Идеальная мишень для мажора

5 глава

ДЕМЬЯН

С тупой, слепой яростью луплю по груше, выбиваю из себя всю дурь, скопившуюся за этот адский, бесконечный день. Отчаянно хочу выплеснуть наружу, выжечь каленым железом все эти чертовы, ядовитые эмоции, что разъедают изнутри, не давая ни секунды покоя. А виной всему она — чертовая, горячая стервочка с невъебенным самомнением, которая въелась в мой мозг, как наваждение.

— Здрасьте, Демьян Александрович!

Голоса пацанов выдергивают меня из плена оглушающего гнева. Я бросаю взгляд на истерзанную грушу, которую явно стоит заменить после моих всплесков, и разворачиваюсь к ним. Передо мной стоят трое сопляков, глядящих на меня с немым, глупым восхищением. Видать, видели мое жалкое представление. Обычно их восторженные взгляды тешат самолюбие, но сегодня, сквозь кипящую внутри ярость, они вызывают лишь тошнотворное раздражение.

— Чего приперлись так рано? — процеживаю я сквозь стиснутые зубы, пренебрегая всякими приветствиями, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарычать.

— Так до тренировки десять минут, — слишком бойко рапортует Пашка, главный заводила.

— Ну и чего столпились, как козлы на выпасе? Бегом в раздевалку! Кто на минуту опоздает — сотню отжиманий получит! — выпаливаю я, с наслаждением вкладывая в слова всю накопившуюся злобу.

— Яснопонятно, тренер сегодня не в настроении, — пробурчал Игорь, самый смелый из них.

— А ну, помалкивай, Соколов! — рявкаю я, и мальчишки, словно испуганные тараканы, шустро кидаются к раздевалке. — Совсем обнаглели, — шиплю я им вслед, чувствуя, как трясутся руки.

Всему виной она, сучка, которая не лезет из башки, которая унизила меня, отшила как последнего неудачника на глазах у всего универа! Черт подери! Еще никто и никогда не унижал меня так, как сделала сегодня эта нищенка! И этого я никогда не забуду и отомщу стерве с лихвой.

Спустя десять минут все восемь моих подопечных, которых я гоняю пять раз в неделю, выстраиваются передо мной в шеренгу. Я медленно, тяжелыми шагами, прохожу вдоль строя, изучающе, почти бешено вглядываясь в каждое лицо. Ищу, на ком можно сорвать зло, выместить всю эту чертовщину, что клокочет внутри. А она, зараза, так и пылает у меня в груди раскаленным углем, сжигая остатки самообладания.

И нахожу. Замечаю свежие, малиновые синяки на физиономиях Воронина и Завьялова. Зная, что эти двое — лучшие бойцы в группе — терпеть не могут друг друга, все сразу становится кристально ясно. Подрались. Идеальный повод.

— Завьялов, Воронин! А вы чего это такие разукрашенные? — ехидно, с притворным спокойствием, интересуюсь я, чувствуя, как закипает ненависть — и к ним, и к себе, и к ней. Оба вздрагивают и уставляются в пол, словно виноватые щенки. — Опять выясняли отношения, сосунки?

В обзывательствах и строгости я не стесняюсь. Без этого — никак. Не удержать буйный нрав этих пацанов. Мой тренер, бывало, мог и леща отвесить так, что искры из глаз сыпались. Так что я с ними еще по-отечески мягок — руку никогда не поднимал. Но сегодня внутри так гадко, что хочется кричать до хрипоты.

— Я вам что говорил, придурки? Драться только на ринге! Какого хрена вы опять своевольничаете?! — ору я, с животным наслаждением выплескивая на них свою ярость, всю ту боль, что оставила после себя Милана. — Молчите? Страх весь потеряли? Сейчас верну! Упали-отжались, пятьдесят раз! А потом для вас отдельная, жесткая программа будет.

Тренировка получается и впрямь садистской. Выжав из пацанов все соки, до последней капли, я отправляю их в раздевалку и сам иду в душ. Ледяные струи воды должны смыть пот и остудить пыл, но образ Милы вновь появляется в голове, отчего я раздраженно рычу, ударяя кулаком по стенке душевой. Этот сексуальный образ въелся под кожу, в самое нутро, сводя меня с ума.

