Костяное солнце
- -
- 100%
- +
Ядвиговы – одни из самых верных Царству семей; хранители смерти, богачи, благодетели, уходящие корнями в божеств. Даже допускать, что Елисей может пойти престолу вопреки, несуразно, но господарь говорит о том с суровой ясностью. Княжич даже не мог ничем его разгневать, сидячи один далеко от столицы, и приказ возбуждает без того грузную голову.
Князь трёт ладони друг о друга, задумавшись глубоко. Его взгляд чувствуется кожей: сейчас в паволоке12 за тошнотворным замешательством ничего невозможно прочитать. Даяна пугает всё вокруг – лай бродячих собак неподалёку, гудки самоходов, приказ господаря. Сегодня ничем не отличается от вчера, и смуте неоткуда взяться – если только она не за пределами его знания. Но навряд ли царь разжился внезапным доверием, чтобы сказать о ней. Тогда что может сотворить Елисей, раз за ним надобна слежка?
Бреслава, кажется, совсем ничего не тревожит, будто приказ не вызывает у князя вопросов. В груди поднимается глухое раздражение.
Даян тормозит на крыльце и разворачивается к нему.
– Есть мысли? – выпаливает он в надежде, что его не оставят в дураках.
Тот ухмыляется, чуть голову склонив вбок; Даян напоминает ему себя в зелёной юности, нервного и угодливого, желающего быстрее распрощаться с родовой бедностью – Велецкий как-то со хмеля признался, в единственный раз, когда они казались приятелями. Даяну не приходится думать о деньгах, но никому не нравится быть шавкой на привязи и расплачиваться за свои предыдущие ошибки. Тем не менее, иначе дела не делаются, а Бреславу определённо нравится иметь должников – он упивается этой человеческой вещностью, как мёдом в тот вечер.
– Конечно, – отвечает он, и губы Даяна растягиваются в острой улыбке.
Он по-детски восторженно хлопает в ладоши, ощутив почти блаженное облегчение. Даян устал думать и гадать, и мысль, что, наконец, не придётся, что изгаляться в попытках заслужить правду нет нужды, становится хорошо.
– Тогда в «Бродячих Симуран»? Стёпа, заводи самоход, – бодро голосит Даян и спускается к мельтешащему у машины водителю.
Тот оглядывается на него и хмурится, приметив, видно, дёрганность, но при князе ничего не спрашивает, держится приличий. Даян знает – Стёпа позже вытрясет из него всё, что дадут узнать. Иногда Даяну хочется назвать его голодным, не телесно, а духовно голодным до страстей, почти зависимым, но все они не без изъяна.
У Стёпы их, на взгляд, меньше, чем у прочих.
Внутри самохода прохладно и пахнет травами: Даяна словно охватила лихорадка. Он давится нервной улыбкой. Хочется просто сбежать, скрыться на время где-нибудь в чащах у Елисея, послушать бродящих вокруг зверей, галдящих птиц и треск огня в печи. Природные звуки самые ладные, пускай и порой резкие; они слышатся древним, безукоризненным чудом, и утешают.
Но пока лишь шум механизмов и хлопающих дверей заглушает усталость, стучащую в голове.
***
Даян задумчиво крутит в руках бокал. Вино плещется о стенки; сейчас бы пива или настоек, от которых не будет болеть голова ещё больше, но оно напоминает ему о доме. Привкусом глёга13, которым поили его украдкой на Йоль14 блеском бутылок, коими мама часто заменяла подсвечники, кислый запах из-под отцовских усов. Даян едва ли помнит жизнь в Нордгарде, будто она погорела с поместьем, но иногда хочет туда вернуться. Он любит Родославское Царство, он прожил здесь уже почти вдвое дольше, чем на родине, но спрятанное поглубже детство не оставляет разум мутными образами.
Где-то ещё стоят, возможно, руины его дома.
Даян залпом допивает бокал, а потом глупо мешает в желудке вино с мёдом, болтает тот в бутылке так же, гоняя блики по стеклу. Всё, на самом деле, очень похоже друг на друга, как ни погляди, и не будет ему покоя, сбеги он хоть на другой край земли.
На стол ложится газета и говорник из новых моделей, похожий на тонкий кирпичик – интересная штука. Подарили её Даяну, но технологии его отталкивают, пускай там и сеть есть, и разные удобства. Он и без того на виду, чтобы в Паутину лезть ещё. Ему много не надо, а невозможность позвонить с телеграфа скорее радует, чем печалит. От Стёпы в этих делах толку больше. Даян долго разглядывает ловцы, что задорно блестят на подвесе, а потом поднимает глаза на Норского, который с лукавой ухмылкой что-то в нём высматривает.
