Костяное солнце

Слуга продолжает мельтешить, и Даяну стоит всех сил придать голосу мягкости, чтобы сказать:

– Я сам, дякую, Баско.

У того в глазах тоска столь душераздирающая мелькает, что становится неловко, но паренёк спешно выходит, поклонившись. Даян тяжело вздыхает и берётся за вешалки. На стене мелованная доска мозолит глаза записью о предстоящей встрече с государем. Последние пару лет событие, раньше волнующее так же, как юного Баско сам Даян, стало тяжёлой необходимостью. Он до сих пор гадает, чем же оттолкнул правителя, раз тот сменил почти родительскую милость на холодную отстранённость.

Всю жизнь с тех пор, как Даяна маленьким привезли в Навиград, царь относился к нему не так, как обычно относятся к ненужному подарку, которому ищешь нового владельца. Сиротка из уничтоженной зажиточной семьи ближнего зарубежья, конопатый, сутулый и худенький. Даяна просто сослали, прикрывшись «знаком крепкой дружбы»; разве что бантиком не обвязали. Он по сей день вспоминает, как смотрел исподлобья на возвышающегося на троне царя, уставший в дороге и дрожащий под величественными сводами зала. Государь спустился с помоста, тепло улыбнулся, чуть приподняв пальцами его подбородок, и сказал, что для него честь принять столь важного гостя.

С тех пор ничего не изменилось; он так и остался гостем. Гостем, которому наняли учителей, пристроили подручным к князю, выделили жильё и немаленькое жалованье, но не доверие.

Господарь никогда не выказывал недовольств и непомерных требований, спрашивал, как его дела, давал мелкую работу, часто бессмысленную, со сведениями, которые не страшно потерять. То расстраивало, но не обижало в добродушном понимании, кто Даян есть. Он был безупречным гостем и слугой государя, сроднился за годы с местными порядками, научился болтать без говора благодаря чуткому слуху. И одним днём всё равно встретил суровое безразличие: больше царь не улыбался и избегал на него смотреть.

Иногда кажется, что Бреслав, не имея совести, рассказал правителю о его проступке, и тогда ни о каком долге не может быть и речи; но Даян не знает наверняка. Если полезет спрашивать, то непременно обречёт себя на каторгу. Хотя и ссылка порой видится выходом; Даян стал бы свободным от самодовольного прищура и отвратительной власти князя. Мысль эта душит жалким стоном, но доживать годы на далёком и безлюдном севере страшнее пустых земель Хельхейма, Нави, или куда забросит его неприкаянную душу.

А тревоги стягиваются обратно под рёбра жилеткой, пуговицы которой тянутся до самого горла и звенят о стеклянный ожерелок ворожа. Они упаковываются в грудину излишне нарядной ферязью7, расшитом бисером и золотым кружевом на рукавах, сверкающими под белым небом. Даян суёт ноги в тапки и смотрит в зеркало. В отражении предстаёт гордый дворянин с безупречной осанкой, красивый и статный молодой мужчина.

Как бы то ни было, Даян всё ещё здесь. Жизнь прекрасна до последней нитки одежды и монеты в кармане, и это изо дня в день гонит печали. Пускай теперь царь не мил к нему, когда-то Даяну дали стать таким, какой он есть.

Остальное он сделает сам.

Даян, распахнув двери спальни, минует комнаты одну за другой и барски разваливается на кресле в светлице.

– Скажи Стёпке готовить самоход, – произносит он звонко, а потом перехватывает газету из рук Баско. – И, будь добр, принеси мне чай.

***

Толпа на главной стогне8 гудит и суетится больше обычного, хотя утренние листы молчат и выводят в заголовки самые скучные новости. В конце зарева9, под закат лета, кроме Хлебного Спаса народ ничего не празднует, а шум стоит, словно сами боги решили к ним явиться, не иначе. Все оживлены и взбаламучены подстать мутным водам реки Мары, что задорно плещутся в стенах набережных; кораблики бороздят её моторами и голосами чересчур воодушевлённых путеводников10 Дети, говорящие на известном ему, но покрывшемся пылью в памяти языке, бросают в серую муть монеты.