Не осознавая до конца, что делаю, я поднимаюсь на двенадцатый этаж. Тот самый. Там, где находится хореографический зал. Где, возможно, застану ее. Сердце колотится где-то в горле, гневно и тревожно.

Дверь в зал приоткрыта. И я застываю на пороге, как вкопанный, затаиваю дыхание.

Она здесь. Музыка — томный, чувственный, дьявольский ритм — льется из колонок. И она... она словно парит. Высокие каблуки делают ее ноги бесконечными, а каждое движение бедер, каждый взмах руки, каждый изгиб запястья — это чистое, доведенное до автоматизма, до боли желанное искушение. Она танцует одна, глядя на свое отражение в зеркале, полностью отдавшись музыке. Это не та злая, ядовитая фурия, что оскорбляла меня утром. Это другая. Сексуальная, уверенная, недосягаемая и от этого еще более ненавистная и манящая.

И черт возьми, у меня моментально и предательски встает. Кровь тяжелым, густым молотом бьет в голову, смывая остатки ярости и оставляя лишь одно — жгучее, неконтролируемое, удушающее желание. Желание и ненависть, сплетенные в один тугой узел.

Я отступаю в тень коридора, прислоняюсь к прохладной стене, пытаясь остудить пылающую кожу, и наблюдаю за ней, за тем, как свет играет на ее шее, на опасном изгибе спины. Эта сука, эта ведьма... Что она творит со мной?

Музыка не смолкает, но танец обрывается. Резко, на полуслове, как обрезанный ножом. Ее тело вздрагивает, словно от удара током. Широко распахнутые синие глаза, в которых читается шок, а за ним — мгновенная, животная настороженность, уставляются прямо на меня, прожигая темноту. Она замирает, грудь быстро, часто вздымается под обтягивающим топом, выдавая ее страх.

Не сводя с нее горящих глаз, я медленно, почти лениво, с показным спокойствием, которого нет внутри, отталкиваюсь от стены. Шаг. Еще один. Мое отражение в зеркале надвигается на ее испуганное — большое, грозное, заряженное невысказанной угрозой и похотью, смесью ненависти и вожделения.

Я иду к ней, не ускоряя шаг, чувствуя, как с каждым движением напряжение в зале нарастает, становясь почти осязаемым, густым и тяжелым. Она не двигается, парализованная, будто загипнотизированная, прямо как кролик перед удавом.

Я проучу эту стерву прямо здесь и сейчас.

Она, словно очухавшись, начинает отступать. Медленно, завороженно, не сводя с меня глаз, отходит на шаг, потом на другой. Ее спина натыкается на холодную стену, и она замирает, словно птица, прижатая к стеклу. Отступать больше некуда.

— Ты... что ты здесь делаешь? — ее голос, обычно такой уверенный и звонкий, сейчас — всего лишь сдавленный шепот. В нем дрожит испуг, и эта дрожь сладостно отзывается во мне.

Я приближаюсь вплотную, нарушая ее личное пространство. Мое тело почти касается ее, я чувствую исходящее от нее тепло, сладкий вишневый аромат, от которого срывает башку, слышу ее учащенное, сбитое дыхание. Хищная, широкая ухмылка расползается по моему лицу.

— А что, смотреть на то, как ты соблазнительно двигаешься, нельзя? — говорю я низким, обволакивающим голосом, глядя на ее манящие губы. — Танцуешь ты пиздецки сексуально. До мурашек. У меня даже встал.

Прежде чем она успевает что-то ответить, я резко упираюсь ладонью в стену прямо над ее плечом, загораживая ей путь. Вторая рука находит опору с другой стороны, и вот она уже в ловушке, припечатана между моими руками, заключена в клетку из моего тела и гнева.

— Вершинин... отойди, — ее попытка звучать твердо проваливается, превращаясь в жалобную мольбу. Она пытается оттолкнуть меня, упираясь ладонями в мою грудь, но ее усилия — что щенячий писк. Ее худенькие руки бессильны против моих мышц, налитых адреналином и яростью.

Я лишь глубже вжимаю ее в стену, чувствуя, как ее хрупкое тело сковывает страх. Она вырывается, но это бесполезно. Ее паника лишь сильнее разжигает меня.

