Кромешник 2. По ту сторону зари

Глава 5. Послания и посланцы

Витражное стекло, сплетавшее узоры в звонких рамах, окрашивало нежный перламутр новорождённого утра в вино и бронзу, турмалин и яркий кобальт. Цветные полосы ложились на резьбу пространной ниши восточного окна. Колдовские чаши едва тлели.

Кьявато, только что вернувшийся из Нижнего квартала, велел себя не беспокоить до полудня и выгнал слуг, на ходу распутывая перевязь с клинками и отяжелевший от влаги плащ. Рубаха липла к телу. Винные пары ещё кружили голову. Рубцами жгли следы шальных прикосновений.

– Воды для омовения! – гаркнул Оренцио, когда в дверь робко сунул вострый нос молодой Люцано – воспитанник и, вероятно, единственный, кого ллакхар сейчас не вытянул бы поперёк спины.

– Мессир, вода готова. Подать вина?

От одного упоминания уже тошнило. Кьявато отмахнулся. Дверь закрылась.

Колдун распутал позолоченные петли яркого дублета, брезгливо выбрался из дутых рукавов. Сбросил пояс и стянул тунику. Воняло от шелков отвратно. Так, что и в прохладной, тонко пахшей благовониями спальне захотелось разогнать мгновенно сделавшийся чересчур густым и смрадным воздух.

Отмывшись розовой водой и сменив рубаху, Оренцио опустился на колени.

– Светлый Князь, – воззвал он тихо, – услышь мои слова…

Но лучше б Он не слышал. Ритуал сейчас напоминал пустое действо, лишённое души. Набор практик, пассов и дыханий, погружавших в блаженное ничто. Совсем не искреннее обращение.

Кьявато знал, что многие из колдунов, и даже те, что поднимались до первой дюжины Сартана, практиковали утренний зарок без должной искренности и усердия. Механически исполняли последовательность действий, не замечая сути, шептали верные слова убивавшим смысл речитативом. Должно быть, Князь смотрел на то сквозь пальцы, ведь подношения оставались регулярны. Или, возможно, существу настолько запредельному чужды были мелочность и ревность. Кьявато всё равно ощутил укол… чего? Совести? Благочестия? Он только что вернулся из весёлого квартала, где тщательно полил креплёным ярьеннским их робкие ростки.

Норт Эрвар, Лилия Ллакхара, собрал Сартан и объявил Седьмого Колдуна предателем, вероотступником и трусом. Знак Ваа-Рди разбили и сожгли. Слуг, домочадцев и наложниц, возвращённых с полпути в Ас-Ллокхэн, просто перебили. Оберегатели покоя безучастно проламывали черепа, отсекали головы и руки. Запах крови мешался с амброй и золой.

Кьявато выровнял всё ещё не слишком свежее дыхание и прикрыл глаза.

У Валтара была девчонка, Пьейя. Белокурое и нежное создание, повадками напоминавшее котёнка. Он купил её лишь год назад, а ближе к Совню уже позволял сидеть в покоях во время партий и наблюдать игру. Оренцио не сомневался, Валтар обучал её «началам». Наверное, почти любил.

Её обезображенное тело швырнули в Огненный Котёл – ущелье, где погребали преступников и прокажённых. Всех слуг Варди отправили туда. А перед этим провезли через весь город.

Но повелитель так и не утолил свой гнев.

А Светлый Князь не отвечал призывам. Предательство задело и его.

Кьявато замечал во взгляде Адальхейна потайную скорбь, мутившую лазурь холодных глаз. И рискнул спросить у господина о её причинах. Ответа он не ожидал, но Норт ответил. Тихо, горько и внезапно откровенно. Всего два слова.

«Князь молчит».

Признание так поразило колдуна, что он окаменел посреди крытой галереи. А повелитель, разведя руками, странно усмехнулся и ушёл. Бесшумно, точно призрак. Неотлучный Аррамунет укоризненно тряхнул посеребрённой головой и поспешил за Лилией. Не слышавшие страшных слов Сэтвенты молча огибали колдуна.

