Костяное солнце

– Я Настасья, морокунья.

– Велизар Косов, закров.

Становится любопытно, показывает она настоящее своё лицо или голову выдумкой обманывает. Вел присматривается и замечает тусклый излом света на границе с кожей – значит, морочит зачем-то. Он напрягается – мир вокруг кажется странным. Зачем прятаться в немаленьком городке, где они остановились? Нутро дёргает испуг. Вдруг Аркас всё же разбойник какой – Велизар мечется в сомнениях. Однако то, с какой лёгкостью Настасья кроет себя мороком, завораживает, будто это не сложное колдовство, требующее внимания к каждой части тела, а простецкий прикол. От неё веет приятной беспечностью; отсутствием не тревог, но желания переживать..

В отличие от Аркаса, кой видится грузным и лихим, не от мира сего. В его острых чертах есть что-то от мёртвого – то, как его череп обтягивает кожа. И прячется эта резкость только за странно юной улыбкой и детскими щеками, хотя Аркас уже разменял третий десяток.

Велизар наблюдает за их разговором, как зевака за балаганом на площади в Коляду. Голову кроет искажением – он вдруг понимает, как дико происходящее. Его подобрал на просеке званный человек, взял с собой, предложил ехать в столицу. Осталось разобраться, лотерейный билет то всё-таки или кривая дорожка, что ведёт прямиком в Навь. Уж больно складно всё выходит. Однако, Вел не мнит о себе так много, чтобы считать сие нарочным. Кто он вообще такой, чтобы быть кому-то нужным.

Просто абсурд, и всё тут.

Перед глазами разворачивается, очевидно, чужая сделка. Настасья тянется во внутренний карман куртки и выуживает оттуда лист, сложенный пополам. Когда Аркас разворачивает его, бумага оказывается совершенно пустой; зачарованная, что ли.

– Передай Елисею при встрече, – просит она.

Аркас взамен небрежно бросает холщовый мешочек на стол. Тот гремит мелкими камешками, и Велизар ловит предупреждающий взгляд дьяка. Тот, нехорошо прищурившись, заставляет пальцы сверкнуть с треском, будто Велу есть до всего этого какое-то дело. Последнее, что ему нужно, это трудности с чинными, и он поднимает руки, якобы ничего не видел.

Но лицо кривится в раздражении, и Аркас фыркает едко.

Некоторые люди очень любят хвалиться своим колдовством, будто в нём есть что-то особенное. Магия есть у всех – у кого-то заметнее, у кого-то прозрачней. Но теперь, глядя на чужое бахвальство, Велизара начинает раздражать собственное нытьё; он чувствует себя готовым прямо сейчас начать что-то менять. А потом Аркас и Настасья поднимаются и уходят к стойке, продолжая балаболить, и Велизар мгновенно сдувается; быстрее, чем с дьяком, пока не получится.

Он допивает кружку и чуть хмельно смотрит по сторонам, раз за разом поправляя спадающую на глаза прядку, ловит отрывки чужих разговоров в гомоне и вглядывается в лица потных и пьяных людей. Как в его местной пивнухе, здесь все так же обсуждают работу, соседей, перемывают знакомым кости – как выглядит одноклассница в свои тридцать, кто замуж вышел за начальника завода; обо всём да ни о чём. Разве что отмахнуться от разговора двух заросших алкашей за соседним столом не получается, и Велизару приходится слушать про неугодных жён и рыбалку.

—… Да ты что, Витька! Коль я вру, то пусть меня лихо ночью сожрёт. Сам видел, – делится один, чуть нагнувшись к столу в пьяной надежде, что так его никто не услышит больше. – Много кто из наших, кто ездит к югу туда, говорят, всё серое, как небо, как будто в золе, и нежити в лесах вокруг мама не горюй.

Велизар слышит про лихо и чуть бодрится, разминая затёкшие плечи, голову поворачивает к соседям, заинтересовавшись. Сам он лиха никогда не видел – они, как и другая нечисть, держатся от городов подальше, даже от деревянных, но о нём постоянно слышатся истории. Часто от них трясутся поджилки, потому что ничего хорошего от глубин леса ждать точно не стоит – если это не временная пропасть. Велизара немного пугает даже нужда лезть в чащи, чтобы её найти.

