- -
- 100%
- +
В воздухе повисла густая взвесь, смешанная с едким запахом озона и приторным смрадом гари. Огарки свечей, расставленные где-то на полу, погрузили гостиную в зыбкий мрак. Тишину нарушало только их прерывистое, тяжёлое дыхание. И вдруг из-под крупных осколков, усеявших ламинат, начала сочиться дегтярная жижа — тошнотворно-вязкая дрянь, похожая на чернильное пятно, пытающееся собраться воедино. Она растекалась, наполняясь объёмом. Сперва бесформенное месиво, но с каждой секундой оно принимало пугающе чёткие очертания. Человек? Пожалуй. Но искалеченный, деформированный, вывернутый наизнанку самой жуткой фантазией. Настоящий кошмар, ставший реальностью в их доме.
Бледная кожа обтягивала кости, выставляя напоказ сеть гнилостных синих вен. Вместо лица — гладкий, лишённый всяких черт овал. Ни глаз, ни носа — лишь глухая, мертвенная поверхность. Монстр издавал низкий, вибрирующий звук — не то скрежет ржавого металла по стеклу, не то шуршание сухих листьев в склепе. Длинные костлявые конечности, точь-в-точь ветви мёртвого дуба, медленно сканировали пространство на вкус.
— Ебаный в рот... — выдавил Феликс.
Мир вокруг него внезапно сузился до размеров одной точки. Остальное пространство — стены, мебель, даже стоящий неподалёку Хёнджин — превратилось в размытую серую акварель, потеряло границы и смысл. Всё внимание, как под прожектором, сфокусировалось на существе. Оно вдруг стало гиперреалистичным: Феликс до тошноты отчётливо видел каждую пору на серой, натянутой коже твари, видел, как дрожит в воздухе пылинка рядом с её острым, как бритва, пальцем. Звуки собственного сердца в ушах заглушили всё — это был оглушительный, пушечный гул, в такт которому вибрировали зубы.
— Тут святая вода до одного места. Хёнджин, у нас есть план «Б» или нам обоим пиздец? — просипел Феликс. Горло сжало спазмом, из-за чего слова вылетели сбивчиво, больше похожие на хрип.
Ужас сдавил лёгкие, перекрыв кислород, превращая каждый вдох в пытку раскалённым свинцом.
— Охренеть можно, в дневнике дяди про такую хрень ни слова не было! — выкрикнул Хёнджин, сжав инструмент до белых костяшек и пятясь к стене.
В ту же секунду Лимен рывком выпрямился. Оно возвышалось, как жуткая карикатура на человека, но движения казались дёргаными, рваными — словно тело наспех сшили из кусков разных трупов, и они наотрез отказывались работать сообща. Мерзкая туша медленно водила головой, прислушиваясь: звуков было слишком много, из-за чего существо сбивалось и не могло решить, кем полакомиться первым. Стоило ему качнуться в сторону Ликса, как паника ледяными когтями впилась ему в горло. Феликс попятился, вываливаясь из соляного круга. Руки дрожали так, что он едва удерживал равновесие. Урод резко сократил дистанцию, на месте лица с влажным треском разошлась плоть, обнажая зияющую дыру с частоколом кривых акульих зубов. Казалось, ещё миг — и от Феликса останутся только ошмётки.
— Хёнджин! Сделай что-нибудь! — взвыл Феликс, теряя остатки самообладания. Его нога с размаху зацепилась за натянутый по полу кабель питания кольцевой лампы.
От резкого рывка тяжёлый штатив пошатнулся, жалобно звякнув металлом, но устоял, лишь качнувшись из стороны в сторону. Сам же Феликс мешком рухнул на пол, прямо на острые, как бритвы, осколки зеркала. Стекло с хрустом впилось в ладони, мгновенно окрашивая поверхность в ярко-алый цвет.
