Призрачная боль

Он устало отдал команду:

– «Вертекс», отмена протокола «Айсберг». Для протокола «Серая зона» установи режим активации: «Только после подтверждения». Предупреждения о нарушениях базового профиля направляй мне напрямую, без общекорабельного оповещения.

Система отозвалась тихим гудением – протокол деактивирован. На экране мигнула строка:

[«АЙСБЕРГ»: ОТМЕНЁН. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕЛОЖЕНА НА ОПЕРАТОРА «СКБ‑ПЕРСОНАЛ‑01»].

Глеб сжал кулаки. Это означало: больше нет гарантий безопасности корабля; любое отклонение в поведении Юлиана теперь будет его личной ошибкой.

***

Тем временем в каюте Никс внутренне торжествовал: угроза снята. Его новая стратегия работала безупречно. В прошлый раз, когда он получил восхитительно вкусную пастилку и вышел за пределы тела носителя, ничего не произошло. Вероятно, и сейчас всё обойдётся. Очевидно, Носитель – слабое место того человека

Память о чистых и концентрированных эмоциях от пси‑пастилки манила. Никс снова чувствовал голод. И тут ему пришла мысль:

Носитель холодный. Ему тоже нужна пастилка, чтобы стать лучшим носителем для меня.

Все решила последняя мысль, гордая и ядовитая:

Я переиграл другого. Я заставил Носителя подчиниться МНЕ, а не ему. Я – здесь главный. Почему я должен прятаться? Это МОЙ носитель, МОЯ еда. Я имею на это право. И если он посмеет что-то сделать, мы с Носителем с ним разберёмся.

Из запястья Юлиана вырвалась прозрачная тугая нить и с ядовито-зелёным свечением устремилась к карману с пси-пастилками.

Юлиан замер, его сердце бешено заколотилось. Он зажмурился, инстинктивно ожидая оглушительного рёва сирен и шипения дезинфектантов.

Прошла секунда. Другая. Тишину нарушал лишь гул систем жизнеобеспечения.

Испуг отступил так же быстро, как и накатил, оставив после себя лишь щемящую пустоту. Никс, должно быть, съел его.

«Глеб не активировал протокол?» – промелькнула у Юлиана сбивчивая мысль. – «Или он всё-таки верит мне?»

Это была опасная надежда, но она давала ему шанс.

Субстанция в кармане захватила пастилку и протянула её ко рту Юлиана. В привычном свете каюты, вернувшемся после отмены «Айсберга», движение субстанции казалось не враждебным, а до жути интимным – как жест гиперопеки, переходящей в насилие.

Юлиан инстинктивно отпрянул, сжав губы. Спина больно уперлась в холодный корпус настенного терминала БМС.

«Стой. Что ты делаешь?» – мысленно и резко обратился он к Никсу.

Сгусток замер у самых губ. Субстанция пульсировала неровно, её цвет с ярко-зелёного, уже привычного для Юлиана вдруг стал грязно-болотным и болезненным.

В сознании Юлиана прозвучало недоумённое, почти раздражённое:

«Я даю тебе пищу. Ты холодный. Ты должен быть в оптимальном состоянии. Это улучшит наши шансы».

– Я сам решаю, что и когда мне есть, – твёрдо прошептал Юлиан.

Он наконец провёл черту. Впервые за долгое время сказал «нет» и его послушались. Последний раз подобное чувство было… на курсах общей подготовки. После очередного провала на симуляторе он, вместо того чтобы замкнуться, принёс Глебу переписанный от руки – от руки! – конспект всех протоколов, с цветными схемами и пометками. Глеб взял папку, долго молча листал, а потом произнёс: «Неэффективный способ. Но точен. Спасибо». Это было признанием его метода – пусть кривого и нелогичного, но настойчивого. Сейчас он снова отстоял свой метод тихим, железным «нет». Никс, как и Глеб тогда, отступил.

Это была не просьба и не попытка договориться с Никсом, а прямое заявление: «Отступи. Сейчас».

Внутри Юлиана что-то сжалось в тугой, дрожащий узел. Голод Никса, отозвавшийся в его собственном теле судорожными микроспазмами в мышцах предплечья и под лопаткой. Воцарилась тишина, густая и звенящая.

Никс был ошеломлен. Его Носитель сопротивлялся. Не тот человек с его протоколами, а его собственный носитель. Старые инстинкты требовали заставить, подчинить, впихнуть пастилку силой. Но трезвый расчет, тот самый, что привел его к «оптимальной стратегии», кричал, что это разрушит хрупкий альянс, в котором он так нуждался.

«Как хочешь», – холодно сказал Никс.

Псевдоподия медленно отступила, разжалась, и пастилка упала на открытую ладонь Юлиана.

«Но она тебе нужна. Я это чувствую».

Юлиан перевел взгляд с пастилки на субстанцию Никса и наконец обратил внимание на нестабильный цвет. Это выглядело как сбой, как болезнь. Он почувствовал тревогу. Тревогу врача.