– Нравится? – спрашивает Даян и берёт говорник в руки.
– Ваще разъебово, – довольно бормочет Стёпа и ладонью зачёсывает назад вихрастые волосы, что вечно падают ему на лицо. – Теперь не так скучно тебя ждать. Паутина затягивает, там столько чуши снимают люди, диву даюсь.
Даян никогда не разбирался в сетях; знает, что на съёмках его постоянно снимают ещё и на камеры говорников, чтобы потом и на этом рекламу делать, но не хватало ему ещё засорять бедовую голову подобным мусором. Стёпа раньше рассказывал, что там говорят о нём, но Даян попросил прекратить – ничего нового о себе он не узнает.
– Зато соответствую своему барину.
Даяна забавит это выражение – у барина такого не водится. Иногда он забывает, что не все считают его чужим и пренебрегают чином. Стёпа знает его давно; с самого начала он не смотрел на него косо, возможно потому, что для него герцог был просто очередной дурной и напыщенный богач, как ни назови. Потом, правда, он мнение поменял, но суть осталась. Господин и господин – важный, как член бумажный.
Даяну бы поучиться у него лёгкости мысли.
– Ты чего хмурый такой, княже? – спрашивает его Стёпа.
Вот оно – мгновение, когда Норский намерен выудить у него чуть больше, чем простому водителю положено знать. Тот даже голос делает чуть равнодушнее, чтобы его вопрос казался обыденным любопытством. Даян улыбается ему, исподлобья глянув.
– Осмелел же ты с Коляды, – тихо бормочет он, и в чертах Норского пляшет веселье. – День тяжёлый.
– А с князем бывают лёгкие?
Даян позволяет себе нервный смешок и цыкает с напускным укором; вот же языкастый, огребёт, коли разойдутся их пути. Но он, вправду, не против со Стёпой делиться; ему бы своих людей давно пора завести. Этого он боится так же, как и всего на свете, кажется – сегодня явно не день любви к внутреннему миру.
Даян мотает головой. Последние годы не бывает с Велецким лёгких дней. Даже после нескольких стаканов коньяка Бреслав не рассказал ничего полезного и никак не успокоил зачинающееся безумие, а только выдал ему поручения на завтрашний день, которые не казались Даяну хоть сколько-то разумными и только сильнее путали. Но у него нет пока своих идей и возможности перечить.
На первой странице «Вестника» сверкает белозубой улыбкой Елисей. В тенях чёрно-белого снимка виден грузный образ Аркаса. Если бы у Даяна был такой господин, он бы тоже, вероятно, следовал за ним повсюду. Аркас, появляясь в столице, всегда стремится скорее отсюда уехать, оправдываясь тем, что Ядвигову в лесах скучно одному. На снимке они совсем юные оба – Елисею тогда едва стукнуло двадцать один, а Марьев был сильно худее. Приезд блаженного князя ныне самое громкое событие в столице – или попытка выдать за него. Даян теперь ни в чём не уверен.
Может, Елисей тоже превратился в пустоту, безвещественную и тихую. Это похоже на помешательство, ведь Агния говорила ему совсем иное, но Даян боится ощутить бездну в каждой вещи и в каждом месте. Мир продолжает быть полным звуков. Теперь кажется, что так будет не всегда.
Он допивает мёд и Стёпу за собой манит, оставив без тайн на этот раз – в глазах всё плывёт, и силы покидают его.
Квартира встречает совершенно обычной тишиной, что не изменилась с утра для всех – все слуги очень хорошие и чуткие люди. Даян хочет её нарушить вопреки – ему до сумасшествия и правда недалеко. Но вместо того, чтобы кормить его, хмельной, он идёт в ванную, смывает душем с себя этот день, бросив кафтан на стиральную машинку комком, и потом вручив его Баско с безразличным взглядом.
– Спать, Твоя Светлость?
– Нет, – отмахивается Даян, закурив прямо в гостиной и придерживая тонкий халат вальяжно.
Волосы падают на глаза, взлохмаченные и спутанные. Испуг уступает место дерзкой злости – Даяну после нескольких стаканов-бокалов-кружек хочется показать миру, что с ним нельзя так поступать. Он не виноват ни в одной из неприятностей, что происходят с ним, кроме как в долге, после которого на карты и игорные смотреть тошно. И с тем Даян распрощается однажды, но играть с ним не стоит, наигрался уже, хочется рявкнуть. Стенам, тем страшным дверям, Бреславу и царю в лицо даже, за его показательные «порки».
– Завтра уезжаю утром, часов в семь. Подготовь всё, – бросает он и, отбросив надоевший пояс халата, уходит к себе.
Даян скрывается за дверьми в хозяйской гостиной, куда слуги не ходят без надобности. Он хлопает крышкой фортепиано, и пальцы лихорадочно бегут по клавишам, наигрывают что-то бессвязное, но покоя не хватает просидеть за ним больше пяти минут. Он бьёт по инструменту, и звук рассеивается средь высоких потолков эхом, а в ушах – отвратительным хрустом. Скрутка горчит на губах, пепел падает на белые клавиши, пространство затягивает дымом.
Даян распахивает окна, выходящие на один из протоков реки Мары, и в лицо бьёт сырой ветер. Он занимает квартиру в самом сердце города, на последнем этаже дома: семь больших комнат с кухней, из которых можно услышать все сплетни от господ разного положения, от молодёжи, часто блуждающей туда-сюда по мощёной набережной, рекламу разномастных лавок, болтовню посетителей корчем и трактиров. В мире Даяна много шума, и он редко этому рад, но сегодня оставляет балкон открытым.
– Баско! – кричит он, и через мгновение встревоженное лицо появлется в щели двери. – Принеси мне мёда.
– Мёда нет, герцог.
Даян тяжело вздыхает, потушив самокрутку.
– Принеси то, что есть. Только не водку.
– Тебе рано…
– Принеси, говорю. Досплю в машине, нам со Стёпкой ехать загород. Хотя… – Он задумывается на секунду. – Если он ещё не спит, скажи, что у него выходной, доберусь на извозчике.
В покое не оставляет внезапное беспокойство государя; понаблюдать бы за княжичем без свидетелей. Больше всего, конечно, не хочется тянуть туда себя с утра пораньше, но его никто не спрашивал. Они с Ядвиговым не друзья, но без лишних глаз тот будет свободнее и проще.
– Будет сделано, – кивает кротко слуга и скрывается в комнатах дома.
Даян отхлёбывает вино, развалившись в кресле, и ему становится нездорόво весело – жизнь обещает быть увлекательной и полной неожиданностей: отнюдь не радостных. Но он всё равно улыбается, оглядываясь на с виду крепкие и безопасные стены собственного дома, слушая шум-гам пятничного вечера внизу, где молодёжь развлекается и делает глупости.
Даян делает их тоже, поймав на себе задумчивый взгляд Баско с порога, и с размаху сметает прочь с комода все дорогущие изваяния и вазы. Те разбиваются вдребезги; опасный задор кипятит кровь и тянет крушить всё вокруг безжалостностно, подстать миру, в котором он живёт.
3. Мышка
Одинаковый лес простирается на много вёрст вперёд, точно околдованный. Сколько ни шагай, снова видна сломанная ветка, заросли вереска пестрят клочками, дорожка, столкнувшись с деревом, рассекается на две. Где-то в кронах кричат вороны, тёмными пятнами шмыгая в зазорах между деревьями, шуршит трава – мелкой хтонью или зверьём. Всё повторяется снова и снова – Ла́дья на деле не проходит и аршина; она неспешно бредёт по тропам, зная, что однажды волшбе надоест играться.
Нужно лишь немного терпения и принятия бесполезных действий; их у неё в достатке.
Меч тревожит бок приятной тяжестью. Она гладит ладонью красивейшую ручку: камень-пустышка на ней холодный, а металл витиеватыми узорами лижет кожу. Колдовство не принимает жест за угрозу, но – за скуку, и краем уха слышится журчание ручейка. Ла́дья улыбается, перешагивая его по камешкам, пачкает руки о них, когда почти падает – и продолжает идти.
Желающим найти дорогу к Избе просто не хватает выдержки; значит, они обманываются в своих желаниях.
Ла́дье больше нечего делать, кроме как шарахаться в безделье, ища новые пути – вся Паутина уже пролистана. Усталый разум не позволяет рукам взяться за карандаш и начирикать хотя бы что-то простое, ни одного замысла не лезет, только разбитый на мелочи абсурд.
Елисей, к счастью, не задаёт вопросов; даже комнату ей выделил, маленькую и забитую всяким хламом, который Ла́дья тащит откуда придётся. Однажды она окажется в этих землях зимой, и навсегда останется тут, спрятавшись в каморке в его доме. Будет варить чаи из сухих листьев, копаясь в запасах брата, гладить суставчатые ноги избушки – с теми, кого знает, та словно зверушка ручная. Делать снежных соек на снегу и читать записки предков, переведённые Елисеем на новоязык от безделья.
Поразительно, как много свободного времени у людей, стоящих в порядке званий первыми после царской семьи. Ла́дье порой становится стыдно, но то бестолковая трата сил; её всё равно не пустят заниматься ничем серьёзным. Так уж повелось в их семье – чтобы быть вольным, ты должен либо сбежать, либо умереть разок. Второе на неё точно не сработает.
Показать путь к своей хижине было, наверное, лучшим, что Елисей мог сделать. И притвориться, что не имеет никакого понятия, куда Ла́дья так часто уходит, когда мать написывает ему тревожные сообщения и переживает за её честь. Никому, кого Ладья встречает по пути, честь неинтересна, на самом деле: ни лесной хтони, ни зверям, ни Аркасу, которому не интересно вообще ничего, кроме побрякушек и брата. Он учил её орудовать мечом, хотя сам всегда бахвалился пистолетами, и делал вид, что от княжны в ней ничего нет. А в Ладье, наверное, и нет, грязной, с взлохмаченной головой и колтунами в хвосте, в мужской рубахе и шароварах, найденных на чердаке. Увидь отец её вид, не избежала бы упрёков.
Только ленты в волосы Ла́дья вплетает вопреки. Есть в них что-то разом простое и показательное. Она всё ещё княжна, чем бы ни занималась в бесконечном безделье. Их концы развеваются по ветру, свободные и притом туго вплетённые в хвосты и резинки. Она – лента.
От мысли смешно.
Впереди трудные времена, но Ла́дья пока не бежит поперёк судьбы, хоть терпение медленно, но верно сходит на нет. Она долго ищет и ждёт, но сможет ещё.
Под ногами трещит хворост. Ладья который час стаптывает кроссовки; те уже превращаются в измаранное, серое нечто. Одним движением пальцев вокруг неё дрожат листья, вода ручейков отходит от берегов, а усталая трава пытается достигнуть крон слабыми и натужными движениями.
Блаженная – очень странное слово.
Она не чувствует себя отличной от остальных: на её руках разные камни в причудливых огранках проводят магию через себя. Но Аркас никогда не сделает огромной молнии из ничего – только маленький цепкий ток, которым он журил её в детстве. Соня сможет поймать в сети щита лишь невесомый листок.
Ладье же стоит немного напрячься, и без побрякушек трава сделает те же десять шагов к кронам. Просто не хочется платить за это усилием: она в лесу, и в любой момент придётся бежать. В выборе, наверное, и есть вся её блаженность.
Так или иначе, для лиха блаженная княжна на вкус совершенно такая же, как и прячущиеся за кустами поодаль пареньки, а буквы и печати на царских бумагах совсем не специи.
Ладья испуганно отшатывается и притихает за широкими еловыми ветвями. Сгорбленная фигура неподалёку полуслепо и настороженно бродит, то ли вынюхивая чего, то ли просто блуждая. Ладья хмурится – нечисть в таких местах не водится, силы Агнии и Елисея фонят здесь, отпугивая и путая всех пришедших. Хранителя Навьих разломов сторонятся все – и разумные, и нет. Даже статейщики перестали шарахаться к нему, осознав, что нет никакого смысла искать к избушке дорогу. Только заблудятся: их, в лучшем случае, выплюнет в место, откуда они пришли, а в худшем – на какую-нибудь мелкую просеку, откуда дорогу днём с огнём не сыскать.
Но одноглазое ходит тут вполне осознанно, от магии даже не корчится, хоть и выглядит порядком растерянным. Ладья едва дышит, глядя на него из-за широкого ствола. Непорядок чувствуется даже помутнённым от страха и тёмных слов рассудком. Как Елисей это допустил?
Куда страшнее мысль, что он не смог противостоять – нехорошо.
Парни, укрывшиеся за редкими ветвями, кажется, пытаются поругаться шёпотом, но выходит плохо; лихо дёргает головой в их сторону, и Аркас, который узнается в тёмной фигуре, оглядывается с ужасом. Ладья вжимается в ствол, и, напрягши руку с медленно греющимися кольцами, направляет весь свой разум в ветви и листья дохлого кустика. Она молится всем богам, чтобы нечисть не почуяла её магию, но всем известно, что молитвы – это сказка для детей, чтобы те верили в чудо. Боги их не слышат, считая свой долг выполненным, но волшба любезна к своим создателям.
Ладья чувствует, как сила приливает к рукам неспешным, колючим потоком – ветви поднимаются выше.
Она опускает ладонь, решив не испытывать судьбу. Они не могут прятаться здесь вечно. До избушки нечего идти, но когда рядом лихо – путь становится тысячами вёрст. Нужно его туда пригнать, к ловушкам, что у поля стоят, потому что даже втроём перед лихом сложно выстоять. Ладья приседает, заметив рядом большой камень – она тянет руку вниз, и воздух лишь едва помогает ей. Ветер никогда не был её сильной стихией, как и вода – то удел Елисея, играться с речками и штормами. Они с Аркасом – буйная смесь; родители всегда ругались, когда после их пьянок видели тот кошмар, что их силы делают вместе. А слуги тяжко вздыхали, убирая золу с ковров от сожжёных Марьевым вещей.
Если им всем удастся сейчас сбежать, то вечером она будет слушать их глупую болтовню за дверью каморки. Или, может, сядет с ними за стол – жизнь иногда очень хочется праздновать.
Ладья считает до трёх, прикрыв глаза, а потом кидает булыжник от себя подальше. Парень, что сидит с Аркасом, оказывается не промах, и тут же повторяет её действие – лихо растерянно оглядывается, нескладно дёргаясь. Ладья срывается с места. Ветки и иголки хлещут по лицу, кроссовки путаются в траве, но она мчится подальше от чудовища, огибает его полукругом, чтобы не потерять из виду парней. Она чувствует, как тяжёлый быстрый шаг монстра сотрясает землю, и старается не терять скорости. Среди густых деревьев ничего не видно, но кажется, что они где-то впереди. Колдовство с ветром бушуют вокруг, сжимают лёгкие и сердце до истерического восторга.
Гром среди ясного неба сбивает с ног отвратительным грохотом, меняя восторг на страдание. Ладья падает, уши запоздало зажав. Долго же Аркас ждал; гнев стучит в голове в такт звону. Ему же ничего не стоило сделать это раньше. Лес перед глазами плывёт, ноги подрагивают – гудение в груди не утихает. Ладья не может больше спешить, и пространство неподвластно ей, чтобы ощутить присутствие; она запинается о корни и коряги, пока переставляет ноги. Ослабевшая, Ладья пытается оправиться, но с муками чужой магии настигает жалость.
Она трясёт головой, пытаясь привести себя в чувство, щурит глаза, собирает взглядом мелочи вокруг – ни одной птицы нет в округе; все удирают со страху подальше. Ладья же идёт навстречу ужасу. Когда лихо показывается среди деревьев, парни уже где-то далеко впереди. Оно тащится вяло, теперь всё же отторгаемое волшбой и защитным куполом, и уже не представляет угрозы.
Ладья выдыхает, привалившись к дереву поодаль, и тут же сжимается от чудовищного вопля. Капкан захлопывается на его ноге. Лихо страждуще дёргается. Каждая клетка тела сжимается; она чувствует себя крохотной рядом с двухметровым монстром. Маленькой дикой мышкой. Из неё самой от усилия рвётся крик – она рычит почти зверино.
Мышки, наверное, иногда тоже хотят зарычать.
Ладья вытряхивает карманов спички – сил создать огонь самой не хватит. Нервы, мышцы и колдовские потоки натужно дрожат, когда она двигает огонь к чудовищу в попытках не сжечь лес. Кровь тёплой струйкой скользит по губам. Было бы неплохо, если бы ей кто-то помог, но Елисей отчего-то сегодня решает, что она справится. И она должна – чтобы потом припомнить ему это, хотя его уверенность чуточку льстит.
Ладья устало валится наземь. Над головой от жара рябит небо; покусанная кронами и ветвями белизна далёкая и просторная. Она слышит робкие неровные шаги и отползает в кустарник, не имея желания никому показываться. Сквозь стук сердца в ушах слышен сиплый слабый голос, кличущий её.
– Ты здесь? Княжна Ладья... С тобой всё хорошо? – спрашивает незнакомец, пришедший с Марьевым.
Он здесь один. Елисей утешил его тем, что всё в порядке – вряд ли брат оставил бы её на съедение чудищу. Но парень зачем-то всё равно приходит. Ладья не выползает из кустов, однако слушает лёгкую поступь – беспокойство приятно. Любопытно, изменился бы взволнованный тон, если бы незнакомец её увидел – грязную и потную, извалянную в земле, или отец заблуждается, думая, что без нарядных одежд она будет неприглядна. Но бессилие упрямо и велико.
Он, всё равно заметив её, бормочет тихую благодарность и вскоре уходит. Ладья дёргает уголком губ – хоть кто-то.
Улёгшись, она глядит на неровный лоскут, что вскоре превращается в мутное пятно. Ворон, расправив могучие крылья, мошкой проскальзывает в высоте.
– инъ, – произносит Ладья, едва улыбнувшись.
Буквы на рёбрах неприятно режут кожу, отдаваясь в голове болезненным эхом, а взгляд заливает чернота. Она хрипло дышит, кашляет от привкуса дыма, а потом делает первый взмах. Один, другой, и ухнувший вниз от растерянности ворон снова набирает высоту. Ладья смотрит на мир его глазами – птицам доступно намного больше. Она летит с ним над лесом, мимо полян и далёких рек, оставшись телом на сухой траве у пепелища, что осталось от лиха. Воздух ему – вода. Он свободен и будто бы невесом, клюв режет ветер, а сильные крылья подхватывают, когда Ладья заставляет его свободно падать. Они с вороном летят далеко – и чем дальше, тем глубже дамрак прорастает в её безвольное тело.
Она чувствует себя и не чувствует сразу; Ладья знает, что всё болит, и волшба щиплет внутренности жадной теменью. Она знает, что язык горчит дымом. А ещё она знает, что ворон кружит без усилия над далёкой рощей. Она есть, и притом её нет нигде. Её много. Она – речка за пригорком, она – чужой неспешный шаг, она – скорлупка от недавно вылупившегося птенца. Она – лес, большой и бескрайний, блёкло-зелёный и живой. Она – лес, маленький и болезный, серый и золистый, как останки лиха.
Ворон внезапно начинает падать, крыльями упустив ветряные потоки. Будто его лишили жизни, просто оставили чучелом лететь куда-то во мрак. Ладья из последних сил уводит его оттуда, жмурясь от тяжести, внезапно сменившей лёгкость свободы.
– свои, – рвано хрипит она и, вздрогнув от ломаного вдоха, садится на земле.
Лес – где-то очень далеко отсюда – серый и золистый. Мёртвый. Ужас грызёт глотку и сбивает дыхание; капля зелья, что Ладья вылила на язык, кислит. Так не бывает – это не пожар, от которого остаются только голые стволы и сажа. Такой, как другие, но будто бездушный, подделка, полый по своей сути. Проедь – не заметишь за зеленью. Елисей, даже будучи в сердце природы, не заметил. И чем он грозит, если сделал немощным гордую птицу, Ладья не хочет даже представлять. А ведь она всего лишь мышка.
Только дамрак задором клокочет в сознании: так ли она далека от своих дурных желаний?
Ладья поднимается с земли и собирает вещи. У Избушки пусто и тихо; дом чуть поодаль горит тёплым светом и играет тенями гостей в окнах.
***
Узкое окошко выплёвывает Ладью в маленькую комнату в полуподвале. В нос бьёт запах дерева и смолы, исходящий от обставы. Утвари здесь немного – совсем крохотный столик со стулом в углу, несколько книжных полок, заваленных травами и всякими диковинами, кровать со свежим постельным бельём и вязаным покрывалом.
Ладья снимает сапоги на коврике под окном и тут же хватается за листы, лежащие на одной из полок, и за карандаши, грубо точёные ножом. Она начинает калякать на бумаге будто в припадке, не глядя, пока образы не покинули память. Рваными движениями на нём появляются чёрные деревья, трава, черти. Последних с высоты она не видела, но почему-то уверена, что они там были. И падающую ворону почти неразличимым пятном Ладья рисует тоже над треугольными макушками деревьев, но надеется, что Елисей как-нибудь разберёт – хотя бы будет предупреждён.
Закончив, она тяжело вздыхает и, поникнув, падает на кровать. Расслабление пробивает окоченевшие мышцы. Ладья слушает гомон из-за двери: чуть хмельной смех Аркаса и Елисея, робкий голос. Негромко играет музофон – ловит какие-то старые иноземные мелодии; что-то, кажется, из афродийского.
Ладья глубоко дышит и трёт глаза – под чужие разговоры хорошо дремлется. Дома всегда неприятно тихо, но ей нужно возвращаться и успеть хотя бы ко сну, иначе отец будет долго причитать о её своевольности. Им не понять, как много в природцах стремления к свободе: родители их такой силой не наделены.