Моя до последнего вздоха

Глава 5. Экспонат.

— Нет, пожалуйста! Нет!

Сердце колотится так громко, что его стук отдаётся в ушах. Я резко сажусь на кровати, вцепляюсь пальцами в холодную, влажную простыню и жадно глотаю воздух. Лоб мокрый. В горле пересохло, как будто я пробежала марафон.

В панике руки сами скользят по коже. Проверяю запястья, плечи, шею. Ни верёвок. Ни игл. Ничего.

Я медленно оглядываюсь.

Нет белых, пустых стен. Нет уже до боли знакомых рядов пробирок и экранов, от которых до сих пор бросает в жар. Передо мной обычная уютная комнатка. На стуле валяются вещи, на тумбочке стоит стакан воды. Реальность кажется почти неестественной. Как будто после всего того, что случилось, такого спокойного места просто не может существовать.

— Это всего лишь сон, — шепчу я в темноту и сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Всего лишь сон.

Ложь.

Это не сон. Это память. Та самая память, что не даёт мне спать, дышать и жить спокойно. Сколько бы времени ни прошло с побега, прошлое всё равно находит меня ночью, во снах, и врезается в сознание с прежней жестокостью.

Несколько секунд я просто сижу, собирая себя по кускам, а потом закрываю глаза и тру виски, пытаясь заглушить пульсирующую боль. Такое чувство, будто я магнит для всяких неприятностей.

Сбежала от одного монстра — и сразу попала к другому.

Нет. Хватит.

Я резко поднимаюсь, но одеяло цепляется за ногу. Теряю равновесие, хватаюсь за тумбочку, и стакан с водой падает на пол вместе со мной. Звук выходит слишком громким. Стекло разбивается с сухим треском.

Я замираю, затаив дыхание.

Тишина.

Смотрю на осколки на полу. На свое отражение в самом большом из них. Лицо бледное, опухшее. Давненько я не видела себя в таком состоянии.

Когда-то я была другой. Тогда я зажмуривалась и просто ждала, когда всё закончится. Плакала в своей комнате, прижимая ладони к ушам, пока наверху

Но больше такого не будет.

Осторожно переступаю через стекло и подхожу к столу, щёлкая кнопку чайника. С недавних пор я полюбила ромашку. Говорят, что она успокаивает нервы, но по мне так это обычный эффект плацебо. Но мне нравится думать о том, что я пытаюсь решить эту проблему. Даже таким заурядным методом.

Отдёргиваю плотно закрытые шторы и тут же жмурюсь от яркого света. Осеннее солнце заливает двор, цепляется за пожухлую траву, скользит по грязному кирпичу соседнего общежития и режет отражениями окна машин.

День.

Я невольно сжимаю челюсть. Маньяки же не выходят днем?

Чушь.

В кино, да, но вот в реальной жизни все иначе. Сейчас он где-то бродит, замаскированный под совершенно обычного жителя мегаполиса. Пьет кофе, гуляет с собакой и вежливо улыбается старушкам на скамейках, подыскивая новую жертву.

Пожалуй, такое яркое солнце — мой единственный шанс. Я просто буду находиться среди людей, и даже если он окажется рядом, как минимум ничего не сможет сделать. Как я уже выяснила, свидетели ему нужны меньше всего, а уж свидетели под утренним солнцем, когда любые детали становятся более очевидными, тем более.

Не давая себе передумать, я лезу в карман джинсов, свисающих со спинки стула. Разглаживаю на коленке скомканный лист. Вчера после лекции так быстро запихнула его туда; хорошо еще, что вспомнила перед тем как постирать их. Бумага мятая, чернила немного размыты. «Джон Робинс, следователь. 8-917»

— Да, — он отвечает почти сразу.

Я на секунду замираю, глотаю воздух и выпрямляю спину, будто это поможет звучать увереннее.

— Мистер Робинс. Добрый день. Вас беспокоит Лея Браун.

На том конце раздаётся короткий выдох, похожий на усмешку.