Если у него не останется выбора, он просто даст лиху по лбу камнем – уж что-что, а твёрдости зариниту не занимать. Поможет навряд ли, но в бессилии это лучше, чем ничего. Отважно сожран лихом в лесу – мечта каждого второго мага, потому что тогда никто не узнает правды о смерти, и про него расскажут много выдуманных историй, где он и правда герой. Хотя для закрова позорно умирать в лесу – да и просто умирать, кажется. Многие люди с иной волшбой преувеличивают силу их щитов, а против лиха с его размерами не поможет ничего, кроме внезапности и чего-то, способного вырубить его на часок.

– Да раз ходят и рассказывают, значит нету никакой нежити. Будто ты никогда чертей и упырей не видал, – фыркает второй, отмахиваясь от друга. – Сведут со свету да поминай как звали.

– Ну, маги сильные, искрецы, волоны, вот и возвращаются.

– Не всем быть сильными магами, сам знаешь, – хлопает Витька друга по плечу.

– Хап-тьфу! – плюётся сердито тот. – Как знаешь делай. Но мой тебе совет, не суйся пока далёко в леса, а то чёрт знает, что там такое творится.

Дальше Велизар не слушает – чего только не придумают по синьке. Но в чём-то прав этот Витька – не всем быть сильными магами. Только вот он не хочет входить в число «не всех». Быть бы таким же уверенным в себе, как Аркас, который играется с молниями и открыто заигрывает с Настасьей, нетерпеливо постукивая по стойке. Тот быстро роняет в себя скользнувшую в руки рюмку настойки, а потом, развернувшись на каблуках сапог, возвращается к столу.

Велизар двигает к нему монеты – свою долю за ужин – и начинает собираться неспешно. Когда они выходят из кабака, нахмурившись, оворит между делом:

– Там чё-то про чернь в лесу болтали. Реально где-то есть такое? Ну, нечисть, зола, серость.

Аркас скрипуче смеётся.

– Да в таких местах постоянно чушь несут всякую. Ты веришь алкашам? А в серости мы вообще живём, в ней ничего нового нет. Всю жизнь такие истории в Погорье слушал, малой, про толпы чудищ, про умирающую землю. А потом оказывается, что торчки болтают. Людям просто нужно чего-то бояться.

– Да и ты же закров, – поддакивает задорно Настасья, криво зашагав спиной к дороге, чтобы поймать его взгляд. – Не тебе нечисти пугаться.

– Но я слабый закров, – пожимает плечами Велизар с глупой улыбкой.

Не хочешь, чтобы над тобой смеялись – смейся над собой первым; так говорил Никита. Тот был всем свой, и хохотали над ним из веселья лишь. Над знахарями вообще нет привычки подтрунивать – им потом лечить всех вокруг, и никогда нельзя исключать, что именно тебя.

– Почаще говори об этом, и что-то обязательно изменится, – язвит в ответ Настасья.

Под кожей проходится колкое раздражение.

– Подбросите меня до станицы? Вам, вроде, по пути, если вы к Навиграду, – говорит она, и компас в её руках звучно щёлкает.

Дорогой, с витиеватой гравировкой на крышке и каким-то мелким камешком; он отливает бронзой и непохож на дешёвые побрякушки в лавках. Впрочем, думать, что Настасья из горожан низкого достатка – глупо; у неё даже вещей никаких нет с собой, кроме мелкого мешка, болтающегося за плечом, значит, недавно прибыла. Может себе позволить просто сесть и поехать, а не выбирать между школьной поездкой в Купальев и колбасой.

Настасья ловко закидывает в компас один из ловцов, закреплённых серёжкой на её ухе так же, как у Аркаса, и стрелка тут же поворачивается в другом направлении, а колёсики с цифрами быстро прокручиваются, меняя нули на сотни. Велизар столько прошёл бы за неделю, а она, откинув кудри на спину по привычке, говорит досадно:

– Буду дома только завтра к утру.

Велизар закатывает глаза и тяжело вздыхает – богатая жизнь от него немерено далека.