Наклоняюсь ниже, так близко, что наши лбы почти соприкасаются. Она замирает, ее синие глаза, расширенные от ужаса, пойманы моим взглядом. В них я вижу свое отражение — искаженное злобой и желанием.

— Ты унизила меня, — произношу я тихо, почти ласково, но каждое слово падает, как камень. — Прямо перед всем универом. Назвала озабоченным. Отшила, как какого-то жалкого придурка.

Я делаю паузу, давая ей прочувствовать всю тяжесть этих слов, всю глубину своей ненависти.

— И ведь это был уже второй раз, — мой голос снова становится жестким, стальным. — Сначала в лифте... а потом в универе, на глазах у всех. Ты снова и снова пытаешься меня унизить. Хотя я предупреждал тебя, чтобы ты не вела себя как высокомерная сучка. Но ты сделала по-своему, и такое... я просто так не могу простить, — я прижимаюсь к ней еще ближе, чувствуя каждый изгиб ее сексуального тела. — Я возьму то, что так сильно хочу. Я возьму тебя.

Ее глаза расширяются от ужаса, губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но я не даю ей шанса.

Мои губы грубо прижимаются к ее губам, заставляя ее отшатнуться. Сначала она замирает в шоке, затем начинается отчаянная борьба. Ее руки бьются о мою грудь, ногти впиваются в кожу через тонкую ткань футболки. Она пытается оттолкнуть меня, повернуть голову, но я лишь сильнее прижимаю ее к стене, ловя ее губы снова и снова.

Ее губы мягкие, упрямые, они сопротивляются, сжатые в тонкую линию протеста. Но я неумолим. Моя рука скользит в ее шелковистых волосах, мягко, но твердо удерживая ее голову в нужном положении. Я чувствую вкус ее помады — что-то сладкое, фруктовое, и этот вкус сводит меня с ума.

Она издает приглушенный звук протеста, но он теряется где-то между нашими губами. Ее тело продолжает вырываться, каждый мускул напряжен в сопротивлении. Но с каждым ее движением, с каждой попыткой вырваться, моя хватка становится только крепче. Я впиваюсь в ее губы с новой силой, заставляя их поддаться, разомкнуться под напором моего языка.

И тогда спустя некоторое время ее сопротивление начинает таять. Ее тело все еще напряжено, но борьба из него уходит. Ее губы, еще мгновение назад сжатые в упрямую линию, теперь размягчаются под моими. Руки, которые только что отталкивали меня, теперь беспомощно лежат на моей груди.

Я чувствую, как ее дыхание, ранее частое и прерывистое от паники, теперь срывается. Оно становится глубже, и в нем появляется что-то еще... что-то кроме страха.

Но я не останавливаюсь. Этот поцелуй — не про нежность. Это завоевание. Это месть. И я погружаюсь в него с темной, мстительной радостью, чувствуя, как наконец-то она поддается.

В скором времени я отрываюсь от ее губ. Мои легкие горят, сердце колотится как бешеное, но на моем лице — победная ухмылка. Я смотрю на нее, на ее запрокинутое лицо с полуприкрытыми глазами, на разгоряченную кожу и распухшие, влажные от моего поцелуя губы. Она выглядит абсолютно растерянной и ошеломленной.

Медленно, давая ей прочувствовать всю унизительность момента, я разжимаю руки и отступаю на шаг, выпуская ее из заточения. Она тут же опирается о стену, словно ее ноги подкашиваются, и делает резкий, ловищий ртом вдох.

— Видишь? — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово впилось в нее. — А говорила, что не хочешь. Но твое тело явно думает по-другому. Тебе понравилось. Ты буквально растаяла у меня в руках, Мила, — издевательски произношу ее имя, наблюдая за ее реакцией на мои слова.

Эффект мгновенный. Ее щеки, еще секунду назад бледные, заливает густой, стыдливый румянец. Она смотрит на меня с таким ужасом и ненавистью, что, кажется, воздух вокруг трещит. Ее собственная реакция, ее предательское тело унизили ее куда больше, чем я мог бы сделать это словами.

— Ты... ты животное! — вырывается у нее хриплый, дрожащий шепот.