На долю секунды Хёнджин остолбенел. Внутри всё похолодело: инстинкт вопил «беги», но в голове, словно набат, билась одна мысль: мёртвое должно оставаться мёртвым. Эта простая, как выстрел, истина ударила в виски. Пересилив животный ужас, он с размаху всадил железный прут в гниющую плоть. Оружие вошло подозрительно легко, встретив сопротивление не плоти, а вязкой массы, напоминающей сырую глину.
Пока холодный металл пронзал безликую тушу, Хёнджин остро ощутил чудовищную неправильность происходящего. Внутри шевельнулось жуткое осознание: это существо когда-то было человеком. Хёнджин гадал, были ли у него любимые песни, знало ли оно своё имя и боялось ли темноты так же, как он сейчас. Но теперь от личности не осталось ничего, кроме пустой оболочки, вынужденной скитаться в бесконечном забвении. Для него этот удар был уже не просто битвой — актом милосердия.
Звук вышел глухим — ни хруста костей, ни всплеска крови. Лишь тихое шипение. Из раны толчками повалила мутная субстанция, заливая всё вокруг зловонной гнилью. Оно на секунду замерло, а затем существо сотряс такой утробный, пробирающий до костного мозга стон, что стёкла в окнах задребезжали. Уродливое месиво, заменявшее ему лицо, перекосилось в подобии агонии, движения значительно замедлились. Феликс, едва оправившись от шока, в панике отпрянул на четвереньках, вскрикнув от того, как края осколков глубже впились в кожу, оставляя за собой кровавый след. В его глазах застыл чистый, незамутнённый ужас: парень наотрез отказывался верить в реальность этой мясорубки. Ладони нещадно саднили; он судорожно прижал окровавленные руки к груди, стараясь не фокусироваться на боли.
С силой дёрнув тяжёлый стержень на себя, Хёнджин почувствовал, что тот намертво увяз в густой пульсирующей мякоти. Снова рывок — и опять тишина. Он упёрся ногой в плечо отвратительной туши, напрягая жилы до предела, и с резким чавкающим звуком вырвал металл. Оружие со свистом рассекло воздух, а в теле монстра осталась зияющая рваная рана, из которой тут же потянулся шлейф густой черноты.
— Как, чёрт возьми, это прикончить?! — прошипел сквозь зубы Феликс, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик.
Существо завибрировало, реагируя на голос Феликса. До Хёнджина дошло: эта хрень ориентируется на звук. Слепая, но чертовски чуткая. Он резко вскинул палец к губам, приказывая другу молчать, но момент был упущен. Ликс инстинктивно откатился в сторону, как только понял, что оно «сканирует» пространство. С грохотом младший снёс журнальный столик и, зажмурившись, вцепился ладонью в собственный рот, заталкивая обратно готовый вырваться стон. Дыхание превратилось в рваные, свистящие всхлипы.
Потеряв точный ориентир, нечто заметалось по комнате, круша всё на своём пути. Мощный удар когтистой конечности пришёлся по книжному стеллажу: тот, не выдержав напора, с оглушительным треском завалился набок, осыпая пол книгами и осколками декора.
Хёнджин подобрался — страх за друга сменился холодным, звенящим инстинктом хищника. Грохот падающего стеллажа перекрыл всё остальное: существо резко развернулось в ту сторону. Хёнджин видел его повадки — оно ловило каждый шорох. Зубы клацнули, а длинный, покрытый слизью язык лениво мазнул по обнажённым дёснам.
— Сюда, тварь! Сюда! — прорычал он, с силой ударив металлом по ламинату.
Резкий, визгливый лязг ударил по ушам, моментально приковывая к себе внимание. Когда тварь, издав утробный рык, бросилась на звук, Хёнджин швырнул баллонник в сторону. Звон отлетевшего инструмента окончательно сбил чудовище с толку: по инерции пронесясь мимо цели, оно подставилось под удар. Хёнджин выждал миг, рванул вперёд и уверенно перехватил его, впившись пальцами в верхнюю часть туловища существа, с трудом подавляя рвотный позыв.