***

Под ногами чавкает грязь с жухлыми листьями; в лесу стоит тишина почти мёртвая. Они неспешно идут по еле заметным тропкам как оглушённые. Велизар грызет семечки, чтобы нарушить пугающий вакуум пространства вокруг. Он смакует воспоминания об отправлении поезда, который унёс Настасью в невиданные дали. Рокот механизмов, гром колёс, платок, которым по старой царской традиции с ними прощалась девушка, и суету вокруг, слепленную из встреч и прощаний. Велизар такого никогда не видел, и мысли вызывают тёплый, юный восторг.

Он никогда не любил присущую маме духовную чушь вроде предчувствий и знамений, но тогда ему казалось – что-то столь же невероятное, как прощание с поездом, впереди.

Всё это ушло с вечером; Велизар громко ругается, когда поскальзывается на грязи и, схватившись за цепочку на куртке Аркаса, чуть не отрывает её с концами. Тот лишь оглядывается, вздохнув тяжело, и возвращает взгляд к компасу. Дьяк выказывает много противного пренебрежения, как будто он вообще не совершает ошибок, раз позволяет себе постоянно судить других. Самое обидное, что Аркас действительно ни разу не споткнулся и не осёкся за несколько дней пути. Велизар начинает выискивать изъяны. Те непременно должны быть.

Они оставили самоход у кромки леса, хотя слезать с нагретого места не было никакого желания, и пустились в путь всего час назад, но кажется, что с век.

– Тебе было проще оставить меня в машине и быстро смотаться к своему дружку самому? – ноет Велизар, пробираясь через влажный лес и увязая в гниющем месиве под ногами.

Скоро осень.

– Кто откажется от закрова, когда идёт в чащу? – отвечает ему Аркас с ухмылкой. – Тем более защита от загребущих рук действует, только когда руки снаружи, а не внутри самохода, – добавляет он. – Да и мы там переночуем, зад квадратный уже.

Велизар фыркает; будто у него есть резон брать его дражайшие камушки. Мама учила его совести. Но более полезным был юношеский урок, что нельзя красть у тех, кто больше и богаче тебя – может догнать, а потом надавать по морде. Слова о ночёвке чуть унимают усталое раздражение; было бы неплохо поспать лёжа.

– Не доверяешь мне? – с наигранным возмущением выдыхает Велизар.

– Конечно нет, мы же знакомы третий день, – сухо бросает Аркас, даже не поддержав шутку.

Искрец держит в руках такой же компас, как у Настасьи, с гравировкой под крышкой. Ловец, вставленный в него, отдаёт мягким сиянием среди тёмной чащи, куда они забрались. Вел не сомневается в рудах и металлах – это богохульно – но понятия не имеет, в какую глубь они идут и кого там можно найти.

Будто к самим создателям ищут дорогу.

Кто знает, где они сейчас. У каждого в семье бытует сказка о встрече с богом, что восхищённым шёпотом ведают детям перед сном. Когда-то люди жили с ними бок о бок, их видели поколениями. Те были мудрецами, старцами, знахарями, единственными носителями волшбы, но это было слишком давно, чтобы слышать в историях правду. Тогда, когда «солнце», как раньше величали свет, что шёл с неба, ещё не сменилось бескрайней серостью, покрывающей весь мир.

Светило несло болезнь, смерть, засуху, и боги скрыли его от людей, а потом скрылись сами – так говорят об этом старшие. Велизар иногда сомневается, было ли оно вообще. Мир прекрасно существует и без светила, хотя в старых сказках написано, что всё мгновенно умрёт, стоит ему погаснуть. Был ли подвиг – будучи ребёнком, он злился и пытался всё отрицать, когда мама с самого раннего утра тащила его на капище при любой беде. Спесь ушла с первым колдовством, которое он сотворил своими руками.

Боги всё ещё где-то есть – дальше от людей, чем когда-либо прежде, считающие свой долг выполненным; сторонние наблюдатели за миром. Богов нет в газетах, они не появляются на радиоволнах и в Паутине: о них шепчут, им посылают мольбы дети, но этого недостаточно. Сколько бы Вел ни обращался к Чуру, покровителю закровов, всё оставалось неизменным. Боги даровали им руды, поделившись своей силой со всеми, а не с десятком. Они оставили людей, но остались с людьми – так говорят об этом.