Даян, однако, не останавливается удовлетворить своё любопытство у шаек юнцов, которые галдят хуже самих галок. Он, не оглядываясь, идёт вперёд, ловит на себе взгляды пренебрежительные, восхищённые, по-детски влюблённые, иногда даже надменные – и потому избегает всяческих обмолвок с прохожими. Звание герцога, редкое и чужеродное, привлекает внимание и легко запоминается в именах. Даян долго привыкал к назойливому любопытству и косым взглядам; его было слышно из-за говора и видно из-за роста и рыжины волос. В детстве он много молчал и прятал кудри под шапки, потом кичился отличием, но со временем мнение других стало безразлично; нордгардца из него не вычеркнешь.

Кто-то считает его иностранным разведчиком, кто-то – любовником богачек, кто-то – ковриком под начищенными сапогами царя, а некоторые – предметом тайного воздыхания. Никто из них, на самом деле, не прав. Кроме, наверное, воздыхающих – за их чувства Даян отвечать не может. Он просто герцог, что бы ни значило это слово. В меру богатый, в меру красивый, но безусловно служащий блаженнейшему из блаженных.

Даян заворачивает в безлюдный переулок, проходит сквозь двор в следующий, сгибаясь в арке крюком, и, оказавшись на свете белом после сырости подворотен, сразу ловит задорную улыбку.

– Ты сегодня особенно румяная, – бросает он Агнии, ждущей его на летнем дворике небольшой корчмы, спрятанной от любопытных зевак в путанице дворов.

Она закатывает глаза и принимает короткий поцелуй руки. Выглядит Ядвигова и правда лучше обычного – мертвецки серые щёки щедро припудрены, а синяки под глазами тщательно замазаны. Её лицо выглядит достаточно живым для полумертвеца, и алые губы притягивают к себе больше внимания, чем обтянутые кожей скулы. Она поправляет ворот жилетки и откидывает изящным движением седые волосы за спину. Русая их часть украшена розой, и Даян усмехается этому нелепому решению.

– Выбирала цветы на приём «Первого вестника». Голова кругом с этим всем, месяц до мероприятия, а ничего ещё не готово, – отвечает на незаданный вопрос Агния. – Мама с отцом ещё причитают, что мне муж нужен, раз я больше не гожусь в Яги, а то так и помру одинокой бездельницей. Попробовали бы сами устроить вечеринку для главной из газет в городе. Как видишь, в потолок плюю от тоски, – фыркает она, захлопнув пухлую записную книжку, и вздыхает.

Даян усмехается раздражённо; умы старших Ядвиговых всегда поражали воображение недалёким высокомерием.

– Все эти холёные мальчики раздражают меня. Улыбаются, как куклы, а в глазах ужас, как будто я мало того, что уродина, так ещё и старуха. – Агния кривит губы. – Как ты думаешь, если я за тебя замуж выскочу, их устроит?

– Они считают меня плебеем иноземным, – Даян улыбается, щурясь от особенно светлого неба. – Для них «герцог» это что-то о братьях наших меньших с кучей лапок и усиками. И ты не уродина.

– Всего лишь труп, – колко отвечает ему Ядвигова.

– Очаровательный полутруп, прошу заметить, – Даян поднимает указательный палец, и разносчица принимает это за привлечение её внимания. – Будешь что-нибудь?

– Кофе если только. Восточный.

Разносчица услужливо кивает, а потом поворачивается к Даяну в ожидании.

– А мне как всегда. Скажешь повару, что завтрак Росокову, как обычно, он поймёт.

Девушка тут же исчезает в дверях заведения, а Агния подмечает, теребя в руках несчастный цветок:

– Не хочешь нанять себе повара?

– У меня служанка готовит иногда, и хватит. А то я вообще перестану видеть свет белый. Позавтракать вместе – отличная возможность послушать о сплетнях и твоих хахалях, – отвечает он, а потом нагибается, заставив стол жалобно заскрипеть от локтей, и бормочет чуть тише:

– Кстати, о сплетнях, а что все такие возбуждённые сегодня? Как будто Коляда скоро, в самом деле. И народ весь какой-то нарядный. Молодёжь разодета, как будто царь-батюшка к ним лично на смотрины явится, женщины в лучших бусах, аж шеи не видно.

– Так мой брат приезжает скоро. С тех пор, как уехал, никто его не видел, вот и шепчутся, стал ли он порождением тьмы или нет. Девки, конечно, надеются, что нет, всё свататься ему хотят. Будто Елисею это нужно, – знающе усмехается она. – Надеются, наверное, что Аркаса с ним не будет, а то эту собаку все боятся так, будто он лично ими будет ужинать.

– Ну, согласись, он выглядит довольно… внушительно. Ещё в цепях и цацках своих вечно, весь разукрашенный. Я его тоже побаивался, пока мы с ним не напились один раз после дня рождения царевича Олеандра, помнишь? Аркас меня сломать может в одно движение просто, – Даян отвлекается, чтобы поблагодарить расносчицу, и чокается кружками с Агнией. – А сколько Елисея уже нет?

– Это потому что ты у нас тросиночка забугорная, – говорит она, отхлёбывая из чашки. – Да он там пять лет уже сидит, многие ещё под стол ходили, когда он учился. Вот всем и интересно. Это мы с семьёй его видим постоянно в загородном доме, там же рукой подать. Самому не интересно?

– Нет, ты же мне рассказываешь, что он только понаглел, а не скукожился в подобие упыря. Но я бы с ними выпил, как родителей у вас не будет. Ну или пусть ко мне приходят, передай.

– Хорошо, – кивает она. – Забавно, что мои предки пугают тебя сильнее Марьева. Он больше на выродка Нави похож, чем я. Они с Елисеем забавно выглядят так, когда рядом стоят.

– Такому красно-солнышку нужна тень просто. Он же как из сказок, кудрявый, белолицый, с улыбкой этой широкой, глаза светлые. Не зная, подумаешь – дурак, – хмыкает Даян и закидывает в рот яичницу.

– На то и блаженный. – Агния жмёт плечами и тут же поправляется: – Я не считаюсь.

– Да ты ближе к бабке, чем все твои родственники. Хотя бы знаешь, что охранять надо.

– Елисей отлично справляется. Избушка любит его, ты бы видел, как он её по мху под крышей чешет – котёнок с куриными лапами, не иначе.

– Большой деревянный домоподобный котёнок, да. Только в Нави такое и водится.

Дожёвывая свой хлеб с маслом, Даян замечает краем глаза тёмное пятно на светлой резьбе дома. В очередном чёрном наряде Бреслав похож на черта. Его не боятся так же, как Аркаса, только из-за его обольстительной улыбки и безупречных манер, которые очаровывают и заставляют уважать. Аркас же грубый и за словом в карман не лезет – ему покровительствуют Ядвиговы, сам княжич Елисей, перед которым благоговеют все. Видимо, с надеждой, что он спасёт их души – но то от невежества.

– Я ещё не опаздываю, – возражает Даян, отряхивая руки.

Бреслав усмехается и поднимает взгляд к небу так, что его глаз и шрамы, залитые золотом цитрина, будто разбитая посуда, переливаются, кидают блик на дом. Князь отталкивается от стены с надменным, почти хищным прищуром и неспешно бредёт к нему. По его осанке можно проверять ровность поверхностей, настолько она прямая, а волосы уложены, будто Велецкого выточили из камня так же, как резьбу на доме. Тому не нужно ничего говорить, чтобы Даян понял – совершенно не важно, опаздывает он или нет. Сейчас он должен встать и пойти за ним.

Даян благодарен государю за своё место, но служить ему приходится при самом заносчивом дворянине Царства. Он изо дня в день чувствует себя тупоголовой пустышкой рядом с ним, мальчиком на побегушках. Впрочем, так оно и есть, и будет до тех пор, пока Даян не вернёт долг – или не удушит князя в ночи и отправится на нары гнить. Зато карманы набиты, и носит он одежды лучших столичных портных, держит слуг, ходит во всякие модные места и имеет возможность позвать выпить самогó блаженного княжича и его подручного. Или кем там Аркас приходится Елисею.

Даян напоминает себе об этом каждый день, чтобы не сдаться, и пока работает безупречно. Он вздыхает, натягивает на лицо улыбку и, поклонившись Агнии как подобает положению, прощается.

– Передай, – тихо произносит он одними губами. – Я дам знать, как буду свободен.

А потом уходит в лабиринт дворов, следуя за Бреславом прислугой. Он задирает голову так высоко, что начинает болеть шея – больше для себя, чем в попытке доказать что-то зевакам на улицах.

– Государь нас ждёт через час. Но мне нужно, чтобы ты прежде кое-что послушал во дворце.

Внутри Даяна вспыхивает секундный испуг – это приравнивает его к соглядатаю, которым его считают, каждый раз, когда Велецкий просит, и карается теми же нарами. Князь хорошо играет на страхе, хотя мог бы просто волшбой нагнать на него спокойствия, и не было бы трудностей. Что-то жуткое видится в одноглазом взоре Бреслава, будто знающее мысли, а не только чувства – и молча напоминающее о долге.

Конечно, Даян не хочет на каторгу. Он уверенно кивает и припускает шаг – не впервой.

***

Даян воровато оглядывается на щебечущую за углом служанку; её неприкрытые заигрывания с охранником порядком надоедают. У него не так много времени, чтобы тратить его на прятки. Пытаясь уловить что-то полезное в бестолковой болтовне нескольких веринов11, он задержался; для чего Велецкому понадобились пересуды богачей, сидящих обычно в глубинке, ведают одни боги. Они невинны, как младенцы, и не представляют никакой угрозы, слишком ленивые для предательств. Но приказ есть приказ – Даян за годы устаёт разбираться, что творится у Бреслава в голове.

Девчонка, как назло, стоит прямо в том проходе, что ведёт от служебных ходов к основным дорогам дворца. Колени дрожат от тревоги и нетерпения, но внезапно голоса глохнут за дверью. Даян различает, чуть напрягши слух, как чьё-то тело бьётся о дверь, и не медля выскакивает из-за поворота. Он нервно потирает похолодевшие кончики ушей, продолжая безукоризненно держать осанку, чтобы в его жестах не было опаски – иначе он сдаст себя с потрохами. Даян только крепко сжимает запястье за спиной, ногтями теребя вышивку. Мало ли – заблудился; в малых ходах царского дворца даже юноша, в детстве изучивший его вдоль и поперёк, может заплутать. Неведомо, какие мысли терзают его голову, ведь он молод и тревожен.

Даян утешает себя всякими глупыми оправданиями, зубрит их, как родославский язык в свои десять, улыбается даже, тенью проскальзывая в неприметный поворот. Даян знает, что идёт правильным путём: стены знакомы ему, как пять пальцев, а страх лишь усиливает ощущение превосходства.

Лишь до тех пор, пока, пробежав на цыпочках вниз по лестнице, он не сталкивается лицом к лицу с неприметными дверьми. Они, чуть затёртые голодным временем, ничем не отличаются от остальных на ярусе. У них позолоченные ветвистые ручки подстать дворцу, изобилующему застывшей в металле и камне природой; белые створки совершенно безлики. Они мозолят глаза; Даян миновал вереницу таких же, блуждая запутанными, но безопасными ходами.

Он не помнит этих.

Даян хмурится, оторопев и на миг засомневавшись в памяти, но оглядывается и складывает части пространства как головоломку – пёстрые цветы в углах позади, алые поручни лестницы и малозаметный скол краски у пола.

На их месте была голая стена, сиротливой пустотой направляющая дальше, к зияющей неподалёку арке или к полутёмным коридорам, стелящимися точно улицы. Унынием выцветшей зелени она извещала, что здесь нечего искать, а теперь окрасилась острыми углами наличников.

Даяну нет дела до загадочных мест, дворцовых секретов, страшных сказок и слухов, о которых ему даже Баско шепчет, когда ужин приносит. Парнишка впечатлительный и одинокий, ему просто некуда деть домыслы, и Даян слушает лишь из уважения к стараниям. Ему всё это не нужно, он жаждет спокойствия, обыкновенной неприметной жизни – проблем нагрёб уже, будучи жадным до впечатлений.

Он замирает в нерешительности, точно стоя у камня трёх дорог, как богатыри в былинах.

Как пряму ехати – живу не бывати – нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному. Прямая стезя – ни для зверей, ни для людей, а лишь для тех, кто дерзнёт идти за пределы всего известного: так говорила няня.

Даян не из храбрых спасителей. Он хочет лишь увериться в том, что ничто не помешает размеренному течению жизни. Долг и грязная работа уже привычны, но неизвестные ходы скребут грудину шальным беспокойством; всё остальное должно остаться неизменным. Даян делает несколько шагов вперёд, оглядываясь настороженно, пока лестница не пропадает из виду.

Звон вышибает дух.

Он врывается в уши и терзает голову – Даян отскакивает, согнувшись в три погибели. Волшба бьёт в грудь у порога с такой силой, что захлебнуться впору. Колдовство течёт по рукам потоком, бурлящей рекой бьётся в конечностях, грея ушные раковины, пляшет в пальцах жадным требованием могущества. Сила берёт тело измором и слабостью пресыщения, от которых дрожат колени. Звуковые волны беснуются вокруг, и Даян путается в них, буйных и своевольных.

Он разминает сведённые кисти, угловатые пальцы, тщетно пытаясь подчинить чавкающую волшбу, но с ужасом обнаруживает, что звон не принадлежит дверям; лишь колдовству, их окутавшему в попытке отпугнуть любопытных. Расправив плечи, Даян выставляет ладони обезумевшим от страха пианистом и принимается искать другие волны среди шороха одежд и частого дыхания, перебирает их, как нотные линейки.

Только за дверьми нет совершенно никаких звуков. Будто вакуум, полное отсутствие вещества, абсолютное ничего. В мире нет мест, где звуков не существует, и Даян всегда держался этой мысли, чтобы оставаться в здравом уме. Пока есть звук – ему многое доступно, он может себе помочь. Пока звук есть, он и сам есть, но в тишине – что остаётся звякону?

Даян не сдаётся, неверующе начав перебирать тоны голоса, переходит на те, что недоступны людскому уху. Шепчет молитвы божествам по привычке, путает в голове имена: в его мыслях Тор встречается с Перуном, мольбы неразберихой летят с уст на разных частотах, становясь тончайшим писком. Руки двигаются словно руководят хором, то выше, то ниже мановением задевая волны, а пальцы изящно гонят прочь сторонний шум. Даян не видит нитей, но явно их ощущает, как струны на кончиках пальцев, свободные и никогда не имеющие конкретного строя. Даян глушит всё вокруг, но не находит за дверьми никакой жизни. Даже в Нави есть звуки – там, где их нет, ничто не может существовать.

Его пугает это место, но загадкой остаётся на подкорке, потому что так не бывает. Вдалеке гремят голоса, фонят удушенным отзвуком степенные шаги, но оттуда ничего не раздаётся – значит за дверьми есть спрятанное от чужих ушей не напрасно. В мире нет пустот и недоступных ходов.

– Ты заблудился? – раздаётся сбоку насмешливый голос Бреслава через мгновение после того, как Даяна настигает шум его дыхания.

Он расправляет плечи и, развернувшись на каблуках сапог, широко улыбается князю, словно ужас не пляшет на нервах и не сбивает мысли кошмаром. Им внезапно не хочется делиться, и то ошарашивает – раньше Даян никогда не перечил Велецкому. Всё в душе противится правде на устах. Бреслав хмурится, едва дёрнув бровями, и повелительным жестом толкает его к арке.

– Что-то случилось? – строго спрашивает князь.

Даян мотает головой, глупую усмешку прилежно держа.

– И правда заблудился. Давно здесь не был.

– Меньше пить надо.

Быть может.

Иногда Даяну кажется, что они играют на разных сторонах, лишь изображая обратное. Они одинаково не доверяют друг другу, ведь князь не говорит ему о своих сомнениях точно так же. Даян не может сказать, за кого играет он сам. Он живёт надеждой, что всё образуется само собой – неимоверно глупо. Ему нужно иметь карту Древа в рукавах, неизменный туз в любой родославской карточной игре. Только получает Даян самые слабые карты.

Пустота шумит в голове обрывками мыслей, кроме одной – оставить вакуум собственной страшной сказкой.

Крепкая фигура Бреслава в привычно тёмных одеждах, украшенных золотыми цепочками, едва заметными мелочами вроде кружева на ткани кафтана, кажется в мягких формах дворца чужеродной. Его чёрные волосы волнами ложатся на плечи, они безукоризненно убраны от лица – ни единого «петуха» не видно. Бреслав же оглядывает Даяна с выражением, будто тот весь измазан тёмным, дамраковым колдовством. Даян хмурится смятённо в безмолвном вопросе и начинает нервно осматривать костюм, но князь тихо смеётся и накрывает его плечо крепкой ладонью.

– Добро всё, уймись.

Накатывает облегчение – странный миг исчерпан.

– Зачем смотришь так? – говорит Даян и щурится едва сердито.

– Думаю, для кого ты так наряжаешься каждый раз, – отвечает Бреслав, широко шагая по коридорам царского дворца. – В любовники царевне набиваешься?

– Это называется «стиль», – фыркает Даян, поправив ожерелок на шее; тот до сих пор тёплый от волшбы. – Советую тебе озадачиться тем же. Встречают по одёжке, князь, – говорит он цепко.

По одёжке встречают и царей – произносится между делом; Бреслав головы не поворачивает, но ухмылка дёргает губы. Даян не может знать точно, но догадывается о его целях. Велецкий не воспринимает слова всерьёз, лишь посмеиваясь над попытками прознать его истинные помыслы. Играет с ним в глупого мальчишку, намёками орудуя как клоун кеглями в цирке.

Даян же надеется не оказаться правым.

Царь-батюшка дал ему всё, и невозможно даже подумать о том, чтобы предать его. Как бы холоден и отстранён государь ни был, неважно, сколько злости и досады плещется вместе с верностью в груди от несправедливого непринятия. Даян зарекается – он убьёт, он наплетёт с три короба, он испачкает руки, но никогда, никогда не сделает ничего, что навредило бы царю Беломиру.

Будь его воля, Бреслав бы не вмешивал в свои схемы других, но Даян, как ушлый змей, что скользит меж щелей везде и всюду: умелый звякон, и потому полезные уши, герцог, незаинтересованный в богатстве и чинах, его должник, удобный человек, чтобы не позволять задаваться вопросами.

Даян и не спрашивает. Мысли сами лезут, хотя у него груда других дел – на неделе съёмка для модного дома, завтра нужно прийти на примерку костюма на развеселицу. Рано или поздно придётся всё-таки занять сторону, но до тех пор, пока иной не находится, есть время.

Бреслав невозмутимо пожимает плечами и останавливается перед дверьми тронного зала. Одёргивает кафтан, зачёсывает рукой волосы назад, на всякий случай, и стирает с губ улыбку. Велецкий выглядит безупречным слугой, напустив на лицо подобострастия, когда дружинники открывают перед ними двери.

В тронном зале тишина: только глухой стук их сапогов по ковру и собственное тяжёлое дыхание тревожат уши. Они становятся недалеко от престола и кланяются царю в пол: тот сидит невозмутимым изваянием, скучающим взглядом по ним пройдясь.

– Здравствуй, Всемилостивейший Государь, – тихо произносит Бреслав. – По требованию прибыли.

Звук по пустой комнате разносится гулким эхом.

– Доброго здравия, князь Велецкий, герцог Росоков, – отвечает царь Беломир. – Выполнено ли моё повеление?

Стоит ему сказать и слово, как цитрин, впаянный Бреславу вместо потерянного глаза, кажется, греется. Князь старается не подавать виду, но прищур выдаёт неудобство. Бреслав видит и бревно в своём глазу, и соринку в чужом – от ведуна сложно ускользнуть чужим чувствам. Однако, невозможно держать в руках всё так же, как среди шума уловить сразу десяток звуков надолго. Чужой сбитый вздох кажется мёдом сладким – Даян не верит в совершенства.

Те послушно решают оставить его сегодняшним днём. Лишь на мгновение ухо задевает сопение в мерном дыхании господаря. Сердце пропускает удар, а в голове заседает этот сип, как брошенная деталька, оставшаяся от механизма, что работает, но будто собран не так. Не было того прежде.

Даян устало вздыхает – у него голова пухнет от этого дня. Быть может, он слишком чувствителен и ищет ужасы теперь повсюду; больше лишних звуков не слышится.

Когда Даян обращает взгляд к царю, тот дёргает уголком губ едва, словно не хочет пустить трещину по холодному, гипсовому лицу. От ухмылки становится неприятно – и Даян улыбается ему, совершенно напрасно пытаясь скрыть это.

Он чувствует, как начинают разваливаться стены, что сам воздвиг, дабы впредь не оказываться на своём же месте.

– Всё как указали, царь-батюшка, – сдержанно произносит Велецкий, быстро оправившись от кусачей волшбы. – Чины на местах следят, наследники в камнеградах о делах осведомлены, обещали справляться по обстоятельствам. Будут новые приказы, Государь? – чеканит он заученной частушкой о вещах, Даяну неведомых.

К счастью, он нужен не каждому делу. Всё же не верин с землёй, за которую нужно нести отвественность, и места в Совете у него нет. Бытие подручным князя и чужаком делает жизнь свободной от многих забот. Его редко посвящают в серьёзные дела: иногда Даян задумывается, стоит ли воля того, что отдаётся взамен.

– Проследите за четой Ядвиговых. Мне доложили, что княжич Елисей скоро должен прибыть в Навиград по семейным делам. Глаз с них не спускать. Неведомо, что ныне в голове у него, после стольких лет в месте, ему не положенному. Народ его почитает, а смуту нельзя сеять, – говорит государь и жестом отпускает их.

– Сделаем, царь-батюшка.

Бреслав осанку свою перестаёт держать, стоит за ними закрыться дверям. Даян пропустил миг, когда они ушли. Он чувствует себя случайным ударом по телеграфу, что становится мусором из букв али маревом предсонным, что мысли путает. Даяна ужасает сей бесконечный час.