Ощущение было мерзким: под ладонями сминалась холодная, скользкая кожа. Внутри не чувствовалось ни костей, ни хрящей — лишь упругий мешок, наполненный вязким гелем. Отросток, напоминающий голову, извивался, как гигантская амёба, пытаясь выскользнуть из захвата. Хёнджин вложил всю силу в мышцы плеч, намертво блокируя выродка. Пальцы глубоко ушли в податливую, пористую плоть.
— Какая же ты мерзкая куча дерьма! — выплюнул Хёнджин, чувствуя, как внутри закипает злоба.
Оно извернулось, клацая челюстью в сантиметре от его запястья, но Хёнджин оказался быстрее. Сдавив чудовище, он заставил тварь захлебнуться собственным визгом. Резким движением он рванул плоть в разные стороны, пытаясь обездвижить эту гадость. Податливая субстанция затрещала и выгнулась с тошнотворным хрустом. Из свежего разрыва хлынула липкая жижа, заливая руки зловонной слизью. Тварь завыла, как раненый зверь, обмякла и рухнула на пол. До Хёнджина внезапно дошло: существо поддерживало свою форму за счёт низкочастотной вибрации, будто держало себя в тонусе. Это был не голос — это был его внутренний каркас. И если ударить по нему мощным резонансом, который перекроет его собственный ритм, структура твари неизбежно пойдет трещинами.
Вот почему ты был такой вялый... Только бы не облажаться!
Время таяло, медлить было равносильно смерти.
— Феликс, мать твою, очнись! Не смей впадать в ступор! — рявкнул он. — Доставай телефон, ищи частоту двадцать герц! Подключайся к колонке и выкручивай звук на максимум, живо!
Трясущийся от ужаса Феликс судорожно кивнул, давясь отчаянием, но приказ сработал. Он выудил смартфон из кармана. К счастью, колонка стояла прямо на полке в гостиной — там, где они обычно гоняли треки перед репетициями. Секунда на сопряжение, пальцы лихорадочно застучали по экрану. Есть, двадцать герц. Дисплей подсвечивал его мертвенно-бледное лицо; руки ходили ходуном, грозя выронить аппарат, но он справился.
Звук, едва уловимый слухом, стал для твари настоящим адским рок-н-роллом. Пол под ногами задрожал, а воздух в комнате мгновенно загустел, как сироп. С первой же секунды уши заложило, словно при резком взлете самолета, затем накатил прилив тошнотворного головокружения. Вибрация прошивала кости, выбивая дробь на зубах и вызывая неконтролируемую панику.
Феликс, не выдержав, вскрикнул и прижал ладони к ушам, выронив смартфон, но воспроизведение частоты через колонку не прекратилось. Хёнджина тоже повело: желудок скрутило спазмом, и он, с большим трудом удерживая хватку на извивающемся монстре, инстинктивно дёрнулся, пытаясь вжать голову в плечи. Они оба боролись с нахлынувшей тошнотой и желанием рухнуть на пол, но колонка продолжала давить инфразвуковым гулом.
Существо билось и корёжилось в конвульсиях, покрываясь пузырями и исторгая из себя остатки вязкой жижи. Входя в резонанс с внешней частотой, его ткани перестали держать форму: монстр буквально начал саморазрушаться, разрываясь от собственных вибраций. Хёнджин отпрянул в сторону, ожидая, что этот гнойный нарыв вот-вот рванёт.
— Господи... — просипел он, не в силах оторвать взгляд от предсмертных мук твари.
Колонка захлёбывалась, звуковая волна буквально сшибала с ног, а монстр, издавая визг, похожий на скрежет ржавой пилы по металлу, сжался в уродливый ком. Оно деформировалось — с пугающей скоростью то раздувалось, то опадало, словно надуваемый и сдуваемый пузырь, искажаемый невидимым давлением. Оставалось только молиться, чтобы стены общежития выдержали этот хаос.