И прежде чем я успеваю среагировать, ее рука взмывает в воздух и обрушивается на мою щеку с приличной такой силой для ее худеньких ручек. Звонкий, оглушительный шлепок эхом разносится по пустому залу.

Я не останавливаю ее. Просто стою, чувствуя жгучую полосу на своей щеке, и не свожу с нее глаз. Моя ухмылка лишь становится шире.

Она, тяжело дыша, смотрит на меня еще секунду — в ее глазах буря из ярости, стыда и слез, — а затем резко разворачивается и почти бежит к выходу, к двери в раздевалку. Ее плечи напряжены, походка сбивчива. Дверь с грохотом захлопывается за ней.

Я остаюсь один в тишине зала. Поднимаю руку, провожу пальцами по горящей щеке. И тихо смеюсь. Глубоко, с наслаждением.

Первый шаг сделан. Самый важный. Я проломил ее ледяную броню, заставил ее тело ответить мне. Эта пощечина... это не отказ. Это последняя отчаянная попытка защитить свое разбитое самомнение.

Я поворачиваюсь и ухожу, чувствуя вкус ее помады на своих губах и ее стыд на своей коже. Сегодня эта строптивая малышка растаяла от моего поцелуя. А совсем скоро... совсем скоро она будет стонать подо мной, умолять трахнуть ее, влюбленная в меня без ума.

Игра только начинается. И я уже знаю, кто в ней будет победителем.

6 глава

МИЛА

Я отстраненно помешиваю ложкой клубничный чай с мятой, размазывая мякоть по стенкам кружки. Напиток, который налила мне подруга, уже давно остыл, а я так и не сделала ни глотка. И все из-за того озабоченного придурка, который посмел насильно поцеловать меня.

Я поджимаю губы, которые, кажется, все еще горят огнем, помня его грубые, властные прикосновения. Боже, ну зачем он это сделал?! И как он вообще там оказался? Почему я не заметила его раньше?

Хотя, даже если бы и заметила, избежать случившегося вряд ли бы удалось. Этот двухметровый шкаф не дал бы мне просто так уйти, не получив своего.

— Мил, ну ты чего такая задумчивая? И к чаю даже не притронулась, — пользуясь свободной минуткой, спрашивает меня Катя, протирая граненый стакан. — Рассказывай давай, что случилось!

После занятий я часто захожу к подруге в кофейню, где она работает. Катя наливает мне чай или кофе, и мы болтаем, если она не занята. Но сегодня разговаривать мне совсем не хочется.

— Да так, — отмахиваюсь я, не желая говорить об этом.

— Ну Мила! Расскажи, что случилось! Я ведь не чужой тебе человек, — подруга надувает пухлые губы.

И впрямь, назвать Катю чужим человеком язык не поворачивается. Мы дружим с самого детства, и порой мне кажется, что роднее нее у меня никого нет. Даже к родителям я не испытываю такую же привязанность, как к ней.

— Долгая история, — вздыхаю я. — Так просто и не расскажешь.

— Ну мне еще два часа работать, а гостей особо и нет, — подмигивает она. — Я вся во внимании.

— Не отстанешь, да? — обреченно говорю я, слабо улыбаясь.

— Неа! — задорно восклицает она, хихикая.

Что ж, тогда я решаюсь и рассказываю Катьке всё. Всё про этого грёбаного Вершинина. Про то, как мы столкнулись в лифте, как встретились на линейке, как он принёс тот дурацкий букет и пытался вручить его перед всем универом. И, заливаясь краской стыда, — про его наглый, захватнический поцелуй.

Реакция Кати непередаваема. Подруга ругается, не стесняясь в выражениях, несколько раз громко ахает от шока и возмущения.

— Вот же урод озабоченный! — горячится Катя, хмурясь. — Как он вообще посмел насильно тебя целовать?! Он в курсе, что это считается домогательством?! Да я бы ему такое устроила…

— Катя, проблема даже не в том, что он сделал это насильно, — перебиваю я её, снова чувствуя, как горят щёки. — А в том… что мне это понравилось. Сначала я испугалась, да. Но потом… потом мне захотелось продолжения, и я… я почти начала отвечать ему. Меня пугает именно это.

