Кромешник 2. По ту сторону зари

Глава 4. Трэйа Атрамб

В пропахшей мужским потом, луковой похлёбкой и железом, тёмной гридне, прокопчённой до самых стропил, горела лишь пара каганцев, оставленных по сторонам массивного дубового стола. Отполированные и засаленные за годы службы доски масляно блестели. Светец в углу тлел скорбным огоньком лучины. Рдяные отблески метались по стенам, высверкивали злобными глазищами невидимых чудов и угольного мрака ничуть не разгоняли.

Грузный мужичина в крашеном азяме9, при сапогах и медной гривне, смотрел угрюмо, сутуля плечи и пригнув всклокоченную голову, точно раздражённый бык.

– В Гатинец, стал быть, следуете? – прогундосил он, сжимая на столе краснющие кулаки, поросшие жёстким, как свиная щетина, ворсом.

Вадан расслабленно восседал на стольце и не ответил. Вопрос был адресован старшему из колдунов, как раз с широкой, благостной улыбкой отхлебнувшему из деревянной кружки принесённого сподручниками «быка» пива. Рагва отёр рыжие усы и кивнул. Глянул на сжавшегося подле помощника мальца.

Мирко сидел на лавке и к молочной лапше, выставленной на стол по его душу, не прикасался. Он чуял неладное. По едва ощутимому напряжению в повороте головы Вадана, по испытующим взглядам Линтвара.

– В Гатинец, – улыбнулся колдун. – С наместником тамошним поговорить да комита проведать. Толкуют, недоброе творится тут в округе…

– И то верно, – буркнул в ответ мужик.

В самом начале, поднятый по приказанию рыжего стражей, отпиравшей путникам ворота, угрюмый человек, очевидно, уже спавший, назвался Жданом, «тутошним начальником заставы». Глядел он исподлобья, причём подчёркнуто сурово. Но сейчас, внезапно посквернев лицом, и вовсе мальчика перепугал.

– Баре-колдуны! Что деется – то, истинно, паскудство. И до Гатинца, наперёд комита скажу: тут упыри лютуют, стервь поганая. И не поодиночке, как обычно, а целыми урочищами. Лезут, гады, донимают. Два хутора подъели…

Мирко углядел в потёмках, как Вадан с Линтваром переглянулись. Долговязый мореход сощурился недобро. Рагва же сдвинул брови и распрямился. А местный мужичина, взгляд тот тоже заприметивший, истолковал молчание по-своему. Напряг плечи. Глаза – слегка навыкате, прозрачные, что талая сосулька, – смотрели пристально. Не так, как зыркали обычно на балия суеверные хуторчане. Не так, как учили смотреть – со скромностью и подобострастием – на колдунов сызмальства в любой, пусть даже самой захудалой, в лесах затерянной домине. И Мирко отчего-то вдруг очень ясно понял, почему могучий Ждан… таков.

Начальник заставы, которую обозные именовали Ворготай, боялся. Отчаянно и ожесточённо. Как сам Мирко, бредя по лесу, хлюпая по щиколотку в вязком болоте наволока у Чудинки.

Еретники уж были тут.

– Вы, баре-колдуны, не обессудьте, но… защита нам надобна. Теперьче как никогда. И… я о защите той прошу, – но гулкий бас звучал совсем даже не просительно. С угрозой.

Вадан едва заметно шевельнулся. Неразличимо в мерцающем свете чахлых каганцев. И всё же мальчик углядел. И понял. Долговязый колдун приготовился дать отпор. Мирко вжал голову в плечи, поднявшиеся до самых ушей. Он видел стражей у ворот, осунувшихся, злых. Он видел вооружение в сенях. Он видел здесь замкнутые двери, могучего, потерявшего надежду мужика, ослеплённого пережитым страхом, готового на всё. Двух колдунов, которых, должно быть, местные винили во всех своих страданиях. И вилы… что могли пустить в ход не только супротив железнозубых.

– Понимаю, – обстоятельно, всё с тем же благодушием, постановил рыжий, щуря посветлевшие глаза. – За сим и посланы мы в здешние края мессиром Эрваром, Алмазной Лилией Ллакхара. Дабы водворить порядок и добронравие. И соблюсти закон, – приятный, убаюкивающий выговор Линтвара, перекатывавшего звуки бусинами на языке, лился потоком, обволакивал и увлекал. Мирко покосился на сидящего рядом – уже совершенно прямо – Вальфэ. Глазастый не отреагировал. Ждан смутно тёр наморщенный, прошитый бороздами лоб ворсистым кулаком.

