оплели…
Дуннур-Мать задумалась:
– Не тёмные ли духи?
– Мне кажется, нет в этом зла, матушка, а вот сила большая.
Тишина повисла над поляной, звери-птицы притихли, не мешали Дуннур-Матери. Наконец она ударила раскрытой ладонью по земле:
– Собирайтесь ко мне, дети мои, приходите к матери – сперва привет вам, потом будет разговор!
Авлану почудилось: дрогнуло всё вокруг. Закачались деревья, плеснула вода в реке, будто земля, как спящий зверь, дёрнула шкурой. И вмиг окружили поляну разные духи: большие и малые, сильные и попроще, древние и молодые… Каких-то Авлан узнавал, каких-то видел впервые.
Дуннур-Мать оглядела всех, приласкала, для каждого нашла доброе слово и материнскую улыбку. Авлан весь трепетал: это ведь из-за его просьбы явились все эти духи, он просил Дуннур-Мать их потревожить, а ну как будут недовольны? Как бы не попало ему! Не сейчас, так после…
Звучным голосом мать живых рассказала о таинственной сети, наброшенной на охотника Эглэндэра:
– Если кто-то из вас, дети, уловил человека в эту сеть, расскажите мне. Мы решим, что с этим делать. – Этот защитник людей – твой любимчик, матушка? – сверкнул глазами дух-росомаха.
– Нет, сынок, – улыбнулась Дуннур-Мать. – Вы все мои любимые. Расскажите молодому Авлану, что случилось с охотником. Если человек что-то нарушил – Авлан накажет его. Все должны блюсти обычай: и люди, и духи.
Бурундук поёжился: никогда ещё за эту осень ему не доводилось наказывать никого из людей. Но, видно, придёт и такое время… У него ведь есть обязательства не только перед баягирами! Если люди обидели духов, он должен показать им, как они неправы. Но что же мог натворить Эглэндэр?
Духи загомонили было, заспорили – и вдруг затихли. Через их толпу медленно, вперевалку шагал громадный – в два человеческих роста – рыжий медведь. Он склонился перед Дуннур-Матерью:
– Привет тебе, всеродительница. Это я наказал охотника из баягиров. Он обидел мою дочку.
Авлан понял уже, что все духи зверей-птиц называют живность своими детьми. Значит, Эглэндэр нехорошо повёл себя с медведицей. А сам никому про это не сказал! Большой грех: все знают, что немилость духа медведей может пасть на весь род.
Дуннур-Мать поглядела на Авлана: мол, ты защитник баягиров – тебе и решать спор. Авлан набрал в грудь побольше воздуха:
– Сначала привет тебе, старший, потом уже разговор. Я не знал, что баягир не почтил твою родственницу. Что он сделал? Расскажи – и я введу его в разум, обещаю тебе!
Медведь уселся на снег:
– Охотник твой подранил мою дочку, но не добил – убежал, бросил её с пропоротым боком. Долго она мучилась, прежде чем умереть. В большой обиде была на человека – мы ведь с вами родня, а он эдак с сестрой поступает. Нехорошо это! И душу её ко мне не проводили как должно, праздника ей не устроили. Вот я и осердился на твоего баягира. Пусть не добывает ничего, пока не раскается и не попросит прощения у моей дочурки!
Авлан запечалился. В самом деле, Эглэндэр совершил большой грех: по убитому медведю справляют праздник, тогда его душа может отправиться к предку-медведю и родиться снова. Аин-Маин сошьёт убитому зверю новую шкуру, он явится назад на землю и снова будет играть и охотиться в родных лесах. Бросить же недобитого медведя – для охотника ещё больший грех: всё равно что человека оставить умирать!
В древние времена медведица родила от Творца Сэвэки двух сыновей: один был медведь, а другой – человек. Жили они в мире и согласии, но как-то раз, играя, человек нечаянно убил брата. Долго плакала мать – двойное горе у неё случилось: сын убит и сын – убийца. Но Сэвэки её утешил: человек может помочь душе медведя вернуться в жизнь, если устроит подобающий праздник. Так и пошло… Человеку медведь – старший брат, а медведица – старшая сестра, а если вовсе пожилой попадётся зверь, зовут его дедушкой.
Ну Эглэндэр, ну натворил дел! Авлан снова поклонился медведю:
– Позволь, старший брат, Эглэндэру добыть одного только оленя, чтобы устроить праздник для старшей сестрицы. Когда всё сделает по обычаю, может, утихнет немного твой гнев.
Медведь встал и неожиданно положил тяжеленную лапу Авлану на спину – чуть не придавил!
– Пусть всё сделает по обычаю, тогда верну ему удачу на охоте. А ты, младший братец, не забывай родства – приходи в гости. Я тебе рад.
Дух ещё раз поклонился Дуннур-Матери и неторопливо удалился. Стали расходиться и другие духи. Авлан тоже отправился восвояси – в ближайшую же ночь надо явиться Катанаю во сне!
✴ ✴ ✴Бурундук проследил, как шаман отправился на стоянку Эглэндэра, как его приняли, протянули над огнём очага чашку с травяным отваром, как он положил в пламя кусочек свежего мяса с прослойкой жира. Авлан сидел у входа в дю, а хозяйка огня поделилась с ним Катанаевым приношением. Духи были в добром согласии, а вот у людей разговор не клеился.