– Светлый Князь, за что ты гневаешься на Господина? – Оренцио не удержал порыва, произнёс то, что давно просилось с языка. – Ведь это Валтар отказался от обета…

Ощущение присутствия пришло внезапно. В лицо пахнуло белоцветом11, называемым также львиной лапой, и лавандой. Пылинки, танцующие в разукрашенных цветным стеклом потоках утреннего света, полыхнули россыпью созвездий. Хлад жалил кожу сонмом ядовитых игл.

– Князь? – испуганно пролепетал Кьявато, судорожно вспоминая, мог ли выпить давечанастолько много.

Ответа не последовало.

Свет медленно затапливал покои, точно пролитое молоко. В зловещей белизне скользили призраками тени, бесплотные сгущения небытия, лишённые оттенка. Смех и бархатистый шёпот затягивались висельной петлёй. Кьявато поперхнулся. И в этот самый миг в бесцветии разом распахнулись сотни пронзительно лазурных и совсем не человечьих глаз.

«Мы рядом, Оренцио».

Колдун с невольным криком отшатнулся, ударился обо что-то головой, ощутил падение и очнулся на полу.

– Я уснул, – угрюмо приказал себе Кьявато, выравнивая сердцебиение. – Проклятая креплёная отрава. Просто сон.

Лазурные глаза смотрели из-под вуалей бесцветных, будто бы заснеженных ресниц.

«Рядом, совсем рядом».

***

Упырь висел на старом ильме, пронзённый вилами и почерневший.

Над пущей перекликалось вороньё и сумрачные духи. В предрассветной влажной мгле на посеревшем небосводе выцветали звёзды, а по вздыбленным корням карагачей ползли седые завитки тумана.

Воняло из лесу отвратно: болотной прелью, дурной кровью и гнильём. Будто пробуждавшаяся по весне окрестность уже с седмицу как околела и разлагалась трупом посреди болот.

Вадан осадил коня:

– Надо идти в лес, – угрюмо сообщил он Рагве, оглядывая порыжевший от факельного света тракт.

Линтвар вздохнул, оправил перевязь и жестом приказал правящему телегой Горазду остановиться.

Лошадям поганое место не полюбилось ещё издалека. Ретивая Малинка Рыжего прядала ушами, фыркала, выкатывала зенки и, кажется, дрожала. Флегматичные и безучастные тяжеловозы упрямились и дико озирались. Даже вышколенный гнедок самого Вадана недовольно захрипел, несмотря на пеленавшие сознание скакуна узы. Вальфэ потрепал коня по шее, потянулся мысленно, успокаивая и увещевая.

В лесу сидела смерть.

– Вот не хотелось бы сейчас лезть на упырьи тропы, – заметил Рагва между делом.

– Кони туда не пойдут. Даже вороны не опускаются. – Вадан спешился, поправил отсыревший плащ, проверил тесаки. – До хутора тут ближе.

– По болотине, наводнённой упырями? – Линтвар невесело хохотнул, но с лошади сошёл. Огладил погрустневшую Малинку по трепетавшим ноздрям. Покосился на помощника из-под брови.

Вадан равнодушно потянул плечами:

– Мы за тем сюда и ехали.

– Мы ехали спалить урочище, а не самим подохнуть, – ощерился Рыжий для порядка.

Хлопцы потихоньку выбирались из-под крашенины, покряхтывали, разминались и примеривались к топорам да кольям. Вальфэ не без удовольствия отметил, как притихли давешние болтуны. Жигода озирался с недоверием. Смазливый Элько, охочий до бравады, будто воды в рот набрал.

– А что смердит так? – не выдержал он.

– Упыри, – кивнул на пришпиленное к дереву чудище Вадан.