— Уже в курсе. Кривз звонил насчёт вас. — Он делает небольшую паузу, и я слышу быстрые глотки. — Ну и задачку вы себе придумали. Не совсем понимаю, чего вы хотите этим добиться. К сожалению, этого придурка мы так и не поймали. Суховат у вас выйдет диплом. Еще не поздно передумать.

Я сильнее сжимаю телефон так, что костяшки белеют. Он, видимо, совершенно не понимает, с чем имеет дело. Гибнут люди, а ему лишь бы посмеяться.

— Не вижу смысла копаться в старых, закрытых делах. Там уже ничего не исправить. А здесь — голос срывается, и я делаю паузу, чтобы взять себя в руки. —Здесь люди гибнут. И их становится все больше.

Молчание затягивается. Но я не тороплю его и не делаю первого шага. Я привыкла работать в одиночку, и если он сочтет мою просьбу чересчур навязчивой, придется рассчитывать только на себя. Впрочем, как и всегда.

— Я очень рад, что вы так обеспокоены жизнями людей. Но вы бы и о себе подумали. Молодая девушка будет таскаться за каким-то маньяком. Вы хоть понимаете, во что ввязываетесь?

Если бы он только знал, что этот «какой-то маньяк» сейчас таскается за мной, он бы разговаривал по-другому. Я так устала бегать, что не нашла ничего более абсурдного, чем попытаться опередить его. Он и так уже знает достаточно обо мне, пора бы и мне познакомиться с ним поближе.

— Если вы не хотите помочь, я сделаю это в одиночку.

На том конце снова тишина. Потом до меня доносится долгий протяжный выдох.

— Жду вас в участке через сорок минут, — бросает он. — Успеете?

— Да.

Я сбрасываю вызов раньше, чем он успевает добавить хоть слово.

***

Участок встречает меня тяжелым запахом старой бумаги, дешевого хлора и мужского пота. Это серое бетонное здание кажется склепом, где заживо похоронены надежды каждого, кто пересмотрел в детстве «Плохих парней», а по итогу сейчас клеит на лобовые стекла штрафы и перекладывает бумаги нераскрытых дел.

Тяжелая дверь поддается с натужным скрипом, отсекая шум улицы.

— Мне нужен Джон Робинс. — Охранник за стеклом не спешит. Он медленно отрывает взгляд от газеты и сканирует меня сверху вниз. — Я Лея. Лея Браун. Мне нужно...

Он молчит. Слышно только, как шуршит бумага, пока его толстый палец лениво перебирает стопку пластиковых карточек. Наконец он выдергивает одну и с сухим стуком швыряет её на стойку.

— Проходи, «стажерка», — его губы кривятся в подобии ухмылки, обнажая желтоватые зубы. — Робинс уже всё подготовил. Видно, очень ждал.

Я подхватываю бейджик с кривой надписью «СТАЖЕР» и цепляю его за край кармана на груди.

— Второй этаж. Третья дверь слева, — бросает он мне в спину, уже возвращаясь к своей газете.

Под ногами поскрипывает дерево. За годы оно знатно прохудилось. Коридор узкий, стены выкрашены в грязно-бежевый оттенок, двери глухие, с потёртыми табличками. Никакого блеска. Никакой драматичности, как в сериалах. Только сплошная, давящая обыденность.

Нет, я не виню их. По дороге сюда я успела прочитать, что семьдесят пятый участок был открыт ещё в 1886 году. Ему бы давно не таблички менять, а сносить и строить заново. Но, видимо, у старых зданий и старых дел есть общее свойство — работу над ними предпочитают откладывать в дальний ящик.

«Детектив-следователь Джон Робинс» — гласит табличка.

У него еще и отдельный кабинет. Видимо, важное лицо.

Вот это меня занесло.

Делаю вдох и стучусь. Затем быстро, не дожидаясь ответа, приоткрываю дверь. Боюсь, если буду медлить, могу передумать.

На моё удивление за столом, доверху забитым разными бумагами и папками, сидит достаточно молодой мужчина. На вид ему лет тридцати, совсем как

Так, Лея, спокойно, не думай о нем.

Он отрывается от бумаг и поднимает на меня взгляд.