— Стоп-стоп-стоп, — качает головой она, словно не веря мне. — Повтори, я, кажется, ослышалась. Тебе... понравилось? Мила «Снежная Королева» Сергеева, которой плевать на всех мужиков на планете, получила кайф от того, что какой-то верзила прижал её к стене и силой залез своим языком в рот?

— Перестань, Кать, не настолько я хладнокровная.

— Шутишь, Мил? Да тебе за все четырнадцать лет, что я тебя знаю, признавались в любви и подходили познакомиться раз двести точно. И ты всех отшила.

— Ну уж не двести раз точно! — протестую я.

— Я не выдумываю, а лишь констатирую факты, — цокает языком Васильева.

Я пожимаю плечами, не собираясь соглашаться, хотя доля правды в её словах есть. Ко мне и правда часто подходят, мне признавались многие, и меня постоянно кто-то пытался «подцепить». Я всегда всем отказывала, ведь на первом месте была учёба, на втором — танцы. Какие-то отношения меня никогда не интересовали. До сегодняшнего дня. До того момента, пока Демьян Вершинин не вломился в мою жизнь и не перевернул всё с ног на голову.

— Так что же мне делать? — срывается у меня вопрос, полный отчаяния и смятения. — Я не могу перестать об этом думать. Эти мурашки, которые бегут по коже от одного воспоминания о его прикосновениях… А от того поцелуя… Кать, у меня чуть крышу не снесло. Я себя не узнаю.

Катя смотрит на меня очень серьезно, ее веселое выражение лица сменяется озабоченным.

— Слушай меня внимательно, Мила, — говорит она, понижая голос. — Тебе нельзя, слышишь, нельзя поддаваться этим чувствам. Никаких «мурашек»! Этот тип — опасный. Он не просто так выбрал тактику натиска и унижения. Он почуял твою слабину, твой интерес, и теперь будет давить именно на это. Он воспользуется тобой, поиграет, а потом выбросит, как тот самый букет. Ты для него — трофей. И ты не должна позволить ему себя завоевать.

Я слушаю Катю и понимаю, что она права. На сто процентов права. Это лишь игра, охота за трофей. Демьян Вершинин — хищник, а я для него — добыча, которая неожиданно показала, что поддается панике. И теперь он не отстанет.

— Ты права, — тихо выдыхаю я, отодвигая от себя холодную кружку. — Ты абсолютно права. Нужно держаться от него подальше.

Но внутри у меня все сжимается в тугой, болезненный комок.

Я откидываюсь на спинку стула, и перед глазами снова всплывает его образ. Большой, опасный, от которого по телу бегут мурашки... и от которого перехватывает дыхание.

Как же чертовски сложно не поддаваться этим внезапно вспыхнувшим чувствам. Слова — словами, логика — логикой. Но как заставить замолчать собственное тело? Как выкинуть из памяти это пьянящее, пугающее ощущение?

Я прожила восемнадцать лет, и за все это время ни один парень не вызывал во мне и тени подобных чувств. Меня ни раз зажимали подобным образом, пытаясь засунуть свой язык как можно глубже. Для меня подобные действия не впервой, я уже переживала такое. Но никто не заставлял кровь стучать в висках оглушительным барабаном. Никто не мог одним прикосновением свести с ума, смешав в коктейль ярость, страх и дикое, необъяснимое любопытство.

А он смог. С первого раза. С первого грубого, наглого поцелуя.

Это как открыть дверь в совершенно новое, запретное измерение. Ты всю жизнь спокойно ходил по знакомым комнатам, и вот — перед тобой портал в другую реальность. Темную, странную, манящую. И ты понимаешь, что шагнуть туда — опасно, что можно потерять себя. Но как устоять перед этим искушением? Как забыть тот всплеск адреналина, тот электрический разряд, что прошелся по каждому нервному окончанию?

— Просто не обращай на него внимания, — словно читая мои мысли, говорит Катя. — Игнор — лучшее оружие.

Я киваю, стараясь придать своему лицу уверенное выражение.

— Конечно. Буду просто игнорить его.

Но внутри я понимаю, что это будет самая сложная битва в моей жизни. Битва с самой собой. И не факт, что мне удастся победить.

***

На следующее утро я иду в универ, чувствуя себя как на минном поле. Каждый поворот коридора, каждая открывающаяся дверь заставляют мое сердце бешено колотиться. Я жду, что из-за угла появится он – этот наглый, самоуверенный верзила, который вчера перевернул всю мою жизнь с ног на голову.

Но его нет.

Первая пара, вторая, третья… Я сижу на лекциях, напряженная как струна, и краем глаза сканирую аудиторию и коридоры. Ничего. Ни его мощной фигуры, ни этого пронизывающего, хищного взгляда.

К концу последней пары я наконец позволяю себе выдохнуть. Может, он одумался? Может, понял, что его дикие методы не работают, и отстал? Облегчение, сладкое и пьянящее, разливается по телу. Возможно, все вчерашние страхи и сомнения были напрасны.

Но расслабляться рано. Одногруппники, особенно девчонки, только и ждут повода, чтобы пристать с расспросами. И после пар они снова цепляются ко мне со своими дурацкими вопросами.

— Мила, ну расскажи наконец, кто для тебя Вершинин Демьян? Твой парень? — допытывается Лера, уже успевшая получить звание главной сплетницы в нашей группе.

— Нет. конечно! Не дай бог такой придурок будет моим парнем! — говорю я, думая совсем иначе.

— А почему он к тебе так клеится? — подключается другая одногруппница. — У вас что-то было?

Меня бесит это внимание. Бесит, что все говорят только о нем. Бесит, что я сама не могу выбросить его из головы. Я чувствую, как внутри снова закипает раздражение, смешанное с досадой.

— Ребята, отстаньте, пожалуйста, — срывается у меня, и в голосе слышна усталость. — У нас с ним ничего не было и он мне никто, больше мне вам рассказывать нечего, — вру я.

Ребята, скучающе вздохнув, отходят, мигом потеряв всякий интерес. В этот момент ко мне подходит Настя, с которой мы быстро нашли общий язык. Она смотрит на меня с пониманием.

— Все достали? — тихо спрашивает она. — Пошли в ту кофейню на углу, выпьем кофе, отдохнешь от всех.

Я с радостью соглашаюсь. Мысль о том, чтобы посидеть в тихом месте и перевести дух, кажется мне райской. Мы собираем вещи и выходим из здания.

Солнце слепит глаза. Я делаю глубокий вдох, надеясь, что остаток этого дня пройдет спокойно. Мы с Настей спускаемся по ступенькам, я что-то рассказываю, и на мгновение мне действительно становится легче.

Но мое спокойствие длится недолго.

Из тени колонн у главного входа появляется высокая, мощная фигура. Он выходит так, словно ждал именно этого момента. В этот раз, к счастью, без дурацких цветов. Его руки свободно засунуты в карманы джинсов, но во всей его позе читается готовность к действию.

Демьян.

Он преграждает нам путь, его взгляд, тяжелый и прицельный, пригвожден ко мне. Воздух вокруг мгновенно сгущается, становится тяжелым и звенящим. Он медленно вынимает руку из кармана и жестом, не терпящим возражений, указывает на Настю.

— Ты, — его голос низкий и властный, — уйди отсюда. Нам с Милой нужно поговорить наедине.

Сердце у меня замирает, а затем принимается колотиться с бешеной скоростью. Нет. Только не это. Не сейчас.

— Настя никуда уходить не будет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожит. — И мне с тобой разговаривать не о чем. А теперь уйди с дороги. У нас планы.

Его лицо мгновенно омрачается. В глазах вспыхивают те самые опасные искры, которые я уже видела в танцевальном зале.

— Ты что, не слышала, что я сказал? — его голос становится тише, но от этого лишь опаснее. — Я тебе уже говорил как-то — не смей мне дерзить. Или мне нужно снова повторить, чтобы твоя красивая головка наконец запомнила это?

Я чувствую, как по спине бегут мурашки от его тихого, пропитанного угрозой голоса. Но страха ему я показывать не собираюсь.

— Эй, — тихо, но решительно вмешивается Настя, делая шаг вперед. Ее голос дрожит, но она не отворачивается. — Не нужно так с ней разговаривать и оставь ее уже в покое. Она ведь сказала, что ей не о чем с тобой говорить.