Кромешник 2. По ту сторону зари
- -
- 100%
- +
– Во-во. Мы ж всё понимаем, Рад. Ты вечно где-то в облаках, а из живых тебя интересует лишь твой брат.
– Это… неправда? – возразил с сомнением отрок и вытаращился на снисходительно усмехнувшегося Орэндайля.
– Да всё нормально, Рад, – заметил тот с внезапно потеплевшей миной. – Он – герой, немудрено, что ты им очарован. Если б у меня был такой брат!.. В общем, девица Сэнатайн никому ничего не говорила. Но очень часто пропадала в мастерских. Ты был на оружейных практикумах, потому и не заметил.
Рад сокрушенно выдохнул. А Биртагир в задумчивости запустил пятерню в непослушные пшеничные вихры – шевелюра Гиры всегда напоминала помесь пучка соломы с ворохом кудели. И от вольного жеста не много потеряла.
– Да и ляд знает, что у них там в головах происходит! Поди разберись, – фыркнул Орэндайль авторитетно. – Князья вон, если сказам верить, тоже Жрицу не особо понимают. Да и не обязательно понимать!
– Ну, не знаю, – уклончиво пожал плечами совсем не убеждённый Рад. – Всё же странно, что она мне не сказала. Ещё этот Латарэт.
– А с ним-то что? – хмыкнул Орэндайль, пропуская гружёных корзинами слуг, сопровождаемых аж двумя солдатами при факелах и алебардах.
Странная процессия положенного удивления у юношей не вызвала. Рад слишком сосредоточился на размышлениях, а Биртагир, со свечу просидевший на балке, насмотрелся и не такого. Пришлые гистрионы из отважных, что рисковали появляться в Долине Олвадарани, размещённые где-то поблизости, таскали с собой инвентарь, вне постановок выглядевший откровенно дико и, порой, пугающе.
Адалин отмахнулся от своих мыслей – к чему ябедничать. Но Гира уже взял след.
– Если что, разговор короткий, – прикинул он нарочито свирепо. – Мы не в Стударме, менторы нас не разнимут. Вызов, и вся недолгая. А хочешь, просто ноги ему выдернем.
Рад укоризненно поморщился в ответ. Помнится, менторы воинственного Орэндайля тоже не слишком-то стесняли.
***
Королевский зал приёмов убрали к празднику и ярко осветили. Колдовские чаши и резные фонари с цветным стеклом источали благовонное мерцание.
Пышные охапки из королевских цветников венчали каменные вазы, пёстрые сладкоголосые птицы щебетали в тенётах позолоченных клетей. На деревянной галерее, опоясывавшей зал на уровне второго этажа, притаились музыканты, нежно пробовавшие струны в ожидании торжества. Бесценные драпировки и старинные гобелены услаждали глаз изящной красотой. Вербену и пахучий лапник разложили вдоль стен под резными лавками.
Радимир отметил изысканные платья и изящество манер степенно собиравшихся придворных, осанистых вельмож, прелестных Дам, гвардейцев Стяга и динстманнов. Поглядел на Сэнатайн с улыбкой. Упырица ответила непринуждённейшим наклоном головы. В узком венчике и мерцающей ажурной кисее, облачённая в зелёное платье с золотисто-багряной каймой, Аника напоминала лесную деву из баллады, жительницу полумифического Глемтскогена, вечно юную чаровницу, прикорнувшую среди цветов у ручья. Позумент браслетами охватывал предплечья, вился по несшитому с боков подолу верхнего платья. Принятая фибула радовала глаз.
Украшение предусмотрительная девица Сэнатайн приколола на груди, а наспех сочинённые вирши похвалила. Рад не поверил в искренность её слов, но благодарно улыбался.
Отрок намётанным взглядом определил среди пёстрой толпы вельмож тех самых, «всамделишных» менестрелей, прохаживавшихся взад-вперёд с лютнями, кротами и виелами. Приметил Орэндайля, шепчущегося в потёмках галереи с Горнард. Уворованную из замковой гирлянды лилию девица Стимбор изящно заткнула в украшавшую волосы сетку и выглядела счастливо смущённой. Аника тоже углядела парочку, но лишь сострадательно качнула головой. Радимир как раз собирался уточнить, чем вызвано странное выражение, не часто посещавшее личико курносой чародейки, когда звук труб затопил притихший зал.
Мастер Ритуала, предваряемый биричем Вэйдингом, пустился в пространные приветствия, витийствуя на все лады, превознося Её лучезарное Величество, Каменную Розу и Совет Высших, восславил троекратно Князей и милостивую Жрицу и объявил о начале празднества.
Музыка с галереи зазвучала громче, из разномастной, слепящей драгоценными шелками и аксамитами толпы придворных выплыли первые пары танцующих, оттесняя к стенкам не вовлечённых вельмож и дам. Выстроились сдвоенной колонной.