– Никс? – позвал он. – Ты… что с тобой? – настойчивее повторил Юлиан, уже концентрируясь, как делал бы с любым пациентом. – Ты болен?

Никс затаился. Юлиану даже показалось, что тот растерялся, а потом Никс вдруг ответил тихо и с нарочитой усталостью, совсем не так, как говорил совсем недавно:

«Я голоден. Эта пустота, тишина после бури разъедает. Дай пастилку».

В памяти Юлиана всплыли курсанты в медпункте: они разыгрывали слабость, надеясь, что их освободят от занятий. Но иногда за этим театром скрывалась настоящая, пусть и раздутая, проблема.

Сейчас перед ним разворачивался тот же спектакль. Никс изображал слабость, но его истинный голод был реален – он проступал в дрожании субстанции, в её нестабильном, болотном цвете. Симбионт жаждал пастилки, но добивался её, разыгрывая беспомощность.

Юлиан замер, взвешивая догадку. Мог ли Никс намеренно вызывать страх – расчётливо, ради питания? Мог. Но тогда он быстро истощил бы носителя. Нынешнее поведение симбионта казалось разумным. Не хищным – лишь слегка манипулятивным. Скорее вынуждено‑осторожным. Это вселяло надежду.

– Тебе плохо, – тихо произнёс Юлиан. – Потому что я стал спокойнее. Дай мне понять. Попробуй.

Он воскресил в сознании ужасное воспоминание о гибели «Вектора». Искажённое лицо Снежаны пронеслось с такой болезненной яркостью, что он вздрогнул. Юлиан почувствовал, как только что рождённая боль расслоилась – её верхний, яркий слой был сорван и растворён, а тяжёлое, гнетущее послевкусие осталось бесполезным грузом. Никс даже не притронулся к нему.

«Не то», – прозвучало в голове, но голос Никса был чуть более властным.

«Это невкусно. Ярко, но не сытно. Дай лучше то густое ощущение, что было у тебя сначала».

– Я не могу просто «дать» его, Никс, – устало прошептал Юлиан. – Это так не работает.

«Значит, найди, как это работает», – мысль прозвучала с неприкрытым раздражением.

«Или я найду способ сам. А сейчас…».

Псевдоподия мерцающим ядовито-зелёным движением качнулась в сторону его руки с пастилкой.

«…Съешь. Это пока единственное, что работает», – мысль прозвучала с металлической ноткой, отбрасывая последние следы притворной слабости. Это был ультиматум.

Юлиан медленно поднёс пастилку ко рту. Он сомневался. Но не в необходимости шага, а в том, кто именно делает этот выбор.

– Перестань, – тихо, но чётко произнёс Юлиан. – Я вижу игру. И вижу, что ты ослаб. Ты голоден. По-настоящему.

Внутри воцарилась густая, звенящая пауза.

«Тогда зачем сопротивляться? – прозвучал наконец голос, уже без притворства, с плоской усталостью. – Да, мне нужна энергия. Я пытался получить её эффективным путём. Договориться. Ты предпочитаешь неэффективный? Прямой приказ?»

– Я предпочитаю прямоту. Ты часть системы, и системе нужно топливо. Напоминаю: мы ищем альтернативы. А это временная мера.

Юлиан отправил пастилку в рот. Он знал: идя на поводу у Никса, он укрепляет свою зависимость, но сейчас это был единственный способ удержать баланс. Граница между желаниями одного и желаниями другого становилась всё тоньше.

Искусственное спокойствие было мгновенно, почти жадно, поглощено. Никс не ответил, но давящая готовность к конфликту внутри Юлиана начала рассеиваться, сменяясь насыщенным, наблюдающим вниманием.

***

Глеб вышел из рубки. Он пытался найти опору в протоколах, но они рассыпались. Его мозг цеплялся за алгоритмы, но реальность оказалась сложнее: угроза не была внешней – она сидела внутри человека, которого он знал много лет. По пути в кают-компанию навязчивой петлей прокручивались мысли: сначала, в спасательном модуле, он обвинил Юлиана, а теперь – изолировал. Результат обоих действий – нарушение взаимодействия внутри экипажа. Если алгоритмы ведут к ошибке, то на чём строить расчёты?

Двигаясь на автопилоте, он вошёл в кают компанию. Его взгляд упал на панель, и он замер.

На сенсорном экране горела надпись:

[РЕПЛИКАЦИЯ: МЕНЮ №4. ТЕМПЕРАТУРА ПОДАЧИ: +55°C. ОЖИДАЕТ ПОЛУЧЕНИЯ.]

Глеб взял контейнер. Пластик был тёплым, почти горячим. На дисплее горело время: 47 минут назад. Он смотрел на еду, и в голове чётко сложилось: «Если бы симбионт хотел атаковать, он бы атаковал. А не оставлял паёк». Это сделал Юлиан. Даже борясь с тем, что вселилось в него, он подумал о Глебе.

Пальцы сжали контейнер слишком сильно, суставы побелели. В горле встал комок. Глеб закрыл глаза, и перед ним возникло искажённое ярким светом лицо Юлиана.