Слизь, покрывавшая выродка, тягуче растекалась по ламинату, оставляя за собой жирный угольно-чёрный, смолянистый след. Зрачки Феликса расширились до предела, полностью поглотив радужку. Ему хотелось орать до потери сознания, но он лишь впился ногтями в ладони, оставляя на коже глубокие полумесяцы; ранки тут же отозвались обжигающей болью. Он стиснул челюсти с такой силой, что зубы жалобно скрипнули.
Инфразвук достиг апогея, превратившись в оглушительный гул. Гостиная отозвалась вибрацией: казалось, рой разъярённых шершней бьётся прямо в стены. Существо, давясь хрипом, наконец опало, превратившись в густую, безжизненную массу. Остатки туши — куски резиноподобной дряни — замерли на полу, медленно остывая и источая зловоние.
Музыкальная колонка спустя мгновение умолкла, и тишина ударила по ушам больнее любого грохота. Феликс замер, прислонившись к основанию дивана. Деревянная конструкция, прочная и холодная, служила единственной опорой, удерживающей его от падения в пустоту. Он так и сидел, подтянув колени к груди и пряча лицо в окровавленных ладонях. Его колотило — будто по венам пустили ледяную крошку.
Хёнджин подошёл и тяжело опустился рядом, едва не завалившись на него всем весом. Только сейчас, в этой звенящей паузе, до них дошло, по какому краю они прошли. Жизнь айдолов, блёстки, концерты — всё это показалось картонным фасадом перед лицом той опасности, что только что сдохла у них на глазах.
— Ликс, ты как? Живой? — голос Хёнджина прозвучал надтреснуто.
— Нет, чёрт возьми, я не в порядке! — Феликс вскинул голову. В его глазах плескалась чистая, неразбавленная боль, а по щекам вместе со слезами размазывалась кровь: он испачкал лицо, когда прижимал к нему ладони, разодранные осколками. — Мы вляпались по самые уши. Мы чуть не погибли в собственной гостиной... И самое паршивое — ты был прав. — Он сжал кулаки, игнорируя вспышку боли. — Весь этот мир — одна сплошная скотобойня.
Феликс задохнулся от беззвучных рыданий. Хёнджин молча сгрёб его в охапку, притягивая к себе так сильно, что тот невольно уткнулся носом в его плечо, ища спасения в этом единственном якоре реальности. Он позволил другу выплеснуть весь этот яд, всю накопившуюся истерику. Хёнджин сам чувствовал, как внутри всё выгорает: страх, горечь и осознание того, что их жизнь никогда не будет прежней. Секреты, которые их семьи так старательно хоронили, вылезли наружу, окрашивая окружающий мир в кроваво-чёрный цвет.
Наконец, когда дрожь в плечах Феликса стихла, он медленно отстранился. Хёнджин нехотя разомкнул объятия, и в повисшей тишине этот разрыв ощущался почти болезненно. Тяжело дыша и машинально смахивая слёзы со щеки, он перевёл взгляд на разгромленную гостиную.
— Я видел эту дрянь там, — прошептал Феликс. — Это была она? Та самая слизь?
— Похоже на то. Грязь, которую она оставила, — Хёнджин мрачно оглядел останки. — Кто ж знал, Ликс… Я думал, разнесём зеркало к чертям, и дело с концом. Типа семейная легенда, все дела. А тут такое дерьмо вылезло. Послушай, сиди здесь, я принесу аптечку. Надо твои руки привести в порядок, пока заражение не пошло.
Оставив друга застывшим у дивана, Хёнджин на ватных ногах направился в ванную. В горле заскребло, будто туда насыпали битого стекла — нервы требовали немедленной разрядки. Он ворвался в помещение и до упора выкрутил кран, лишь бы заглушить шум собственных мыслей. Вода хлынула на ладони, смывая липкую, тошнотворную слизь. Хёнджин лихорадочно давил на дозатор, выбивая гору мыльной пены, и тёр кожу до красноты, мечтая содрать с себя остатки этой пакости вместе с эпидермисом.