— Лея? Заходи. Кофе будешь?

Я невольно отмечаю, как легко он произносит моё имя, будто уже знает меня давно.

— Да, пожалуйста, — отвечаю я и прохожу внутрь.

Стараюсь не смотреть слишком долго на хаос на его столе, чтобы не выглядеть невежей. Бумаги, папки, стикеры, распечатки, чей-то блокнот, пепельница в форме черепа. И среди этого беспорядка гипсовая фигурка сломанного велосипеда. Белая, с отколотым колесом.

Он замечает мой взгляд, но ничего не объясняет. Только разворачивается к кофеварке в углу.

Кабинет тесный. Главное, чтобы моя клаустрофобия не узнала об этом.

В воздухе стоит запах кофе, пыли и старой бумаги. На стене висит большая карта города, утыканная разноцветными кнопками. Красные, синие, жёлтые. На одной из красных, в районе порта, чёрным маркером поставлен жирный вопросительный знак.

Я задерживаю взгляд на карте чуть дольше, чем нужно.

Он возвращается с кружкой и ставит её передо мной. Керамика треснута сбоку, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот рассыплется в пальцах.

— Садись, — он кивает на единственный свободный стул.

Я сдвигаю с него старые газеты, опускаюсь и обхватываю кружку ладонями. Жар быстро проникает сквозь кожу.

Он не садится сразу. Упирается бедром в край стола и наблюдает за мной.

— Итак, Кривз сказал, ты будешь писать диплом по делу «Коллекционера», — начинает он, не давая мне сделать и глотка. — И давай сразу на «ты». Я не настолько старый, да и мы, считай, теперь коллеги.

Я быстро киваю, чувствуя, как ком в горле немного рассасывается.

Коллеги.

Звучит солидно. Кроме того, если уж мы коллеги, возможно, получится добыть куда больше информации, чем я ожидала.

Он коротко усмехается и протягивает руку через весь стол.

— Тогда я просто Джон.

— Лея. — Я жму его ладонь. — Так, как давно это началось?

Джон делает глоток из кружки и морщится. Кофе уже успел остыть.

— Три года, — говорит он, не поднимая глаз. — Первый труп нашли на свалке у реки. Без правой руки. Сначала решили, что это просто местные разборки. Личность парня так и не была установлена. Местные говорили, что часто заставали его за кражей. Похоже, что был бездомным. — Джон опустил кружку на стол и сжал кулаки. — Зря мы тогда забросили это дело. — Он щёлкает зажигалкой. Пламя вспыхивает и тут же гаснет. Сигарета остаётся нетронутой в его пальцах. Джон смотрит куда-то сквозь нее. — Через два месяца нашли еще один. В парке. И тоже без руки. Только тогда мы начали понимать, насколько это все серьезно.

— Три года — мой голос тонет в гуле вентиляции. — Это слишком долго. Сколько же человек уже погибло?

Джон отстраняется от гипнотизирующей сигареты и наконец-то поднимает глаза на меня.

— Наверное, правильнее спросить: сколько ещё погибнет?

От этих слов снова холодеет в груди.

Я впиваюсь ногтями в ладони под столом, чтобы не сорваться и не высказать ему все, что я сейчас думаю. А думаю я очень много всего. Как вообще можно так халатно реагировать на труп, даже если это был человек без документов, даже если он воровал. Уфф.

Они сами во всем виноваты.

Я прикрываю глаза, делаю медленный вдох через рот.

Считаю.

Раз. Два. Три.

— Тринадцать, — произносит Джон прямо у меня за плечом.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза.

Он стоит слишком близко. Когда он успел подняться и обойти стол?

Его рука движется к моему лицу, и тело реагирует раньше, чем разум. Я вжимаюсь в спинку стула, замираю, чувствуя, как бешено колотится пульс в висках.

Но он не касается меня.

Джон спокойно берёт пустой стакан с края стола, обходит меня и оставляет посуду в раковине у стены.

— Что?.. — вырывается у меня, и я слышу, как дрожит мой голос.

Он молча разворачивается и облокачивается на край стола. В полуметре от меня.