Велизар оглядывается по сторонам, отогнав блуждающие в скуке мысли, но голову вдруг кружит. Он теряет фокус зрения и приваливается к ближайшему дереву. Тёплое, кусающее вены ощущение ползёт под кожей. Оно растекается патокой, и Велизару едва удаётся оторвать себя от ствола, сбитому с толку дрожью в ногах. Ноздри с каждым шагом забивает не запах, но плотный, заметно потяжелевший воздух. Руки наливаются волшбой так, что камень печёт ладонь от мощи. Они идут сквозь лес в поисках таинственного друга Аркаса уже долго, но как рукой вдруг снимает усталость. Дьяк, будто не ощущая ничего подобного, продолжает путь, и Велизар отстаёт от него, застыв и вытянув руку вперёд. Аркас замечает это чуть погодя и останавливается понаблюдать.

Велизар направляет магию, рвущуюся из тела бурьяном, наружу через кончики пальцев. Он напряжение пропускает через кости и суставы – перед глазами искажается воздух. Тот становится мутной живой трясиной. Вел утопает пальцами в непрозрачной массе, и она не рассыпается от потери контроля.

Далёкий приглушённый звук заставляет дернуть голову вбок; в щите утопает пуля, держится в воздухе, будто в камне, потеряв всю свою скорость. Велизар оглядывается на Аркаса и улыбается так воодушевлённо и широко, что болит и лицо, и грудь. Вот как ощущается временная пропасть – он до неё дошёл.

– Я же говорил, будет по пути, – эхом звучит голос Аркаса.

Может, судьба к нему бывает благосклонна, и Мокошь ещё плетёт её с милостью к рабам своим, даже ко всем этим напыщенным богачам, которые чересчур много требуют. Так ему кажется до тех пор, пока он не слышит хруст настолько громкий, что заслонка рассыпается, а птицы срываются с ветвей. Шум исходит издалека, но заставляет сорваться с места и продолжить путь, растеряв всё восхищение обстановкой.

Далеко, однако, им не даётся уйти – Аркас резко, до боли в плече, тянет его к ближайшим кушерям6. Пригнувшись, они высматривают источник шума во тьме чащи, и оба едва не дают дёру сразу же, как видят костлявый и кривой силуэт.

Когти лиха скребут по стволу неподалёку. Кровь отливает от лица.

Перед природой все люди абсолютно одинаковы; Вел, разве что, чуть довольнее. Одно удовольствие смотреть на обескураженное лицо Аркаса и упиваться тем, как взрослый серьёзный дядя, что считает себя мудрее, ничего не может понять. Но ужас сильнее.

– Ты про вот это сказки слушал? – истерит Велизар.

Крупная дрожь колотит от сгорбленного чучела между деревьев. Вел старается не дышать даже, следя за мутным взором одного глаза. Остаётся надеяться, что лихо не учует их или хотя бы не будет сильно голодным. Тогда у Велизара будет время, пока монстр будет похрустывать невкусным телом попутчика. Впрочем, это вызывает лишь горькую усмешку – от лиха сложно скрыться, а они настолько далеко от дороги, что проще сдаться или помереть в канаве.

Велизар вполне оправданно, по его сугубо личному мнению, хочет скормить знакомого лиху одноглазому: никакой закров им не поможет. Как и он сам, при всём мимолётном могуществе несколько минут назад. Возможно, Аркас думает то же самое про него. Волшба Велизара слишком слаба, чтобы противостоять чему-то тяжелее мяча, который пнул пятилетний ребёнок, а сосредоточиться не выйдет, как ни старайся, пока поджилки трясутся. И он, видят боги, предупреждал об этом. Не винить же себя за то, что кто-то положил на его слова.

– Если грамотно его отвлечь, то мы сможем оторваться, – сипит Аркас, дрожащий от напряжения ног и сгорбленной спины.

С его ростом укрываться за тощим кустиком, наверное, сущее испытание. Велизар же в своей щуплости складывается, как деревянная кукла на винтиках, у которой глупо болтаются конечности. Вел предпочёл бы остаться ей образно.