Тщательно отмыв руки, он плеснул ледяной водой в лицо, стараясь прийти в себя. В шкафчике над раковиной лежала новая аптечка. Внутри было всё необходимое: перекись, бинты, пластыри — стандартный набор для выживания в бетонных джунглях Сеула. Схватив необходимый минимум, он вернулся в гостиную. Феликс всё так же сидел на полу, безвольно обхватив колени. Вид у него был паршивый: бледный, растрёпанный, совершенно не похожий на сияющего айдола с обложки.
— А вот и я, — Хёнджин выдавил из себя подобие улыбки, пытаясь хоть как-то разрядить давящую тишину. Несмотря на то что пальцы у него мелко дрожали, он поставил аптечку на пол, потянулся к стоявшей неподалёку кольцевой лампе, пододвинул её ближе, чтобы лучше видеть повреждения, а затем опустился на колени напротив. — Давай сюда свои руки, «солнечный мальчик».
Феликс молча протянул ладони. Хёнджин перехватил его запястья, невольно сжав кожу чуть сильнее, чем нужно. Свет лампы безжалостно выхватывал кровавые разводы и острые, крошечные осколки, глубоко засевшие в коже. Хёнджин сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от жалости и беспомощности. Непослушными пальцами он распечатал пинцет.
Металл казался неестественно холодным и тяжёлым. Хёнджин поднёс его к первой ране, но рука предательски дёрнулась. Он замер, выдыхая через рот, и снова прицелился. Кончики пинцета соскользнули с гладкого стекла, царапнув воспалённую кожу.
Вздрогнув всем телом, Феликс глухо вскрикнул.
— Прости, прости, — затараторил Хёнджин, чувствуя, как у самого от напряжения вспотели ладони. — Сейчас, секунду, я... я просто не привык.
Вторая попытка подцепить осколок не удалась. Кончики пинцета никак не могли зафиксировать скользкий, кровавый край. Слишком сильное давление причинило Феликсу новую порцию боли, но стекло сидело крепко, словно вросло в мясо. Младший сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки, а пальцы, свободные от хватки Хёнджина, впились в собственные бёдра.
Наконец Хёнджину удалось ухватить краешек. Он потянул. Медленно. Слишком медленно. Осколок с мерзким звуком, напоминающим хлюпанье, подался, но, упорно сопротивляясь, вцепился в плоть. Феликс зашипел сквозь зубы, а его взгляд затуманился слезами отчаяния.
— Тяни... давай же, — выдохнул он.
Хёнджин рванул. Осколок вылетел, но задел соседние ткани, из ранки мгновенно выступила густая капля крови. Оба замерли, глядя на маленькое, блестящее в свете лампы лезвие, зажатое в инструменте.
— Один есть, — голос Хёнджина звучал совсем чужим.
Впереди было ещё минимум пять таких же. Эта пытка растянулась на вечность. С каждым новым заходом нарастала злость на собственную неуклюжесть, а Феликс всё сильнее бледнел, его дыхание сбилось, став рваным и свистящим. Когда очередь дошла до глубокого зазубренного куска, засевшего у основания большого пальца, у Хёнджина сдали нервы. Он начал ковырять рану, не в силах с первого раза нащупать опору.
Феликс со свистом втянул воздух, запрокинув голову; из горла вырвался хриплый, задавленный звук, похожий на скулёж.
— Хён, пожалуйста... — прошептал он, и в этом голосе было столько боли, что у Хёнджина потемнело в глазах.
На секунду зажмурившись, Хёнджин глубоко вдохнул, перехватил пинцет поудобнее и, не давая себе времени на раздумья, резким, грубым движением выдернул остаток стекла. Феликс судорожно вздрогнул и обмяк, а по щеке скатилась одинокая слеза, которую он тут же поспешил стереть.