Горазд выругался и суеверно плюнул. Не сразу разглядевший диковинное придорожное украшение Элько забранился, через слово поминая то Князей, то Яруна с Искровым. Дударь подавился попросившейся на холодок вечерей.

– Кто его, интересно? – деловито замер у ствола Линтвар и подкрутил обвисший ус.

– Кто-то, – откликнулся Вадан, тоже подходя. – Ведун или просто суеверный.

Колдун тронул хитрое переплетение нитей и стеблей. Вилы обмотали узелками простонародного навенза. Древко почернело, зубья, пропоровшие отравленную плоть, тлели выцветавшей ворожбой.

Пришпиленное к дереву создание, чуя пищу, конвульсивно дрыгнулось, железные зубищи щёлкнули впустую, по впалым, выдубленным, как у болотного утопца, желтовато-пепельным щекам поползла седая слизь. Упырь заскрёб кору когтями. Среди поросших мхом корней огромного карагача кружевами завивалась стружка, будто тут трудились древоделы. Гнилая кровь страшилища смолой стекала по ободранным, иссохшим лапам, кропила дёрн и застывала слюдяно блестящей лужей.

– Одежда странная, – отметил Линтвар, изучая жалкие лохмотья. По подолу оборванной туники вились остатки простенькой тесьмы. – Не углежога.

– Он и не был углежогом, – Вальфэ нехотя вытащил тесак, прочёл положенное слово, призывая Князя. – Горожанин. Скорее всего, не местный. Добью его?

Вопрос остался без ответа. Рагва хмурился, оглаживал усы и недовольно поводил очами, будто ждал беды. Но беда уже случилась. Как в Паданцах и Мукомолье, как в малом хуторе на берегу Чудинки, откуда убежал блажной щенок.

– Надо сообщить Сартану, – озвучил Вадан и единым взмахом обезглавил упыря. Горящий знаками благословения клинок рассёк неживую плоть с вкрадчивым шипеньем. Зловоние и последний вой умертвия вожжами вытянули вдоль спины. Остатки прежде бывшего душой метнулись к небу и обратились в копоть на вмиг ссохшемся стволе. – Их слишком много. Они сбиваются в стаи и бредут по городам.

– И в чём тут новость? – пробурчал Рыжий, отступая от чёрных клякс.

Вальфэ промолчал. «Разуй глаза, дубина», – сказал бы некто менее разумный. Эти упыри вели себя точь-в-точь, как чудища из сказок, которыми гусляры-сказители пугали детвору по наущению таких вот эмиссаров, как Витусь. И Линтвар, и Вадан, и даже Элько прекрасно знали,в чём тут новость.

– Их слишком много, – вместо этого повторил мореход и вытер сажу с почерневшего клинка.

***

Обоюдоострую елмань ласкали отсветы костра и мягкая тряпица. Упырь вдумчиво очинял перо любимой сабли и размышлял о горных перевалах. Дорог через хребты, конечно, проложить не потрудились. Дивноокая в былые времена отличалась завидной скаредностью и неплохой фортификационной смёткой, широким жестом повелев считать гряды естественными границами королевства, устроить башни и остроги в стратегических местах, а переходы завалить камнями и запечатать колдовством.

На востоке оставался лишь один путь из долины, и лежал он через неприступный и коварный Эреттурн, ущелье вероломной Искорки и скальный Граварос орлов.

Милэдон, вытянувшийся в одеяле без движения, приоткрыл запавшие глаза. Пепельная кожа обтянула череп: глазницы, скулы, выдавшуюся челюсть. Острый нос всё больше походил на клюв. Такими темпами Зеран в орлином племени сойдёт за своего. Упырь фыркнул. Вид отставного командира внушал сердитую и горькую тоску.

– Всё скверно, друже? – слабо прохрипел вампир.

– Погони нет. – Адалин спрятал саблю в ножны, достал из сумки кошели и склянки. Тинктуры Эльзанта воняли даже сквозь сургуч и в чистом виде напоминали льющийся за шиворот свинец с привкусом сырой подошвы. Пара капель превращала мёд в колючую и терпкую отраву, но Милэдон смиренно пил её и сохранял сознание.

– Нас не хватились, – продолжил Данимир невозмутимо, стараясь без надобности не дышать. Чародейный эликсир сошёл бы за орудие убийства для особо злостных супостатов. Упырь не сомневался, что разница тут только в дозировке. – И колдовства я по пятам не чую… – После столкновения с исчадием целительских талантов боевого чародея, Шуйцы при Стяге и большого шутника Эльзанта, немудрено. Адалин почти не сомневался, что обоняние к нему больше не вернётся. – Почитай, что чудо.

– Возблагодарим Князей. – Зеран раскашлялся, на неопрятную щетину брызнуло рубином.

Упырь помог командиру приподняться. После дня в седле держался Зеран, кажется, лишь на фамильной чести и упрямстве.

– Когда выберешься за Зубатку, сам лично вознесу хвалу, – пообещал Адалин угрюмо. Милэдон смиренно проглотил вонючее питьё и слабо улыбнулся. – Как ноги?

– Кости ломит, – признался он, подумав. – Да и запах этот. Гниют, наверное.

Упомянутый вампиром запах не перебивали ни конский пот, ни жёлчь чародейных фумигаций Эльзанта, ни даже едкий дым от волглой древесины. Упырь трижды пожалел, что удовольствовался первыми попавшимися ветками.

– Лихорадки нет, – заметил он, разглядывая те мощи, что остались от командира Прихоти. – Добрый знак. – Пожалуй, что последний. Все прочие приметы указывали на скорое пополнение фамильных усыпальниц семейства Милэдон. – Хм. Коли знахари Рункарда посоветуют отнять ступни, ты согласишься? – прикинув шансы, уточнил Упырь.

Зеран закатил глаза, лишь усилив впечатление.

– Не могу об этом думать, – честно отозвался командир. – Домашний чародей говорил, шансы есть. А без ног… Кто я без ног? – На сизых щеках проступили жилы. Челюсти натужно заскрипели.

Прогоревшее полено выстрелило снопом искр.

– Всё тот же, кто и с ними, – отрезал Адалин. И, поглядев на побелевшего друга, вдруг смягчился. – Что-нибудь придумаем. У Валэсны отличные племенные ведьмы. И на зимовке несколько шаманов из Ледяного Заозерья.

Молва учила, что упоминать о «сизокожих» ночью у подножий обледенелых гор не стоит и при более боеспособных спутниках. Но Данимир давно молву не слушал.

К северу от Лунного кряжа в прогорклых чёрных льдах, где вечно дуют ветры и цветут небесные огни, в подземных альковах и городах-пещерах обитали всевозможные создания. Не слишком дружелюбные к чужакам, под стать суровой округе. Шаманы Заозерья, покрытые узорами сакральных знаков полулюди, хранили север, как зеницу ока.

– Уж прямо на зимовке? – слабо усмехнулся Милэдон.

Картинка заснеженного становища, оленей с бубенцами на рогах и Суэдэра с ритуальным луком вспыхнула костровой рыжиной. Упырь кивнул, убрал склянки, протянул Зерану мех с вином.

– На зимовке. – Данимир задумчиво смотрел в огонь, намеренно не замечая, скольких сил стоит командиру разговор. – Привезли пушнину, бивни, амулеты. А то, что вздумали остаться, их дело.

Хвойные леса восточных доменов предгорий пользовались дурной славой. Здесь обитали босоркухи, лошоличи и беглые еретники из челядинцев, промышлявшие разбоем. А то и господа, лихоимством пополнявшие оскудевшую при дворе мошну. Так что одинокого путника вполне могли приветствовать болтом в грудь или сворой гончих. И всё же, мерный скрип стволов и шелест веток убаюкивали лучше придворных флейт и томных арф.

– То есть, северные воины-шаманы Заозерья теперь торговые обозы по лесам гоняют? Может, сам Суэдэр-Лучник их привёл? – ирония по-прежнему давалась Зерану отлично. Упырь милосердно оскалил рот в подобии улыбки. – И не в Сердаград престольный, а в Маруман, где кроме оборотней и медведей только волколаки? – командир проницательно поджал губы и покачал высохшей, будто бы даже уменьшившейся головой.

– Чудно, ты прав, – степенно согласился Адалин. – Пути Князей неисповедимы.

Хриплый смех лишил Милэдона остатков сил. Он тяжко повалился обратно наземь и подтянул повыше одеяло.

– Северные племена опасны, – заметил Зеран после краткого молчания, наполненного треском прогоравшего костра, лесными шорохами и пофыркиванием лошадей. Позёмыш, как раз вернувшийся с охоты, шмыгнул к хозяину.

– А по-другому войны не выигрывают, Зеран, – наставительно отрезал Адалин, пряча горностая за пазуху. Зверёк подозрительно дрожал и не сопротивлялся.

– Желаешь развязать войну? – вампир уставился на ледяные звёзды, что равнодушными свидетелями мерцали на студёном небосклоне.

– Я не желаю видеть смерть этого трижды «благословенного» королевства, – не стал юлить Упырь. – И тварей Кромки по эту сторону границ.

От одного воспоминания о танцующем на руинах Лихе сводило зубы. «Ты теперь Кромешник», – чуть слышно прошептало из кустов.

Валтар рассмеялся.

– Выходит, ты был в Заозерье? – суеверно обмахнувшись знаком Князя, сменил тему Милэдон.

– Везде, где мы могли найти союзников, – Упырь и не подумал отпираться. – Пусть Ллакхар пеняет на себя. Роза ему не поклонится.

– Да будет так, – пробормотал Зеран.

Полено снова выстрелило, швырнув в индиговую ночь пригоршню золотых созвездий. В сумрачном переплетении теней между стволами тревожно фыркнул Дух, переступил копытами по хрусткой супеси и обратил к хозяину зажёгшийся багрянцем глаз. Упырь сам не заметил, как потянулся к сабле.

Конь Милэдона захрипел, откликнулись и вьючные лошадки. А из кустов раздался тихий, мелодичный посвист.

– Подойди к огню, – пригласил Данимир невозмутимо. – Здесь теплее, путник.

– Благодарю, – прошелестела тень, тихонько отделившись от соседнего ствола. Плащ скрывал фигуру, а шаперон – лицо. Бурое сукно дорожного костюма заминалось складками не в лад, как будто брошенная на жердь тряпка. Путешественник был чрезвычайно худ. В чем Адалин убедился, когда создание вытянуло к костру длинные иссушенные руки. Четырёхпалые ладони отдавали синевой.

Зеран смотрел на путника во все глаза, огромные на измождённом, заросшем бородой лице.

Из чёрной бездны капюшона раздался долгий, свиристящий вздох.

Глава 6. Праздник

Он сокрушенно выдохнул и устремил на Готгарда молящий взор.

Подпаленные локоны никак не желали укладываться в пристойную причёску и выглядели жалко. Челядники переминались у порога бестолковой, заворожённой гурьбой. Отакар, выспрашивавший подробности Гоминиума, которых Радимир не помнил, подзуживал дружков. Норбер строил ему мины одна другой свирепей, но унять любопытство упыря не получалось.

– Да не могу же я идти в таком виде! – возмутился Рад, вертясь перед выпуклым стеклом.

– Мессир Радимир, всё не так плохо, – заверил милосердный Готгард.

– Боевые метины почётны, – поддержал весёлый Отакар. – Пусть все знают, каков наш младший господин в деле!

Рад предпочёл бы, чтобы никто и никогда о том не ведал. Подробности произошедшего за Кромкой память сохранила сбивчивым, чумным калейдоскопом, мозаикой бессвязных вспышек. И самым ярким образом в ней рисовался брат. Чужой, смеющийся, надменный. «Лучше я умру», – прошелестел Рад, забывшись. Старший Адалин хохотал ему в лицо: «Убей меня, так хочет твоя королева». Ужелитак?

Злополучная фибула, и впрямь чересчур броская для мужского платья, мозолила глаза. Рад не нашёл ничего лучше, как, помучившись над запиской с лучину, отправить украшение Сэнатайн в качестве подарка.

Теперь же, идя праздничными коридорами, разукрашенными цветочными розетками, хоругвями и вымпелками, прикидывал, какое впечатление сей дар произведёт на Анику. Девица отличалась здравомыслием и удивительным для юной, трепетной особы хладнокровием, а последний разговор, как и предшествовавшая ему церемония с потайным выбором, заставили Адалина не на шутку призадуматься.

Чародейка – Князья великие, кто мог предположить? – со снисходительной улыбкой разрешившая ему сопроводить себя до ворот, могла и оскорбиться.

В попытке развеять сумрачные размышления Рад на ходу придумывал очередные вирши. Праздное рифмоплётство неизменно помогало. К тому же упражнения тренировали ум.

С Биртагиром Рад, перебиравший в голове рифмы для задуманного накануне ле12, столкнулся на ступенях лестницы, винтом прошивавшей занятую студиозусами Острую башню. Орэндайль сосредоточенно обдирал из гирлянды приглянувшиеся лилии, критически разглядывал и, сочтя недостойными, кое-как запихивал обратно. Всё это – балансируя на поперечной балке, распиравшей шахту спицей колеса гигантов. Не слишком удивлённый дикой выходкой дружка, Адалин тактично прокашлялся, игнорируя обильно сыпавшиеся сверху иголки и веточки.

Орэндайль нашёл наконец удовлетворивший его цветок, торжествующе гикнул, уцепился за поперечину, соскочил вниз и браво усмехнулся. Бутон выглядел неплохо. Сам Гира, пунцовый, растрёпанный и взмокший – куда хуже. Радимир укоризненно покосился на дружка.

– Оно того стоило? – уточнил он.

Биртагир живо закивал:

– Ещё бы! Вообрази, как я это буду рассказывать! Тут дважды караул проходил. И кастелян шастал, будто ему медовухой полито…

– И Мастер Ритуала, я уверен, тоже, – поддержал Рад угрюмо. – А то и кто из наставников.

– Вот им больше заняться нечем, – гоготнул Орэндайль, одинаково безучастный к проискам совести и здравого смысла. – Идём! Пока наши пташки не упорхнули без нас.

– Да уж, – припомнив недавние терзания, совсем помрачнел Адалин. – Ты знал, что Сэнатайн решила стать чародейкой?

– Нет, – потянул могучими плечами Орэндайль, прытко, аж через две ступени за раз, взбираясь по сбитой, неудобной лестнице.

Радимир предпочёл бы сбавить темп, предчувствуя не слишком благородный, мальчишеский румянец. Гира же о цвете щёк, как своих, так и товарища, думал в последнюю очередь. Улыбаясь во весь рот, он явно предавался фантазиям о предстоящем повествовании – вряд ли в стихах, но, памятуя о клятом Вызове, всё может статься – про свои акробатические подвиги.

– Я думал, мы… друзья? Почему она мне не сказала? – пожаловался Рад.

На вразумительный ответ он не рассчитывал. Однако Биртагир, одарив дружка неожиданно цепким взглядом, остановился и тряхнул пшеничной шевелюрой:

– А ты спросил? Хоть раз.

Адалин потупился, припоминая. По всему выходило, друзьями он в последнее время не шибко интересовался. Хитренько прищурившийся Гира выразительно кивнул: