Дьявольское место, или За каждым проклятием стоит человек

Андрей с первого же утра завёл порядок, достойный гарнизона: дрова — туда, вода — сюда, обувь у порога носами к выходу, «чтоб впотьмах не путаться, если что». Это его «если что» сопровождало нас по жизни, как припев, и я давно перестала уточнять, что именно имеется в виду. Ничего хорошего, надо полагать: для хорошего ботинки в боевую готовность не приводят. Свои я всё-таки развернула. После прошлой осени спорить с Андреевой предусмотрительностью было бы неблагодарностью, а споткнуться ночью о собственный сапог — ещё и глупостью, за которую отвечать пришлось бы лично.

Готовила я на печи и заново училась её неспешной, обстоятельной науке: суздальская-то была уже знакомая, а эта требовала собственного подхода и к прежнему моему опыту относилась без почтения. Печь вообще прекрасно лечит городскую суетливость: у неё свой темп, и либо ты под него подстроишься, либо останешься без обеда. По вечерам мы садились за стол под низко висящей лампой — электричество в деревне было, хоть и помаргивало в непогоду, напоминая, что присутствует здесь по доброй воле, — и я раскрывала тетрадь «Что не сходится». Андрей чистил на завтра картошку или точил что-нибудь, что, по моему разумению, ещё не успело затупиться. Ему так лучше думалось. Говорила в основном я; он слушал и иногда ронял слово, после которого приходилось собирать рассуждение заново. Картошки на двоих было от силы на десять минут, но мы просиживали над ней час: нож останавливался, Андрей вслушивался, потом снова принимался за кожуру. Дело давно было не в картошке. Просто руки у него не умели оставаться пустыми.

В один из таких вечеров я и спросила — под лампу, под тихое потрескивание дров, когда чужая кухня ненадолго сделалась почти своей:

— Андрюш. А ты вообще спишь когда-нибудь? По-человечески. Чтоб всю ночь.

Он не сразу ответил. Срезал кожуру длинной спиралью, не разрывая, положил картофелину в чугунок.

— Сплю. Вполглаза. Восемь лет на складе так спал, привык. — Андрей помолчал, а потом продолжил: — Думал, уволюсь — отвыкну. Не отвыкается. В два часа глаза сами открываются. Лежу, слушаю.

— А что слушаешь?

Он задержал нож. На прямые вопросы о себе Андрей обычно отвечал чем-нибудь про хозяйство, и я уже приготовилась узнать, что у нас скрипит задвижка. Но он посмотрел в окно, в чёрный двор, и сказал:

— В том и дело, что нечего. А всё равно слушаю. На войне было чего — там проспишь, утром не встанешь. Тело выучило. Войны нет, склада нет, а оно не знает. — Невесело усмехнулся он. — Сторож без поста.

Я смотрела на него и впервые так ясно понимала, какой ценой даётся то, что я привыкла называть надёжностью. Его фонарь у изголовья, его «на всякий случай», готовность подняться на любой звук — не всё это было богатырской силой, которой можно только восхищаться. Многое было раной. Раной, которая исправно работала, а я под эту работу подстроила хозяйство и собственные страхи и была очень довольна, что рядом человек, которому ничего не страшно. Не страшно, ага. Просто он вставал раньше, чем я успевала испугаться. И от этого открытия стало неловко: пока мне было спокойно, я почти не думала, спокойно ли ему.

— Ложись, — сказал он, поймав мой взгляд, и сразу отвёл глаза. — Чего уставилась. Дочищу — и сам лягу.

Я легла. Некоторое время слышала, как он возится на кухне, как осторожно ставит чугунок, чтобы не грохнул, как идёт проверить дверь. Мне хотелось позвать его, сказать что-нибудь такое, от чего наконец можно уснуть без оглядки на ночь, — и ничего подходящего не находилось. Я умею править слова, дорогие мои. С тем, что остаётся у человека после войны, это умение работает плохо. Одно тогда поняла: нельзя всё время радоваться, что тебя есть кому стеречь, и ни разу не пожелать этому человеку отдыха. Не нового поста, не ещё одной беды, в которой он окажется незаменимым. Просто ночи, которую можно проспать целиком. Очень хотелось, чтобы такая ночь у нас когда-нибудь была.

— Ты заметила, что в этом дворе собаки нет? — спросил Андрей следующим утром.

Я не заметила, а когда задумалась, стало неуютно: во всех трёх живых дворах были собаки — цепные, голосистые, вполне способные сообщить округе, кто куда и зачем пошёл. А у самого крайнего, самого большого дома не было ни пса, ни будки, ни вытоптанного круга возле крыльца.

— Может, не прижилась? — предположила я.

— Может, просто не заводил. — Андрей посмотрел на меня. — Макар тут сам не ночует. Ты его спроси.

Я кивнула: спрошу. Следовало бы, конечно, с этого и начать, но я уже успела представить, как собака пятится от калитки, натягивает поводок и скулит, чуя в доме такое, чего мы с Андреем по человеческой нашей бестолковости не замечаем. Была ли у Макара собака, я ещё не знала, зато отчего она сюда не пошла, уже почти могла объяснить. Вот что обидно: услышь я эту историю от кого-нибудь другого, непременно поинтересовалась бы, сам он видел или ему тоже рассказали. А себе поверила без проверки, на правах давнего знакомства. Я понимала, что Андрей прав и надо всего лишь спросить хозяина, но всё равно прислушивалась к тому, что делается за окнами: очень уж хотелось, чтобы у нашего крыльца залаяла обыкновенная собака, которой просто не нравятся чужие.