Дрожащими руками он схватил ватный диск, который обильно смочил в перекиси. Жидкость шипела, разъедая раны, но Феликс даже не сопротивлялся — он был опустошён. Хёнджин методично, почти механически, промакивал кожу, стараясь не смотреть, как всё сильнее краснеет в его пальцах пропитанная вата, становясь неприятно липкой. К горлу подступала тошнота, но он заставил себя сосредоточиться. Сначала аккуратно наклеил пластыри на самые глубокие порезы, а затем, решив подстраховаться, бережно обмотал ладони широким бинтом, фиксируя края и скрывая кровавые разводы.
— Готово, — прошептал Хёнджин наконец, отбрасывая окровавленные салфетки. — Жить будешь.
Короткий сухой смешок слетел с губ Феликса, тут же перейдя в приступ кашля. Его плечи подрагивали, а в глазах застыла усталость, которую не могли скрыть ни грим, ни яркий сценический свет.
— Спасибо, Хёнджин, — отозвался он, выдавливая из себя каждое слово. — У тебя талант собирать меня по кусочкам, пока всё летит к чертям.
Закатив глаза, Хёнджин игриво щёлкнул друга по носу, не скрывая усмешки.
— Завязывай с пафосом, «солнечный мальчик». Не строй из себя мученика. Роль главной драмы в этой группе официально занята мной, смирись.
Дёрнув плечом, Феликс попытался улыбнуться в ответ, но вышло вяло, почти вымученно. Хёнджин, заметив это, молча закрепил последний виток бинта и опустил руки, обессиленно оседая на пол рядом. Адреналин, державший их в тонусе последние полчаса, начал стремительно отступать, сменяясь тупой, ноющей пустотой. В комнате повисла плотная тишина, нарушаемая тихим гудением одинокой кольцевой лампы. Феликс не шевелился, просто сидел с закрытыми глазами, постепенно выравнивая рваное дыхание.
Несколько долгих минут Хёнджин молча смотрел в одну точку. В пространстве, пропитанном запахом антисептика и крови, витал невысказанный вопрос, ставший теперь единственно важным. Феликс первым нарушил тишину. Открыв глаза — пустые, отражавшие лишь холодный свет лампы, — он посмотрел на свои забинтованные руки, словно это были руки чужого человека.
— Знаешь, — Феликс говорил хрипло, с надрывом, словно заезженная пластинка. — Я не подписывался на это. Не хочу быть... этим. Охотником.
Он повернул голову к Хёнджину; в глазах, где больше не осталось прежнего света, застыл немой укор.
— Какого чёрта именно я?
Хёнджин ответил не сразу. Устало смахнув со лба прилипшую прядь, невольно оставил там яркий след, даже не заметив этого. Он поднял глаза на друга — в них читалось то самое нескрываемое сочувствие, которое всегда было их тайным языком.
— Спроси что-нибудь полегче, Ликс. Я задаюсь тем же вопросом каждое утро, когда смотрю в зеркало.
Судорожно выдохнув, Феликс уткнулся лбом в плечо Хёнджина. Мысли о бесконечной беготне и проклятом наследии предков давили на него бетонной плитой. Перед глазами крутился замкнутый цикл: репетиции, сцена, фанаты, а потом — темнота, страх и риск оставить голову в какой-нибудь подворотне. Бег по кругу, где финишная черта постоянно отодвигается.
— Но почему именно мы? — прошептал Феликс, и в голосе прорезалось отчаяние. — Мы же обычные парни... Ну да, стали трейни, пахали как проклятые, добились славы. Но мы учились петь и танцевать, а не... На что мы вообще охотимся?
Чуть отстранившись, Хёнджин впился взглядом в глаза Феликса. Никакого нравоучительного тона или косых взглядов — только свинцовая усталость и понимание.
— Это в крови, Ликс, — Хёнджин выдавил из себя тяжёлый вздох. — Подарочек от предков, который не вернёшь в магазин. Чёртова цепь, и мы в ней — очередные звенья, хочешь ты того или нет.
— И что дальше? — голос Феликса ощутимо дрогнул. — Просто продолжать этот марафон? Гоняться за... ними... пока не сдохнем?