– Да какое там отвлечь, – шипит в ответ Велизар. – Тварь-то тупая. Мы только шелохнёмся, и всё, она твои кольца только и выплюнет.

– Давай ещё её пообзывай, – огрызается Аркас в ответ. – Мы же бессмертные.

Лихо дёргает головой в их сторону как назло, и они оба захлёбываются воздухом в испуге, сжимаясь за хлипкой преградой. Но ветви вдруг начинают ползти вверх, вытягиваются стремительно и тихо – Велизар начинает думать, что они и правда шли к богам. Он наблюдает за этим с восторгом и некоторой боязнью, но вместо богини, возвыщающейся над лесом непоколебимой мощью, видит меж ветвей лишь маленькую, тонкую девушку, приникшую к стволу дерева поодаль. Она чуть вытягивает руку; Вел восхищается её храбрости. Вскоре листва скрывает их макушки и позволяет чуть распрямиться – Велизар с трудом давит в себе вздох расслабления. Мышцы ноют, задеревеневшие как эти ветви – те будто не росли мгновение назад.

– Ладья… – шепчет Аркас растерянно, оглядывая кусты, а потом, отмахнувшись от своих мыслей, одними губами произносит: – На язык какой острый, а?

Они друг другу явно не слишком нравятся, но шанс убежать у Велизара есть только с Аркасом – один в поле не воин. Видимо, искрец думает о том же, закусив губу и косо поглядывая на него. Дьяк хмурится грозно, но выдыхает, принимая правила игры такими, какие они есть, даже если все выпавшие кости падают ребром.

Они слышат, как недалеко от них по стволу бьёт крупный булыжник. Не дав себе испугаться, Велизар бросает мелкий камень в сторону, откуда они пришли, чтобы сбить чудище с толку. Лихо резко разворачивается, теряясь в звуках; Велизар слышит тяжёлые шаги с хрустом будто сухих костей, а потом дёргает Аркаса за руку и толкает вперёд.

У них не будет другого шанса. Заботиться об ещё одном человеке – это чуть больше того милосердия, на которое Вел способен, но он всё равно озирается, пытаясь высмотреть ту девчонку между деревьев. Он ловит лишь единожды её облик, но тот тут же растворяется в зарослях.

Бежит, и хорошо.

Они мчатся по лесу, не разбирая дороги. Ноги сводит от бега, лёгкие сжимаются в бумажку, которой Велизар в школе плевался через трубочку, а ветки деревьев секут по лицу до крови. Он слышит тяжёлые торопливые шаги у себя за спиной, и ему кажется, что под сапогами дрожит земля. От рычания кровь, вопреки жару, хочет застыть в жилах и оставить его остолбеневшей от ужаса фигурой, но Вел уговаривает себя бежать. Аркас спотыкается и летит лбом вперёд, но Велизар подхватывает его, чуть не свалившись следом. Они теряют драгоценные секунды, и Велизар, оглянувшись быстро и ноги переставляя лишь по наитию, видит быстро приближающееся горбатое лихо.

Он заставляет себя думать сквозь грохочущую в голове кровь, руками машет в жалком подобии жеста обрывочного щита – он режет руками воздух, как будто о тёрку, выставляя одну заслонку за другой. Они не имеют упорной силы, но всё равно мешают, оставаясь у лиха на руках рыхлой плёнкой, осадком магии, что есть пятая стихия. Её никак не вычеркнуть из мировых структур, она есть всюду незримой частью, а камни лишь её проводник – так или иначе.

Велизар загорается детским восторгом от того, как ловко слабенькие щиты скользят с его рук почти танцем, он чувствует себя способным и всемогущим и смеётся над растерянным существом. Но лишь до тех пор, пока не чувствует, как магия начинает брать у него то, что положено ей взамен. Велизар начинает дышать чаще в желании выхаркать лёгкие, и замедляется.

Треск молнии посреди нигде, под таким же обыкновенно серым небом, ни на тон не сменившим цвета среди крон, сбивает его с ног. Он падает лицом на землю, будто само мироздание напоминает, что его дохлые заслонки ничего не стоят. Велизар поднимается обозлённый, но времени на то, чтобы высказать Аркасу всё, что он думает о таких выпадах, у него нет – приходится отложить это на потом. Молния Аркаса лихо не убивает, но морочит на какое-то время, и Велизар заставляет каждую часть тела продолжать бег.

– А раньше ты это проделать не мог? – язвительно бросает он.

– Нет, но мы бы оторвались сильнее, если бы ты не решил погордиться собой любимым, пока накладывал, – он рвано вздыхает и продолжает: – на него свои эти ветерочки.

Для него чувство собственного превосходства тоже, видимо, важнее, чем воздух в лёгких.

Велизар поджимает губы от досады – нашёлся тоже, умник. Попробовал бы сам поймать пространство на бегу – Вел бы с большим удовольствием посмотрел. Но нельзя отрицать, что он по-прежнему слабый маг, даже если на миг показалось иное. Велизар оглядывается на лихо, что за ними уже не бежит, а пытается вырваться из пут сковавших его ветвей.

Зацепившись за корягу, пока вертит головой, Велизар летит наземь. Лес выплёвывает их на поле. Он валится кубарем вперёд и больно бьётся коленом о выступающий камень. Поднявшись, Вел хочет бежать дальше, но Аркас сидит на корточках и шумно дышит. Велизар тоже с трудом воздух в грудь заталкивает и оборачивается. Опасность миновала: лиха позади больше нет, только полыхающее огнём то, что от него осталось.

Кто бы им ни помог, Вел безмерно благодарен – он бы не дотянул даже до конца поляны, и зачах бы трусливым пожёванным месивом.

Велизар падает на колени от усталости, наконец позволив себе расслабиться, но тут же, отшатнувшись, падает на задницу.

Оказывается, что не обязательно просить избушку на курьих ножкой повернуться на своих длиннющих ногах передом, чтобы она это сделала, роя огромными когтями землю. Велизара от одного взгляда на гниющего тёмного монстра пробирает животный ужас. Он не против бежать от лиха и дальше, если это – обмен.

Вел ползёт назад, хватая воздух ртом, но упирается в барьер, который стеной прозрачной отрезает их от леса. Страх перекрывает ему глотку и кромсает нутро. Суставчатые ноги с пятнами выцветшей крови больше, чем кажутся на снимках. Брёвна, из которых сколочена избушка, похожи на лохмотья кожи: Велизара не тошнит только от пустого желудка, но кислота жжёт язык.

– Куда ты меня притащил?!

– К ягерю, – раздаётся громом мертвенный голос.

Вот кто может жить в такой глуши – княжич Елисей Ядвигов. На всех снимках из газет он улыбается доброй, весёлой улыбкой; то было пять лет назад, пускай и печатают его, и показывают по телевизорам до сих пор именно таким. Правду шепчут в сплетнях – тьма, что водится на границах мира живых и мёртвых, сводит с ума.

Теперь становится ясно, почему лицо Аркаса казалось знакомым. Дьяк его верный пёс и ближайший друг, сохранивший рассудок только потому, что не остался здесь.

Княжич стоит на крыше дома, привалившись к коньку, будто возвышается над всем миром.

– На кой пришли сюда? Если смерти ищете, то много мест ещё, где она водится. Там и свиделись бы. Но раз сами проситесь… – Велизару кажется, что он слышит в эхе, будто всё пространство занявшем, улыбку – далеко не весёлую.

Видать, и Аркаса он не признал с высоты, раз так общается – или его разум поглощён мраком без остатка.

Ягерь бьёт ногой по крыше, и избушка повторяет его движение. Земля словно трещит под ними, и пыль подымается столбом, забивая нос и глаза. Велизар сцепляет зубы, чтобы не закричать, и мысленно прощается с жизнью, знающий – назад нет ему дороги. Вопреки, он пытается ползти, цепляясь пальцами за землю, хоть куда-нибудь.

Не зря говорят, что с незнакомцами в дорогу лучше не впутываться; невозможно знать, куда она приведёт. В следующей жизни Велизар не станет, но опыт ему уже никак не поведать. Он пытается смириться с горькой судьбой быть погребённым среди чужих костей.

Свои дрожат.