— На сегодняшний день погибло тринадцать человек.

— И у вас до сих пор нет ничего? Ни одной зацепки? — выпрямляюсь и уже даже не стараюсь контролировать слова. Они сами во всем виноваты. — Как кто-то может три года держать в страхе весь город, а вы вы ничего не можете сделать?

Он резко отталкивается от стола и начинает ходить по кабинету.

— Ничего не можем сделать? — Джон бросает мои слова обратно мне в лицо, и в его голосе впервые слышится настоящая ярость. — Ты даже не представляешь, какое на нас давление. Что говорят на планёрках. Как каждый день напоминают, что департамент выглядит жалким цирком, потому что этот ублюдок работает как призрак. — Он проводит рукой по подбородку, отчерчивая острые углы нижней части лица. — Ни отпечатков. Ни ДНК. Ни следов. Ничего! Словно он не ходит по земле, а растворяется в воздухе сразу после убийства.

Джон останавливается у окна и упирается ладонью в стекло, не глядя на меня.

— И свидетелей тоже нет, — добавляет он тише. — Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто не может помочь.

Слова падают в тишину кабинета, как камни.

Никого, кроме меня. Отворачиваюсь к окну на противоположной стороне. Даже не знаю, для того чтобы убедиться в том, что солнце светит все так же ярко, или же просто ищу пути отступления, если вдруг кто-то узнает все, что сейчас знаю я.

В горле жжет. Признание толпится за зубами. Рассказать? Прямо сейчас вывалить на этот заваленный хламом стол всё, что я видела? Но за смелостью по пятам следует холодный расчет. Я ведь и правда была рядом с ним. Причём дважды. И ничего никому не сказала.

Я ведь могла, ну не знаю, набрать 911 или сразу же побежать в ближайший участок. Но я промолчала. В глазах закона я не жертва, я — соучастница, позволившая ему скрыться. Дважды.

Хотя

Я медленно возвращаю взгляд к Джону. Он уже у раковины. Вода шумит, смывая остатки душистого кофе из наших стаканов.

— Страшно, да? — Он все еще не оборачивается. —Когда понимаешь, что монстр реален и дышит тебе в затылок. А ты можешь только сидеть и ждать его следующего хода.

— Думаешь, его правда никто не видел? — Я жду, пока он выключит кран. Этот шум мешает мне соображать. — Может, люди просто слишком напуганы. У вас здесь есть ну, что-то вроде программы защиты свидетелей? Чтобы спрятать человека, дать новые документы и личность.

Джон медленно вытирает руки полотенцем. Затем опирается на стойку рядом с кофеваркой и скрещивает руки на груди. Ткань его рубашки в тонкую полоску натягивается на плечах, правый кулак сминает полотенце с такой силой, что белеют костяшки.

— Не думаю, что в этом есть необходимость. — Его взгляд впивается в мой, лишая возможности вдохнуть. — Есть статистика, Лея. Свидетели долго не живут. Те, кто мог хоть раз видеть его, это очень хорошо понимают. Коллекционер хозяйничает в этом городе уже три года. Он купил всех, кого стоило купить, и выследил тех, кто мог ему хоть чем-то навредить.

Я сглатываю. Слюна медленно ползет по пересохшему горлу. «Выследил тех, кто мог ему хоть чем-то навредить», — отдается у меня в голове эхом. Может, это он и делает. Он что, на полном серьезе считает, что я опасна для него?

Джон делает шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума.

— Ты думаешь, бумажка с фальшивым именем остановит того, кто чует страх лучше гончей? Он найдет тебя даже на другом конце света. Найдет и просто прирежет.

От этих слов по позвоночнику пробегает холодная струйка пота.

А ведь это вполне логично. Свидетелей нет не потому, что его никто не видел, а потому, что мёртвые не рассказывают сказки.

Мои пальцы в кармане джинсов нащупывают смятый фантик от жвачки. Я начинаю методично, до ломоты в подушечках пальцев, разрывать его на крошечные куски, глядя в серый, истоптанный пол.

Наверное, и я именно по этой причине до сих пор никому ничего не сказала.