– Не упрямься, Эглэндэр, – увещевал шаман, – осерчает дедушка-дух на весь род – что будем делать? Только что у нас охота пошла добрая, на каждом новом месте мы с добычей, а ты что же? Чего ради вообще на старшую сестрицу напал?
– Не нападал я, – угрюмо бубнил Эглэндэр и опускал взгляд. – Увидел продух на снегу – хотел уйти, не тревожить, а копьё моё само рвануло, ударило. Не моя вина, не я бил!
Шаман хлопнул себя по коленям:
– Копьё твоё, а бил не ты! Ну как так?
– Да вот так, – не уступал охотник. – Не хотел я нападать, мимо хотел пройти. Зачем мне сейчас таких зверей добывать? Не надо нам.
Он глянул на Катаная с подозрением:
– Не веришь мне? Спроси духов – кто меня под руку толкнул? Не сам я бил, пусть меня Буга-Мать покарает, если виноват. Околдовали меня, околдовали!
Жена его Каталкан сидела молча в женской половине дю, перебирала без толку берестяную посуду. Авлан видел: ей страшно. Духи там или не духи – муж навлёк на себя гнев медведя, а что если по его вине весь род в беду попадёт? И хотела бы Каталкан умолить мужа провести праздник, раз шаман велит, да нельзя мужчине под руку говорить: сам решит. А боялась Каталкан, что решение рассорит его с родом – Эглэндэр упрям… Как бы на этом благословения шилкинского Авлана не лишиться!
Катанай исчерпал терпение, поднялся и вышел наружу. Авлан посторонился, пропустил шамана и стал смотреть, что будет дальше. Каталкан бросила свои туески, подбежала к мужу, давясь слезами:
– Что делать будем? Пропадём без добычи, а ну как духи и остальной род охоты лишат? Катанай всем расскажет, Авлан-покровитель рассердится!
– Перестань ты, – Эглэндэр оттолкнул жену – едва не упала в очаг. – Не вой! Не виноват я, не я сестрицу бил, значит, и грех не на мне. Копьё било.
Каталкан поднялась – больше она не плакала, брови сердито сошлись:
– У тебя одного копьё бьёт куда попало! Зачем враки рассказываешь? Будто маленький мальчик сочиняешь.
– Ах, враки?!
Эглэндэр подскочил к жене, схватил за ворот кафтана, ударил раз, другой, пнул ногой, отшвырнул от себя, снова пнул… Авлан не стерпел:
– Совсем ты, охотник, ума лишился! Теперь и рука, и нога тебе ни к чему.
И дунул на Эглэндэра совсем легонько, даже ветерок не пролетел по жилищу.
Принося дары духу-покровителю, баягиры не только добро получают, но и власть над собой Авлану дают. Этой-то властью он впервые заставил тело охотника подчиниться. Эглэндэр пошатнулся вдруг, потерял равновесие, охнул и упал на пол, на мягкую подстилку. Каталкан, рыдая, отползла от него, потянулась к деревянному черпаку – отбиваться от озверелого мужа. Однако Эглэндэр вставать не спешил: неловко ворочаясь, пытался вытянуть правую руку, чтобы опереться и встать. А рука-то повисла, как неживая, когда коснулось её Авланово дыхание! И нога подвела – не держит, не выпрямляется.
– Жена! Помоги!
Каталкан поднялась, отряхнула подол:
– Как же! Подойду – а ты опять драться…
– Нет… не буду драться, помоги… Встать не могу.
– Ну и лежи, – Каталкан обошла мужа, чтобы не переступить через его ноги, сняла с вешал у входа шубу, оделась и вышла на улицу. Эглэндэр кое-как перевернулся на спину, схватил левой рукой правую – нет, не слушается, падает плетью.
Авлан не стал досматривать, что у них там дальше будет. И так понятно: дня не пройдёт – прибежит Каталкан к шаману просить помощи. Надо его предупредить.
✴ ✴ ✴Праздник удался на славу, что надо праздник! Варили оленье мясо и голову, готовили тэкэмун – густой суп, что едят только на обрядах. Ели его, сидя по двое и кормя друг друга одной ложкой, а в промежутках крича «Кук! Кук!», будто ворон. И Катанай шаманил знатно – все духи сбежались послушать, а грохот бубна аж до Ура долетел.
Для охоты на праздничного оленя Авлан снял с Эглэндэра немощь руки и ноги, а брат-медведь – свою колдовскую сеть, что мешала метко бить копьём. Правда, Каталкан от него ушла на всю зиму – пока, мол, не перебесится, жить она с ним не хочет. Поставила себе маленький чорама, домик, где нет дверей – для тепла, – а входят и выходят через дымовое отверстие. Там и жила – ставила слопцы на глухаря, ловила рыбу, иногда стреляла влёт тетеревов – всё умеет Каталкан, да нрав не лучше, чем у Эглэндэра, такая же упрямая…
Ну да эти человеческие дела Авлана не касались. С духом-медведем он повидался: