Моя до последнего вздоха

— Могу я задать последний вопрос?

Джон откидывается на спинку кресла напротив. Рубашка действительно сидит на нем слишком тесно — натягивается на плечах, подчёркивает руки, мне все же не показалось. Она мала ему. Но, судя по тому, как он постоянно выпрямляет спину, выпячивая и без того огромное эго, размер определенно неслучайный. Хочет подчеркнуть свои достоинства. И недостатки тоже. Я сжимаю губы, чтобы случайно не улыбнуться.

Неряшливый кабинет. Ни одной личной или семейной фотографии. И эта форма на размер меньше. Рискну предположить, что он не просто холост. Он одинок и жаждет всеобщего внимания.

Мой взгляд скользит по комнате, цепляясь за пыль на мониторе, беспорядок на столе, пока не натыкается на его лицо. Он уже пристально смотрит на меня.

Уголок его рта дергается. Самодовольная, почти ленивая улыбка появляется на лице, и он медленно расправляет плечи. Ну вот. Я же говорила — опять красуется.

— Быстро же мы перешли к последнему вопросу, — его ухмылка расплывается еще больше, перекрывая собой половину лица. Он постукивает пальцами по подлокотнику и кивает мне, разрешая продолжать. — Давай.

Терпи, Лея, это ради дела.

— Вы уже проверяли гипотезу типа жертвы?

Он поднимает бровь, явно не понимая, о чем я говорю.

— То есть?

Господи, если это действительно человек, который занимается расследованием дела «Коллекционера», этот город обречен на погибель.

— У жертв есть что-то общее? Возраст, пол, работа, социальный статус? Хоть что-то?

— Да нет — тянет он. — Никакой явной связи. Разные. И мужчины, и женщины. От двадцати до пятидесяти. Есть как безработные, так и те, кто имел вполне себе приличную работу.

Я медленно киваю, удерживая выражение лица спокойным, хотя внутри все сжимается. Дело дрянь. Он не похож на обычного сумасшедшего, а значит вариант случайных убийств по настроению отметаем. Что же между ними общего?

— А могу я получить их фамилии?

Джон тут же меняется в лице. Веселость исчезает, будто ее и не было.

— Эта информация строго конфиденциальна.

Я чуть склоняю голову, будто принимаю его ответ без возражений. На самом деле внутри у меня все сжимается от досады. Я уже почти чувствую, как ниточка ускользает из пальцев.

— Очень жаль, — я позволяю словам прозвучать мягко, почти рассеянно, и опускаю взгляд на стол, прежде чем снова встретиться с ним глазами. — Я просто подумала, что могла бы помочь. Мой отец был полицейским. Я много раз помогала ему искать то, что другие не замечали. Он говорил, что у меня есть талант. — Джон демонстративно отворачивается, не желая больше продолжать эту тему. — Но, похоже, вы и без меня отлично справляетесь.

Ехидно улыбаюсь и разворачиваюсь в сторону двери. Двигаюсь максимально медленно, давая ему время на размышление. Авось прокатит.

В конце концов, можно всегда попытаться вскрыть базу данных. Если мне повезет и код ставил он, это не составит большого труда.

Не хотелось бы так говорить про сотрудника полиции, даже детектива, но он реально тупой.

Ладонь ложится на холодную металлическую ручку, дверь с тихим шипением приоткрывается, и из коридора в комнату врывается приглушенный шум участка.

— Стой! — Я тут же замираю. — У тебя родимое пятно в форме огня?

Не сразу понимаю, что он говорит обо мне. Затем медленно опускаю взгляд на руку, которая все еще держится за ручку двери. Край рукава слегка приподнят и действительно оголяет часть ожога. Очень символично, ожог получился в форме огонька. Напоминание, что порой мне не стоит лезть туда, где можно сгореть дотла.

Оборачиваюсь через плечо и поднимаю руку, показывая ему.

— Да. Все так и говорят. Похоже на маленький огонек.

Он смотрит слишком долго. Не моргает. Вечно можно смотреть на три вещи: как течет вода, горит огонь, а дальше уже не важно. Похоже, что он уже загипнотизирован моим ожогом.

Ненормальный.

Я быстро одергиваю рукав и прячу руку в карман.

— Оставь свой номер. Я тебе кое-что сброшу.

Я возвращаюсь к столу в два быстрых шага, вырываю из блокнота чистый лист и прижимаю его ладонью к дереву, чтобы бумага не ускользнула. Шариковая ручка царапает поверхность, когда я быстро пишу номер.

— Большое спасибо, — вежливо улыбаюсь, протягивая ему смятый листок.

Джон тянется, но его рука проходит мимо бумаги. Грубые пальцы обхватывают мое запястье и притягивают к себе.

— И все же очень интересное родимое пятно. Я никогда такого не видел, — бормочет он, проводя большим пальцем по коже.

От чужого нежеланного прикосновения сердце на долю секунды замирает, забрав с собой остатки воздуха из легких. Тот, кто никогда не испытывал чувства неминуемой гибели по пять раз на дню, наверное, сказал бы, что я все выдумала.

Но, боже, как же я хочу, чтобы это было правдой.

— И не увидишь.

Дергаю руку на себя с такой силой, что его пальцы соскальзывают, проделывая кульбиты в невесомости. Толкаю дверь и вылетаю в коридор, не давая ему времени на то, чтобы остановить меня.

Я не оглядываюсь. Иду быстро. Почти бегу.

Длинный коридор участка гудит под ногами глухим эхом. Лампы под потолком мигают, и свет рвется на ломаные полосы, в которых тени дергаются по стенам, будто живые. Я прохожу мимо закрытых дверей, мимо чужих голосов за перегородками, мимо поста охраны, где дежурный бросает на меня короткий взгляд, и выскальзываю наружу, в холодный воздух улицы.

***

Шум вечернего Бродвея вытесняет безликие серые стены метро. В лицо сразу бьет холодный воздух. Врываясь в легкие, он царапает горло, и я жадно втягиваю его снова и снова, будто этим могу остудить себя изнутри, заткнуть пустоту, которая расползается в груди.

На улице уже темно. Осенняя ночь опускается быстро, раскрывая тени, которые при ярком свете дня не были заметны. Неоновые вывески кафе и магазинов заливают мокрый асфальт ядовитыми пятнами света. Они расплываются в лужах, создавая иллюзию движущейся карты, по которой кто-то невидимый чертит свой маршрут.

Я подтягиваю шарф выше, почти до самых глаз, прячу в него нос и половину лица. Бесполезно. Холод все равно просачивается под свитер, касается кожи тонкими ледяными пальцами, и по рукам бегут мурашки.

Телефон в руке загорается ярким светом. Всего восемь вечера, а кажется, будто город давно перевалил за полночь.

— Нет, — шепчу себе под нос, ускоряя шаг. — Все. Хватит. Теперь либо с Николь, либо вообще никуда не выхожу. А еще лучше — на ее дорогущей машине с личным охранником.

Слова звучат почти уверенно.

Почти.

Опускаю взгляд под ноги, обходя лужи, чтобы не утопить в грязной воде последние приличные кеды. Ну конечно. Ничему тебя жизнь не учит.

Я стискиваю телефон крепче.

Расслабилась сразу, как только решила, что сбросила хвост. Если я его сбросила.

Не хватало мне одного психопата, как тут же появился второй.

Заворачиваю за угол какого-то модного магазина, путаясь в собственных мыслях, и тут же застываю на полпути. Я даже забыла о том, что только что читала себе нотации о безрассудном поведении.

Он стоит напротив входа в общежитие, вглядываясь в каждую прохожую девушку. Все тот же черный капюшон и высокая маска, перекрывающая половину лица, по которой его можно было бы узнать.

И самое жуткое — никому до него нет дела.

Люди проходят мимо. Кто-то смеется. Кто-то говорит по телефону. Кто-то тащит бумажный стаканчик с кофе и даже не смотрит в его сторону. Будто мужчина в маске у студенческого общежития — обычная часть пейзажа.

Как будто так и надо.

Я медленно втягиваю воздух носом, не сводя с него глаз.

Серьезно?

Возле кампуса. Возле общежития, где живут студенты. Некоторые из них, между прочим, еще несовершеннолетние.

Но темный силуэт под фонарем продолжает мерить шагами тротуар, перекрывая подход к воротам одним своим присутствием.

Путь домой отрезан.

Сердце ударяет сильнее, но лицо я заставляю оставаться спокойным. Паника сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Справа от меня к общежитию направляется компания девушек. Они смеются слишком громко, перебивают друг друга, обсуждают какого-то парня, чей голос в сообщениях оказался «намного лучше, чем лицо».

Я тут же подстраиваюсь под их шаг и притворяюсь частью компании. Одна из них мельком смотрит на меня, и я натягиваю на губы короткую, ничего не значащую улыбку. Она равнодушно отворачивается.

С каждым метром фигура становится все отчетливее: увеличивается рост, расправляются и без того широкие плечи. Он больше не кажется размытым пятном на фоне ночи. Он становится реальным.

Шаг. Еще один.

Я уже совсем близко к моему потенциальному похитителю. Или убийце. Меня, к сожалению, не уведомили, чем я обязана столь любезному визиту.

Только я подумала, что все может быть хорошо и мне удастся прошмыгнуть, просто затерявшись в толпе, как девушки вдруг решили разойтись в разные стороны.

И вот я снова остаюсь одна. Оглядываюсь по сторонам. Прохожие почему-то резко решили обходить этот пяточек дальними путями. Мне только не хватает света прожектора и мерцающей стрелочки над головой с надписью «Я здесь».

Хотя и без того не заметить было невозможно.

Его глаза уже нашли мои. Я не могу это объяснить, но чувствую, как пристальный взгляд прожигает во мне дыру. Нет никаких сомнений. Он смотрит прямо на меня.

Красная точка сигареты вспыхивает в темноте у его губ. На миг свет выхватывает резкую линию скулы, скрывающуюся за маской. Потом снова все тонет в темноте, оставляя возможность для воображения додумать портрет самому.

«Чтоб ты подавился», — подумала я, замирая на месте.

Холод мгновенно поднимается по спине, цепляется за затылок, сковывая плечи. Если я сделаю шаг вперед, он перехватит меня у самого входа. Если останусь стоять здесь — тоже ничего хорошего. В голове одна за другой вспыхивают бесполезные варианты. Если я позвоню Николь, то могу впутать ее в то, опасность чего я сама пока что не до конца понимаю.

Впервые в жизни план бегства так долго приходит ко мне в голову.

Может, я не буду звать ее, а просто попрошусь переночевать. Пальцы уже тянутся к телефону в кармане, когда за спиной раздается знакомый смех.

— Лея! Ты чего тут мёрзнешь?

— Девочки! — облегчение накрывает меня волной. Настолько резкой, что я почти смеюсь. Я бросаюсь к ним, обнимая сразу обеих так крепко, что от растерянности они едва не роняют пакеты. — Лара, Эмили, я так рада вас видеть.

— Ты опять нас перепутала, — Эмили фыркает и, не переставая идти, толкает меня плечом. — Сколько можно? Я Эмили. Она Лара.

— Простите, вы слишком похожи, — я улыбаюсь шире, чем нужно. — Клянусь, на этот раз запомню.

Лара смеется, запрокинув голову.

— Ага, слышали мы это уже.

Я устраиваюсь между ними и намертво хватаю их под руки, чтобы уж наверняка никто не смог выхватить меня из строя.

— А ты почему тут стояла? — Эмили прищуривается, бросая на меня быстрый взгляд. — Замерзла же вся.

Я на секунду запинаюсь, потом пожимаю плечами и отвожу глаза в сторону.

— Да я телефон, наверное, потеряла. Остановилась поискать.

— Нашла?

— Нашла. Все в порядке.

Мы идем ко входу. Чем ближе общежитие, тем тяжелее становится воздух. Я чувствую его почти кожей, чувствую этот взгляд, который не отпускает.

И когда мы проходим мимо него, я поднимаю глаза.

Он стоит на том же месте.

Не двигается.

Не моргает.

Только смотрит.

Прямо на меня.

Холодные черные глаза врезаются в мои, уничтожая все хорошее и живое внутри. Полиция не может найти его три года, зато он нашел меня дважды за последние сутки.

Так-то, если подумать, я могла бы стать хорошей приманкой, чтобы его наконец поймали. Только вот роли я себе выбираю явно для смертников.

Он не делает ни шага. Не тянется ко мне. Не говорит ни слова.

И от этого становится еще страшнее.

Не знать, что тебя ждет.

— Спасибо, что проводили, девчонки, — выдыхаю я, когда мы, наконец, проходим зону охраны и оказываемся внутри. — Увидимся завтра утром на паре.

— Зачем ты это сказала? — Эмили закатывает глаза. — Теперь весь вечер испорчен. Восемь утра. Восемь. И пять пар подряд. Это пытка.

— Пока еще никто не умер, — говорю я и даже успеваю послать им воздушный поцелуй.

Потом разворачиваюсь и почти бегу к лестнице.

— Значит, я буду первой, — доносится мне вслед ее раздраженный голос.

Ну, если я сейчас же не доберусь до своей комнаты, то первой уж точно буду я, и жаль, совсем не из-за учебы.