Ноль по шкале цвета

Глава 5

Я не вижу твой цвет

Я вышел из университета, когда солнце уже клонилось к серым крышам, и тени стали длинными, как чужие пальцы, тянущиеся по асфальту. Воздух был холодным, прозрачным, почти стеклянным, и каждый вдох отдавался в груди резкой, неприятной свежестью. Я поправил лямку рюкзака — она вечно сползала с правого плеча, — и уже собрался повернуть к остановке, как вдруг заметил её.

Юта стояла в дальнем углу двора, у старого тополя. Плащ почти не шевелился, тёмные очки смотрели куда-то в сторону, но я почему-то был уверен — она видит меня. Даже не глядя.

«Снова ты…»

Ноги сделали шаг раньше, чем мозг успел вмешаться. Один маленький, почти незаметный шаг в её сторону. Будто внутри меня проснулось что-то, чего я боялся и ждал одновременно. Что-то глупое, тёплое, отчаянное.

«Что я делаю?»

Я одёрнул себя, как натягивают поводок — резко, почти жестоко. Развернулся и зашагал к остановке, чувствуя, как внутри поднимается мерзкое чувство трусости, смешанное с облегчением. Смесь такая знакомая, что я перестал её замечать. До сегодняшнего дня.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимал, что происходит. Почему меня так тянет к ней? Почему одновременно хочется и подойти, и убежать? И почему ни одно из этих желаний не похоже на нормальное, человеческое?

Я прошел уже достаточно, когда краем глаза заметил: Юта тоже двинулась. Не ко мне — параллельно, держась на расстоянии, но явно в ту же сторону, что и я.

«Совпадение?»

Я свернул за угол, к проспекту, где всегда много машин и где можно затеряться в толпе. Она свернула следом, не ускоряясь, не замедляясь, держа дистанцию, как тень, которая не имеет своей воли, но почему-то выбрала именно меня.

Тогда я решил ускорить шаг. Она тоже ускорилась, продолжая держать дистанцию.

Это не случайность и не совпадение. Она идёт за мной. Не догоняет, не окликает, не пытается привлечь внимание — просто держится на расстоянии, будто ждёт, когда я сам остановлюсь, обернусь, спрошу.

Я резко свернул в первый попавшийся двор — туда, где гаражи, где узкие проходы между домами, где можно запутать следы, где я сам себя терял в детстве, когда хотел спрятаться от всего мира. От родителей, которые не замечали. От одноклассников, которые смеялись. От её взгляда.

Я уже почти нырнул в арку, когда услышал шаги сзади — чужие, быстрые, решительные. Я не успел ни обернуться, ни ускориться, потому что в следующую секунду её пальцы сомкнулись на моём запястье. Так крепко, что на секунду показалось, что моя кость сейчас сломается.

И в тот же миг мир взорвался. Краски хлынули отовсюду — с неба, со стен, из щелей между гаражами. Жёлтый, синий, красный, зелёный — они смешивались, накладывались друг на друга, кричали, ослепляли. Я не видел лиц, не видел домов, не видел асфальта под ногами. Только цвет. Только боль. Только этот страшный, запретный, живой цвет, которого не должно было быть.

Я вырвал руку — резко, почти грубо, — и отшатнулся, вжимаясь спиной в холодную стену гаража. Пальцы горели огнём, в глазах всё ещё плыли разноцветные круги, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Что тебе нужно?! — сорвалось с губ криком, которого я сам от себя не ожидал. — Зачем ты за мной ходишь?! Что ты от меня хочешь?!

Голос дрожал, срывался, был чужим, грубым, почти звериным. Я не узнавал себя. Но не мог остановиться.

Она вздрогнула. На секунду — всего на одну короткую, едва уловимую секунду — её лицо потеряло свою обычную непроницаемость. Брови чуть приподнялись, губы приоткрылись, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг. Но она быстро взяла себя в руки, тряхнула головой, и маска вернулась на место.

— Ты… — начала она и замолчала, будто подбирая слова. Потом сделала короткий, почти незаметный вдох и спросила уже ровнее, хотя в голосе всё ещё чувствовалась лёгкая дрожь: — Ты не видишь цвета этого мира?

Я ждал чего угодно — оправданий, объяснений, даже молчания. Но не этого. Не прямого, спокойного, почти будничного «ты не видишь цвета». Словно она спрашивала, какой сегодня день недели или не забыл ли я выключить свет.

Я не знал, что ответить, откуда она узнала, как долго она знает, что ей вообще известно. Я просто смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. В голове звенела пустота. Язык прилип к нёбу. Она выдержала паузу, потом отвела взгляд куда-то в сторону, на серую стену гаража, и сказала тихо, почти себе:

— Я не вижу твой цвет… Встречаю такое впервые и признаться честно, мне крайне неуютно от этого.

Я моргнул. Слова не сразу дошли до меня.

— Что? — выдохнул я.

— Я хотела бы тебе кое-что рассказать, — сказала она тише, почти шёпотом. — Но я не уверена, что это будет… адекватно. Моя особенность, — Юта сделала паузу, будто пробуя слово на вкус, — возможно, дала сбой. Или я схожу с ума. Или…

Она не договорила. Замялась, потупилась и замолчала, оставив фразу висеть в холодном воздухе между нами.

Я не знал, что на это ответить. Не знал, чего она хочет. Не знал, почему она вообще со мной говорит.

Внутри всё ещё пульсировал тот страшный, живой цвет, который вспыхнул, когда она коснулась меня. Но теперь он не кричал — он гудел где-то под рёбрами, как больной зуб, напоминая о себе каждым ударом сердца.

Я провёл пальцами по переносице — привычное движение, которое помогало собраться. Потом ещё раз. Только когда мир перестал плыть перед глазами, я поднял на неё уставший взгляд. Юта стояла в двух шагах, не приближаясь, не отступая. Её тёмные очки чуть блестели в тусклом свете, но я почти физически чувствовал, как за ними мечутся её глаза — голубые, растерянные, ждущие.

— Я не понимаю, — сказал я. Голос звучал устало, без прежней агрессии. — Ничего не понимаю.

— Я тоже, — ответила она просто.

Я смотрел на неё, и внутри медленно, очень медленно, утихало то странное, дикое чувство, которое поднялось, когда она схватила меня за руку. На его место приходила пустота. Знакомая, серая, безопасная.

Но теперь она ощущалась иначе.

Рядом с ней она не была безопасной.

Глава 6

Пустота

Вечер опускался на город медленно, как тягучая серая жидкость, заливающая улицы, дома и мысли. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и не мог оторвать взгляд от трещины, которая тянулась от люстры к углу комнаты, разветвляясь на мелкие паутинки. Я знал её каждый изгиб. Она была здесь всегда. Как и я.

В голове крутился тот разговор. Её голос, спокойный, почти безразличный, но с той едва заметной дрожью, которую я уловил в самом конце. Она сказала, что не видит моего цвета, что встречает такое впервые и ей крайне неуютно от этого. А потом моё растерянное «что?» и её тихое, почти обречённое «я тоже».

Я переворачивался с боку на бок, пытаясь найти положение, в котором мысли перестанут давить, но простыня сбивалась под спиной, воздух становился тяжёлым и густым, будто стены сдвинулись ближе. Когда я закрывал глаза, под веками снова вспыхивали те краски — жёлтые, синие, красные. Они не уходили, они ждали. Они пульсировали где-то в глубине, напоминая, что цвет не исчез, он просто спрятался, а теперь, когда она коснулась меня, он снова проснулся.

Я сел, провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами привычную красноту под глазами, ту самую, которую ненавидел, потому что она напоминала: цвет всё ещё может пробиваться через кожу, даже если мир вокруг серый и плоский.

Дышать стало тесно. Я встал, почти не отдавая себе отчёта, натянул первую попавшуюся толстовку, не взглянув в зеркало, прошёл мимо прихожей, где мать, кажется, что-то сказала, но я не услышал. Я уже стоял на улице, вдыхая холодный воздух, который должен был помочь, но не помогал. Тогда я побежал.

Не к остановке, не в сторону университета. Вверх, туда, где город заканчивался и начиналась пустота. К старому холму, на который я не поднимался несколько лет. В детстве я называл его «вершиной», хотя это был просто пологий склон, поросший кустарником. Но там, наверху, всегда было тихо, пусто и серо.

Я бежал, перепрыгивая через корни, скользя по мокрой траве, чувствуя, как в груди колотится что-то тяжёлое и тёплое. Это не было ни страхом, ни злостью, ни отчаянием. Просто слишком много всего, что не помещалось внутри.

Ноги сами вынесли меня на вершину, и я остановился, тяжело дыша, чувствуя, как воздух рвётся из лёгких хриплыми, неровными толчками, как сердце стучит где-то в горле, не желая успокаиваться. Вокруг было тихо и пусто. Даже ветер стих, будто тоже устал.

Я опустился на склон, не разбирая, сухая трава или мокрая, просто сел, обхватив колени руками, и уставился в серую даль, где город уже начинал зажигать редкие огни, тусклые, далёкие, почти неживые. А потом я откинулся назад и лёг на холодную землю, чувствуя, как её сырость просачивается сквозь толстовку, как мелкие камешки впиваются в спину, как ветер, наконец вернувшись, начинает гладить лицо, медленно, невесомо, будто пытается стереть с него всё, что я принёс с собой.

Я лежал, глядя в небо. Оно было серым, как всегда, но постепенно, незаметно, цвет начал меняться — темнеть, наливаться глубиной, становиться почти чёрным, и я смотрел на это, не отрываясь, завороженный тем, как медленно исчезает свет, как мир погружается в себя, как краски уходят одна за другой, оставляя только небо и тишину.

А потом я заметил первую звезду. Она была крошечной, бледной, едва заметной, но она была. И я смотрел на неё, чувствуя, как внутри постепенно затихает то тяжёлое, горячее, что гнало меня сюда. Я не думал о ней, не думал о цвете. Я просто лежал на холодной земле, глядя в небо, и ждал, когда появятся следующие звёзды.

И они появлялись. Одна за другой, медленно, будто кто-то зажигал их по очереди. К тому моменту, когда небо стало совсем тёмным, их было уже много — мелких, холодных, далёких, но настоящих.

Я закрыл глаза, чувствуя, как холод от земли проникает в тело, как ветер касается век, как внутри, под рёбрами, тот самый цвет пульсирует уже тише, спокойнее, почти незаметно. Я не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Я просто лежал и дышал. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать.

***

Когда звёзд стало достаточно много, чтобы я перестал их считать, я поднялся. Тело затекло от холода, толстовка промокла на спине, и каждый шаг отдавался лёгкой дрожью, которую я старался не замечать. Город внизу уже не выглядел серым — в темноте он казался почти чёрным, с редкими жёлтыми точками окон, разбросанными как попало, будто кто-то рассыпал горсть монет по бархатной ткани.

Я пошёл вниз, не торопясь, позволяя ногам самим находить дорогу. Спуск всегда казался легче подъёма — не нужно было бороться, не нужно было дышать с надрывом, просто двигаться вперёд, туда, где ждал привычный мир с его серыми улицами и серыми людьми.

Я уже почти вышел к освещённой дороге, когда услышал знакомые голоса. Однокурсницы шли навстречу, не видя меня в темноте, и продолжали тот же разговор, будто и не прерывались.

— ...я тебе говорю, она вообще какая-то странная. Кажется такой холодной, важной, а на деле, наверное, если припугнуть, сразу заплачет.

— А эти её очки? Как будто она звезда какая-то.

— А ещё мне показалось, что она строила глазки одному из парней с нашего курса. В первый же день и пытается добиться мужского внимания.

— Может, она просто хочет, чтобы её заметили? Вот и выделяется.

— Ну, если это попытка быть замеченной, то она жалкая.

— Может всё-таки припугнём? Ну так, разок, для профилактики?

Они прошли мимо, даже не взглянув на меня. А я шёл дальше, не замедляя шага, и ничего не чувствовал. Ни злости, ни желания остановиться и сказать что-то. Ни даже мысли о том, что они не правы. Просто — пустота.

Я прошёл мимо, оставляя их голоса позади, и вышел на освещённую улицу, где фонари разгоняли темноту светло-серым, почти белым, неровным светом. Город встретил меня привычным шумом — редкие машины, далёкий лай собаки, гул автобуса где-то за квартал. Я шёл, и мысли не появлялись.

Дом встретил меня тишиной. Мать, кажется, уже спала, или просто не вышла. Я скинул куртку, прошёл в свою комнату, не зажигая света, и опустился на кровать, чувствуя, как холод от холма всё ещё держится в теле.

Глава 7

Простуда.

Я проснулся от того, что тело отказывалось мне подчиняться. Сначала я решил, что надо подождать, и мышцы отзовутся, но они гудели глухой, тягучей болью, словно кто-то выжал меня за ночь и оставил сушиться на солнце. Голова была тяжёлой и налитой, веки дрогнули, попытавшись открыться, но снова сомкнулись.

Я лежал неподвижно, чувствуя, как одеяло давит на грудь, как подушка наливается жаром, как собственное дыхание отдаётся в горле хриплым, горячим шёпотом. Холод с холма, сырость земли, которую я так глупо впустил в себя, — всё это теперь пульсировало внутри, напоминая о том, что я не железный.

В дверь постучали. Тихо, почти неслышно.

— Ахрома, — голос матери был приглушённым, осторожным. — Можно войти?

Из горла вырвался только сухой, хриплый звук, и я просто кивнул, хотя она не могла этого видеть.

Дверь открылась, и она вошла. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, но я слышал их сквозь гул в голове. Она остановилась у кровати и посмотрела на меня. Я видел её лицо сквозь прищуренные веки — встревоженное, уставшее, без привычной маски раздражения.

— Ты не вышел в назначенное время, я подумала, что-то случилось.

Я не нашёл сил ответить. Только смотрел на неё сквозь прищуренные веки, чувствуя, как каждое слово падает в тишину и тонет в ней, не находя отклика.

Она шагнула ближе и положила ладонь мне на лоб. Пальцы были прохладными и сухими, и это прикосновение на мгновение отрезвило, будто сняло слой жара, но тут же вернуло обратно, только отчётливее.

— Ты весь горишь, — сказала она тихо, почти удивлённо.

Я хотел сказать что-то, объяснить, но слова застряли где-то в горле, превратившись в хриплый выдох. Мать не стала ждать ответа. Она вышла из комнаты, и я слышал, как на кухне звякнула кружка, зашумела вода. Вернулась она через минуту, держа в руках стакан с тёплой водой. Поставила на тумбочку, села на край кровати и помогла мне приподняться, чтобы я мог сделать глоток. Вода обожгла горло, но я пил, потому что это было единственное, что я мог сейчас сделать.

Она не спрашивала, где я был ночью. Не пыталась угадать, что случилось. Просто сидела рядом, глядя в окно, и молчала. В этом молчании не было осуждения, не было тревоги. Только тихое присутствие, которое я не знал, как принять.

— Отдохни, я напишу твоему куратору, что ты не придешь. — сказала она наконец и вышла. Я закрыл глаза, слушая, как затихают её шаги в коридоре. За окном медленно светлело небо. Я лежал, чувствуя, как жар разливается по телу.

Я слышал, как мать ходит по квартире — тихо, почти беззвучно, будто боялась потревожить мою болезнь лишним шумом. Где-то звякнула посуда, зашуршала ткань, скрипнула половица под её шагами. Эти звуки были такими обычными, такими домашними, что я почти забыл, когда слышал их в последний раз. Обычно я избегал их, закрывался в своей комнате, отгораживался от всего, что напоминало о жизни за пределами моей головы. Но сейчас они не раздражали.

Я попытался повернуться на бок, но тело отозвалось тупой болью в каждом суставе, и я замер, позволяя себе просто лежать и смотреть в потолок.

«Такого результата своей прогулки я не ожидал…»

Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в дремоту, не пытаясь контролировать мысли. В какой-то момент я услышал, как мать снова подошла к двери, постояла за ней, не стуча, не входя. Я не знал, что она делала — может быть, прислушивалась, может быть, просто стояла. Через минуту её шаги удалились в сторону кухни. Я снова провалился в сон, зная, что сегодня мне не нужно никуда идти.

***

Вечером я проснулся от того, что в комнате стало темно. За окном уже не светлело — там стояла густая, почти осязаемая тьма. Голова всё ещё была тяжёлой, но жар спал, оставляя после себя только слабость и пустоту.

Я повернул голову и увидел на тумбочке тарелку с супом, накрытую перевёрнутой миской, наверное, чтобы остывал медленнее. Рядом стояла кружка с тёплым чаем и записка, сложенная вчетверо. Я потянулся за ней, чувствуя, как каждое движение отдаётся тупой болью в мышцах, и развернул бумагу. Почерк был ровным, аккуратным, чуть наклонённым вправо — материнский, знакомый с детства.

«Если проснёшься — поешь пожалуйста. Оставлю на плите, если захочешь ещё. Не выключай телефон. Мы с отцом уехали. Приедем завтра.»

Я перечитал записку дважды, хотя слов было немного. В них не было слёз, не было упрёков, не было вопросов. Только забота, такая простая и такая непривычная, с которой я не знал, что делать.

Я с трудом приподнялся, опираясь на подушку, и пододвинул тарелку к себе. Пальцы дрожали, когда я снимал миску, и пар тонкой струйкой потянулся вверх. Суп был ещё тёплым, и я начал есть, медленно, по глотку, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Закончив, я отодвинул тарелку, сделал глоток чая и откинулся на подушку. В комнате было тихо, и эта тишина уже не казалась враждебной. За окном кто-то прошёл мимо фонаря, и тень скользнула по стене.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается странное, забытое ощущение — не пустота, не боль, а просто усталость, с которой можно жить.

Я лежал так несколько минут, слушая собственное дыхание, и вдруг вспомнил, что в кармане штанов всё ещё лежит телефон. Мать просила не выключать его — и я не знал, зачем вообще за ним потянулся. Но рука уже скользнула в карман, пальцы нащупали холодный корпус, и через секунду экран засветился в темноте.

В уведомлениях горело несколько пропущенных сообщений. Я не сразу понял, что это необычно. Почти никто мне не пишет. Чат с родителями пустует, однокурсники не помнят о моём существовании, и единственные уведомления, которые я получаю, — это рекламные рассылки, которые я даже не открываю.

Но здесь было имя.

Юта.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри, сквозь усталость и слабость, поднимается что-то острое, тревожное. Пальцы застыли над экраном, не решаясь провести по нему. Я не знал, что она могла написать. Зачем она вообще взяла мой номер? Откуда он у неё есть? Я не давал его ей. Она спросила у кого-то? Нашла в общем чате? Я не знал, и это незнание пугало больше, чем любые слова.

Я смотрел на экран, не открывая сообщения. Потом, не дожидаясь, пока любопытство пересилит страх, нажал на кнопку блокировки экрана, перевернул телефон и положил его на тумбочку. Тишина в комнате стала другой.

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце бьётся быстрее, чем должно. Она написала мне. Я не знал, что она хотела сказать. И от этого становилось одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что я мог не читать сейчас, не решать, не отвечать. Тяжелее — потому что теперь это сообщение лежало там, на тумбочке, перевёрнутое экраном вниз, и я знал, что оно есть.

Она написала мне.

«Зачем?»

Я закрыл глаза и попытался не думать об этом. Не получилось.

Глава 8

Первый шаг.

Я проснулся оттого, что комната была залита утренним светом — не серым и не тусклым, а именно живым, прозрачным, каким он бывает после нескольких дней, проведённых в темноте, когда закрытые веки привыкают к плотному жару, а внутри всё кажется чужим и не своим. Я полежал неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, и постепенно понял, что боль отступила: она не исчезла совсем, но стала тише, глуше, она больше не выкручивала суставы и не мешала дышать, превратившись в тупую, почти забытую тяжесть, с которой можно было жить.

Я сел на кровати, чувствуя, как мышцы слегка ноют, но слушаются, и осторожно потянулся за телефоном на тумбочке, чтобы наконец открыть сообщение от Юты, которое ждало меня со вчерашнего вечера.

«Я нашла твой аккаунт в общем чате группы, ты не пришёл после нашего разговора, что-то произошло?»

Я перечитал эти строки несколько раз, пытаясь уловить за ними что-то, чего она не дописала, какой-то скрытый смысл или хотя бы намёк на то, что она действительно волновалась, но слова были простыми и почти будничными, как будто она спрашивала о погоде или о том, сдал ли я домашнее задание, и от этого становилось одновременно легче и тяжелее. Я не ответил. Положил телефон обратно на тумбочку и решил, что сделаю это позже, когда пойму, что вообще можно сказать в ответ на такое.

Я поднялся с кровати, натянул черные брюки и ту же черную водолазку, в которой ходил последние дни, поверх накинул белую рубашку, и вышел из комнаты в коридор, где уже горел свет и пахло чем-то горячим, исходящим из кухни. Мать стояла у плиты, помешивая ложкой в кастрюле, и когда я вошёл, она обернулась, быстро скользнув взглядом по моей фигуре с ног до головы — тот самый привычный, материнский жест, который я научился не замечать, но сегодня он почему-то отозвался внутри слабым, тёплым чувством.

— Ты куда? — спросила она, и голос её звучал ровно, без тревоги.

— В универ.

Она не стала спрашивать, как я себя чувствую, не стала уговаривать остаться или отдохнуть ещё день, потому что, наверное, знала, что это бесполезно, и просто посмотрела на меня ещё секунду, а потом отвернулась обратно к плите, и я не знал, что она думает на самом деле.

Я задержался на пороге, глядя на её спину, и сказал негромко, почти не надеясь, что она услышит:

— Спасибо. За суп, за заботу и вообще… за всё.

Она не ответила, но я заметил, как на мгновение затихло движение ложки в кастрюле, и этого было достаточно.

Я вышел в коридор, натянул кроссовки и толкнул входную дверь, вдыхая холодный, прозрачный утренний воздух, который заполнил лёгкие свежестью и какой-то тихой, почти неслышной надеждой. За спиной осталась тишина квартиры, впереди — серое небо, мокрый асфальт и новый день, о котором я не знал ровно ничего.

***

Я почти успокоился, почти поверил, что день пройдёт тихо и незаметно, когда на подходе к университету заметил знакомую фигуру у входа: тёмный плащ, круглые очки, неподвижная поза. Юта стояла, глядя куда-то в сторону, и, казалось, не замечала ни прохожих, ни утренней суеты.

Но прежде чем я успел решить, подойти или пройти мимо, к ней шагнул высокий парень, которого я раньше не видел. Он наклонился к её лицу, сказал что-то, чего я не расслышал, и взял её за локоть — не мягко, не вежливо, а так, будто она была вещью, которую нужно просто перенести с места на место. Юта дёрнулась, но он не отпустил, и они вместе скрылись за углом, в сторону университетского сада.

Я не знал, что заставило меня двинуться следом. Я почти ничего не чувствовал — ни тревоги, ни гнева, ни даже любопытства. Но ноги понесли меня за ними без команды, будто какая-то чужая воля управляла мной.

Я дошёл до сада и остановился за густым кустарником, откуда была видна скамья у старого фонтана. Парень стоял перед Ютой, перекрывая ей путь. Его голос был тихим и жёстким, и даже на расстоянии чувствовалось напряжение.