— Честно? Без понятия, — Джинни мягко коснулся волос друга, ощущая, как внутри вскипает инстинктивное желание прикрыть его собой. Брата, напарника — неважно. — Давай сначала разберёмся с этим «семейным делом», а там уже всё решим.
Взгляд Феликса вдруг замер на руке друга, и лицо мгновенно стало серьёзным.
— Ох, Хёнджин, твоё предплечье… — Феликс с максимально сосредоточенным лицом, прикусив кончик языка, осторожно, стараясь не причинить лишней боли, отлепил прилипшую к ране ткань. Тонкая алая полоска на бледной коже выглядела неуместно.
Хёнджин, наоборот, разглядывал собственную руку так, будто это был экспонат в музее современного искусства. В пылу недавней суматохи он даже не почувствовал, как острый осколок полоснул по телу.
— Даже не заметил, — выдал он с таким искренним удивлением, что Феликс невольно закатил глаза. — Царапина. Ерунда, пустяки.
— «Пустяки», — буркнул Феликс, поднимая с пола стоящую поблизости бутылочку с перекисью. — Ты сейчас выглядишь не лучше меня. Сиди смирно.
Как только антисептик коснулся кожи, Хёнджин вздрогнул. Жидкость противно зашипела, а в воздухе повис специфический металлический запах. Закусив губу, Феликс аккуратно приклеил пластырь с детским принтом — случайную находку из аптечки.
На пару секунд повисла тишина. Хёнджин уставился на зверька, потом на Феликса, а затем коротко фыркнул. Через мгновение их обоих сотрясало от хохота — истеричного, вымученного, но необходимого, как спасительный глоток кислорода после долгого погружения под воду.
— Ты издеваешься? — Хёнджин ткнул пальцем в ласку. — Это что, мой новый талисман удачи?
— Конечно. Подчёркивает твой суровый образ охотника, — Феликс вытер выступившие слёзы, чувствуя, как отступает напряжение, сковывавшее грудную клетку.
Улыбнувшись шире, чем следовало, Хёнджин принялся деловито собирать разбросанные бинты и пузырьки обратно в пластиковый бокс. Это простое, бытовое занятие возвращало их в реальность, где главные угрозы — не демоны и проклятия, а банальные ушибы и гнев лидера.
— Ладно, — Хёнджин захлопнул крышку аптечки с отчетливым щелчком. — С этим «семейным делом» мы разберёмся позже. Сейчас у нас есть проблема посерьёзнее.
— Какая? — Феликс шмыгнул носом, окончательно возвращаясь в текущий момент.
— Да посмотри вокруг! — Хёнджин обвёл комнату жестом, полным отчаяния. — Если Чан увидит, во что мы превратили общую гостиную, он нас самолично в асфальт закатает быстрее, чем любая нечисть.
С трудом фокусируя взгляд, Феликс медленно окинул гостиную: книжный стеллаж повален, груды литературы и обломки декора смешались с осколками зеркала. Кольцевая лампа мигала, то тускнея, то вспыхивая. Воск, прилипший к ламинату, предстояло отдирать не один час.
— На уборку уйдёт вечность, если мы вообще сможем вернуть сюда хоть какой-то порядок... — Феликс тяжело вздохнул и нервно поправил бинты, пряча дрожащие пальцы в рукавах худи.
Вспомнив кое-что, Хёнджин рванул к коробочке на полу.
— Слушай, так не пойдёт, мы же глаза сломаем в таких потёмках, — пробормотал он, выуживая несколько увесистых свечей. — Помоги мне, расставь их на журнальном столике и вот на той полке. Надо осветить хоть что-то, пока мы не начали разгребать этот завал.
Аккуратно обходя острые осколки разбитого зеркала, Феликс кивнул и принялся за дело. В кармане пальцы наткнулись на зажигалку. Он вытащил её и, не доходя до свечей, щёлкнул колёсиком. Сухой треск впился в тишину, и из горелки вырвался крошечный, беспокойно пляшущий огонёк.