– Да, хорошо б… водворить. А к комиту я посылал… двух вестовых отправил. Так обоих же ужрали, стервь такая! Конь добрёл обратно, а в стремени – нога и, кажись, чутка кишок… Вот хорошо бы… добронравие, – Ждан странно покачал кудлатой головой. Притих, грузно уперевшись кулаками в стол. – Да, добронравие.

– Будет вам добронравие, – заверил его рыжебородый. И вдруг прищёлкнул пальцами по пивной кружке, разом оборвав наваждение. – Хорошее пиво у тебя, Ждан. Славное пиво. Благодарствую.

– С хутора везут, – ответил мужичина, дико озираясь. – С того, что не дожрали ещё.

– Славно, – повторил Линтвар и благодушно усмехнулся в усы. – Так, говоришь, урочище тут у тебя под боком?

– А то как же! – пророкотал тот, хмурясь. Покосился за маленькое, на ночь убранное ставнями оконце под самым потолком. – Стал быть, целое гнездо! И почитай под самым боком, это верно. Как раз на полпути промеж Гатинцем да нами, в лесу. Засели там, стервь такая, на хуторе, стал быть, окопались, углежоги. Людьми прикидывались!

– Людьми? –Рагва вновь с Ваданом переглянулся. Ждан угрюмо что-то пробурчал, одёрнул рукава азяма. – Как это понимать? С заставы кто-то… знался с ними?

– Ну… да.

Из путаных рассказов мрачного начальника выходило, что упыри прижились тут давно. И целым хутором, к вящему ужасу затихшего на лавке мальчугана. В заставе знали про соседей, но, как смущённо доложил осоловевший Ждан, не чурались. Потому как вели себя еретники примерно. Ни с кем не ругались, никого не забижали. Как ни чудно (Мирко не поверил). А тут, недели три как с цепи сорвались. И откуда набралось их столько? Вроде, на хуторе том всего и ничего их было: штук шесть. А тут как будто целая орава. И всё сплошь жуткие, вот ровно поднятые с буёва трупы. Всамделишные мертвецы.

Линтвар убедительно пообещал отправиться, как соберут снаряжение. Дал указания жечь огни над стенами заставы и приготовить фуражу для лошадей. Глазастый дрын с серьгами не проронил ни слова, но Мирко чуял нечто, как будто течение реки, круги на водной глади, движение в душной гридне, и центром этого движения был Вадан. Видать, колдовал. Потому как, выйдя на крыльцо, угрюмо привалился к стенке у дверей, прикусил губу и блещущие зенки сузил. Покручивал, знай, серьги и искоса глядел на мальчугана рядом.

– Останешься тут, – мрачно процедил он, хмуря брови. – На заставе. Покуда мы с тем хутором не покончим. – Мирко оцепенело помотал головой, но мореход лишь цыкнул зубом. – Это решено. Не вздумай спорить. – Вальфэ помолчал, сплёл руки на груди. Сурово поглядел в ночь, окрасившуюся тревожным светом разведённых на стене костров. – А после отвезём тебя в Гатинец. Комит не откажет Рагве. Отдаст какой вдове на воспитание или в семью. А захочешь – останешься при тамошнем наместнике. Но тогда придётся стать одним из нас.

– И… убивать еретников? – Мальчик насилу унял дрожь. После гридни промозглый ночной холод донимал сквозь тонкую рубашку и кургузую вотолу10, выданную дударем.

– Коли захочешь, – странно улыбнулся Вадан. – Не торопись, занятие выбирая. Твои способности и в мирных целях пригодятся.

– Я выбрал, – буркнул Мирко всё так же тихо. Насупился, потуже запахнул колючую, пропахшую кобылками одёжу.

Выбрал. Когда кричала Ладка. Когда бежал сквозь наводнённый прожорливыми тварями, залитый кровью двор. Когда лупил в полузабытьи уродливую памжу в чаще. Когда лежал в пыли под обожжёнными колами и хоронил под ветками любимого козлёнка. Выбрал.

***

Радимир оглянулся на вельможную толпу, ещё надеясь углядеть среди стылых лиц суровый профиль брата, под напускной строгостью которого неизменно замечал заботу и участие. Но в этот раз Данимир и правда не исполнил обещания.

Шёл через зал младший Адалин, как будто вот-вот упадёт. Мёд в воздухе душил, тяжёлым мокрым саваном ложился по плечам и сковывал движения. Отрок чувствовал щекочущее сопротивление вдруг загустевшего пространства. И привкус медуницы.

Королева в сияющей накидке замерла у трона среди цветов и соловьиных трелей. Лазурный лёд очей туманил разум. Миледи Айрин нежно улыбалась.

– Радимир, достойный сын семейства Адалин, готов принять свою судьбу? – Прекрасная головка участливо склонилась, а глаза заглянули прямо в сердце, будто Раду пронзили двумя мизерикордиями грудь. Чеканка гонга, установленного за троном, почернела и пришла в движение. – Трэйа, – сладкий голос прозвучал набатом, а шёпот окружающих – шипением сотен ядовитых змей.

Трэйа. Трэйа Атрамб.

Лабиринт смертей. «Смотри в глаза. Не отводи взгляд. – Мне страшно! – Отлично, не страшно только дуракам. Используй страх», – Радимир часто вспоминал этот поединок. Первый в его жизни поединок на боевых клинках. Иных Данимир не признавал. И, выходя на тренировочную площадку, сбросил с плеч кафтан, остался лишь в тунике, тогда как Раду приказал надеть кольчугу.

Гонга Адалин не услыхал. Лишь тишину, внезапно залепивший уши глиной медленный удар безмолвия, вышвырнувший его прочь из зала.

Тишина и мрак сомкнулись коконом и вдруг пропали. Радимир стоял в одном из крытых переходов, но витражей не узнавал. Под ногами крошились стебли сгнившей тысячелетие назад соломы. Пыль и прах. По стенам изнутри карабкалась сырая чернота, а с потолка то и дело срывались капли. Радимир чутко обернулся, откинул полу корзня, готовясь обнажить клинки.

Коридор вёл в черноту на обе стороны. Рад поискал подсказок или затаившихся в углах чудовищ, но не увидел даже свечников. Лишь щели окон в альковах и глухая мгла.

Давящее безмолвие проедало решимость изнутри. «Двигайся! Иди хоть куда-то», – мысленно велел себе младший Адалин, кусая в напряжении губы. Там, в тронном зале, время текло неумолимым перламутром из одной зачарованной чаши в другую. Там чародеи разомкнули Кромку, придерживали его дух и ждали возвращения… или смерти.

Радимир настороженно двинулся вдоль хода, изредка посматривая назад через плечо.

Трэйа несла смертельную угрозу. Предполагала схватку не на жизнь, а… Пол задрожал. Плиты медленно крошились. Обернувшись в очередной раз, Радимир увидел, как за спиной неосвещённый ход проваливается внутрь себя, и побежал. Зацепился плечом за угол на очередном безликом повороте, кубарем слетел по лестнице в пустынный зал. С камина зашипели колченогие горгульи. Радимир, чуть не упав на собственный клинок, рывком вскочил, проворно озираясь. Но атаковать страшилища не собирались, лишь с клёкотом взмыли к потолку, толкнувшись мускулистыми ногами. По стенам разбегались трещины.

«Это Адалин, – вдруг с ужасом подумал отрок. – Запустение и мрак, обрушенные коридоры, каминный зал… Это дом. Но почему я здесь?» Из чёрного провала очага к нему метнулась уродливая тень. Радимир отскочил, неловко отмахнулся саблей, призвал вторую – чёрную, как небо ночью. Но не успел закончить слов призыва, как бестия обратилась в прах с ужасным стылым воем. И, падая, раскурочила остатки пола, ослепила, ожгла дикой вспышкой.

Рад ощутил предательскую слабость в левой руке: плечо обвисло, корзень тлел, рукав кафтана куда-то делся. Недоколдованный клинок лишил его руки? Но нет, ладонь оказалась на месте. И даже повиновалась, хоть и неохотно. Рад снова побежал, дёрнул фибулу на груди, стряхнул с себя горящий плащ. И замер.

Впереди, на тренировочной площадке, стоял при обеих саблях, улыбаясь, старший Адалин.

В рубашке из белёного льна, растрёпанный, помолодевший и весёлый, брат выглядел таким беззаботным, что Радимир не сразу сообразил – клинки подняты не просто так.

За спиной Данимира над неизвестно откуда взявшимся тут куском обсидиана сияла Лучистая Звезда. Точь-в-точь такая, как на хоругвях Стяга. Но не вытканная руками мастериц, а настоящая. Живая.

– Брат? – охнул младший Адалин, опуская саблю.

– Радимир. – Тот привычным движением запрокинул голову и весело кивнул.

– Что это значит?

На самом деле он догадался. Но мысль ужасала.

– А на что похоже? – рассмеялся брат. Клинок чёрной сабли исходил мраком, с шипением пронзая плоть миров. Мутное пространство тихо стрекотало, точно кто-то невидимый взводил ручкой арбалет.

– Нет, – пролепетал, отступая, Рад. – Никогда! Ты всерьёз?

– Конечно, отрок, – фыркнул Данимир надменно. – Отсюда выйдет лишь один из нас.

– Ни за что! – закричал младший Адалин и отшвырнул звякнувшую об пол саблю. – Это бесчестно!

– Как всё под этим небом, – холодно отозвался брат. – Убей меня – так хочет твоя королева.

Радимир не шелохнулся. Он чувствовал, как краска бросилась в лицо. Или то пылали обожжённые предсмертной вспышкой твари щёки? Данимир смеялся, ясные глаза заледенели. В них плескались лишь ненависть и жуткий, алчный задор.

– Лучше я умру, – прошептал Рад тихо, чувствуя, как колется в ладони резная побрякушка, сорванная с плеча.

Он поднял руку, горько поглядел на дивной красоты узор. Подарок брата. Того самого, который собирался сейчас драться насмерть. По щекам текло горячее и злое. Знаки расплылись, скользнули с фибулы, зажглись огнями, ударили в глаза и тотчас полились с одеревеневших губ. Как будто колдовство проходило сквозь него и так вплеталось в серость Кромки. Могучий круг сжимал на груди невидимые кольца, подобно змею. Казалось, ещё слово – и вздохнуть не удастся вовсе.

Видение растаяло, как клок тумана. Как капля влаги на жаровне в очаге.

Радимир лежал на ледяных и безучастных плитах пола в тронном зале. Не справился, выжил… Зачем?

Но когда младший Адалин неловко вытер залитые краснотой глаза, в чаше клепсидры ещё курился перламутр. В порезанной ладони горела ярким пламенем звезда. А отрока обступали перепуганные чародеи и заголосившие динстманны. Подняться Радимир не смог, лишь запрокинул голову и сжал фибулу, точно вросшую в ладонь.

Адалина поставили на ноги гвардейцы, они же подтащили его к трону. Королева ласково улыбалась, мерцая и переливаясь лиловыми огнями. За спиной её над гонгом тлела изумрудная заря. На краткий миг Радимир углядел вместо дивного видения, исполненного красоты и нежности, человекоподобное чудовище с неподвижными глазами птицы, истлевший вороний череп пяди в полторы, утыканный перьями и увенчанный ветвистыми рогами. Рад заморгал, прогнал ужасный морок. И зачем-то забормотал слова обета, не соображая, кому и в чём клянётся. Вороний череп не шёл из головы. Пока слепящая, горячая волна не смыла прочь остатки мыслей, не вытравила, выжгла изнутри.

Радимир расхохотался, чувствуя искристое, всепоглощающее счастье.

***

Уголок был небольшим и тихим. Скорее зажатый стенами переход в петле дворов, что опоясывали бергфрид. Старания древних мастеров превратили узкий ход в миниатюрный сад с мозаичным прудом, несколькими кустами жимолости и двумя рябинами, за зиму объеденными пернатыми обитателями соседних башен.

Меховая оторочка приятно серебрилась в мерклом мареве клонящегося к закату пасмурного дня. Радимир плотнее запахнул корзень и подошёл к сидевшей на мраморном бортике вампирке. Сэнатайн небрежно набросила на плечи лишь суконную накидку, а значит разглядывала витиеватый узор осушенного на зиму фонтана скорее по рассеянности, чем из-за предумышленной прогулки. Девушка заслышала шаги и обернулась:

– Рад?

Адалин заметил подругу с галереи и теперь, оглядывая индевеющие стены, лишь кивнул. Неподдельное изумление в голосе Ани его насторожило.

– Я помешал?

– Нет, – улыбнулась та. – Я думала, ты ещё… не оправился. Мар сказал, ты вряд ли придёшь в себя к празднику.

– Какое дело Латарэту? – Радимир испытал странное раздражение. – И когда это вы с ним говорили?

– Он только что ушёл, – Аника вернулась к созерцанию запылённой мозаики. – Сказал, тебя в башню собирались нести.

– Что за чушь? – куда резче необходимого фыркнул Рад. Ани потянула плечами. – Почему Тринимар суёт нос, куда не просят?

На самом деле, зеленоглазый выскочка не лгал. И это рассердило младшего Адалина больше всего.

После церемонии его, то и дело впадавшего в беспамятство, хотели уволочь чародеи, возглавляемые жутковатым, пучеглазым стариком Гельхардом. Перетрухнувший глава Круга куда больше напоминал смерть во плоти, чем все персонажи Большого Трактата об Ужасах, сочинённого в Армандирне и там же богато проиллюстрированного не без участия спорыньи и чудотворных грибных отваров. Радимир насилу отбрыкался: получил неожиданную поддержку в лице подоспевшего на звуки закипавшей свары Джебрика и ретировался. Правда, от непомерно заботливого «дядюшки Ирджи» отрок тоже удрал, отговорившись необходимостью сменить разорённое платье.