Радимир разглядел Янарьед Пирошиэль в роскошном лиловом туалете с алыми сполохами нижнего платья, мерцавшего в разрезах рукавов и несшитого подола. Нэарин Корсвиц в благородной терракоте. Аэлину Стимбор, одну из Дам, приближённых к Её Величеству, строгую матушку златовласой красавицы Горнард, в богато вышитом канителью наряде. Неподалёку же блистал дорогим сукном кафтана и Тайрэль, старший её сын. Гордо расправив плечи, самодовольно усмехался Микэль Аэтлирэ, правнук почтенного кастеляна Розы. Безупречно подвитыми кудрями встряхивал молодой Эваль Лаэрвиль, при одном взгляде на которого младшему Адалину сделалось неловко: вспомнились оплавленные за Кромкой и теперь увязанные в хвост волосы, а ещё следы на физиономии, так до конца и не выведенные примочками.
Но Радимир предпочёл отмахнуться от непрошенных сравнений и с поклоном обратился к спутнице. Ани, тоже пробежавшая взглядом по толпе танцующих, сдержанно кивнула. И улыбнулась так светло и ясно, что у Адалина странно затрепетало в груди, а лицо точно хвостом огненного заклятья зацепило.
Чародейка с грацией берегини выпорхнула к дамам, замыкая ряд. После блеска и роскоши именитых упыриц её сдержанная, исполненная достоинства прелесть напоминала нежную жемчужину. Рад с трудом вспомнил, как именно следует обращаться с ногами. И, не в последнюю очередь, что их нужно переставлять, причём, желательно, не по сапогам соседей и расшитым дамским подолам.
Под легковесными, точно крылья небожителей из древних сказов, заморскими шелками, изукрасившими свод, процессия плавно покачнулась в такт чарующим разливам свирелей и флейт. Заблестели, заволновались узорчатые складки пышных тканей, вспыхнули самоцветы и меха. Мелодия затрепетала вкрадчивыми голосами лютен и виел, ускорилась, а следом, послушные бархатному напеву, двинулись танцующие.
Радимир скользил среди пышности и великолепия, ароматных воскурений и цветов, прекрасной музыки и благородно-неподвижных лиц, точно во власти дивной грёзы.
Пары сходились и перемешивались, Сэнатайн, улыбаясь, грациозно оборачивалась, сверкала алмазами фибулы, алела лёгким румянцем и выглядела бесподобно. Лишь когда трубы загремели во второй раз и не к месту, забывшийся, как будто растворившийся в шагах и поворотах Адалин уловил странность, совершенно ускользнувшую от его внимания прежде.
Танец остановился.
Её Величества, князепосланной госпожи Долины Олвадарани, блистательной владетельницы Каменной Розы, прекрасной Айрин Равнсварт не было в зале. Мастер Ритуала объявил о начале праздника в отсутствие той, кто почиталась тут хозяйкой.
Процессия разомкнулась в два ряда, образовав коридор коленопреклонённых вельмож и присевших дам.
Радимир почувствовал, как бросилась в лицо кровь: он даже не заметил. Восхищаясь пышностью убранства, размышляя о Сэнатайн, Биртагире, опалённых волосах – он просто не обратил внимания. Выходит, Гира прав: он вечно витает где-то в облаках.
Королева Айрин, с головы до пят окутанная тёмным шёлком и тончайшей паутиной кружев цвета ночи, плыла среди подданных в сопровождении скромной свиты.
Князепосланную госпожу сопровождали трое: Канцлер Двора мессир Хэминд Тэрглофф, сухощавый, неизменно улыбавшийся вельможа в тёмном же, непритязательном кафтане и подбитом соболем лиловом корзне, сенешаль Талайбрин Стрэлэнд, Старший Приказ Её Величества, узкоплечий, с орлиным носом и холодными глазами, да ещё Меч – командующий Лучистым Стягом – Инэваль Аманир. Все трое выглядели мрачно. Как и сама королева, укрывшая лицо иссиня-черной кисеёй.
Венкэль Валдэн и Тивадар Латарэт, Первый и Третий Советники соответственно, выскочившие точно из-под пола в устье живого коридора, почтительно согнулись в поясных поклонах.
Рад, с перепугу чересчур внимательный, удивился, не досчитавшись среди осанистых вельмож мессира Гуинхаррэна, Второго Советника Её Величества.
Миледи Айрин, напоминавшая безутешную вдову, неторопливо проплыла по залу среди обмерших придворных, остановилась возле пышно обрамлённого цветами резного кресла, изображавшего здесь трон, обернулась и сложила у груди хрупкие, блестящим шёлком многослойных рукавов окутанные руки.
Радимир затаил дыхание: он чувствовал беду.
Бледный лик королевы едва просвечивал сквозь кружева накидки. Даже тонкий обруч венца как будто отливал смолой и пеплом. Госпожа Каменной Розы не поднимала глаз от пола. А Рад, не слыша труб и возглашений бирича, вглядывался в смутно различимые черты. И отмер он лишь на словах «измена» и «позор», что поползли по разодетой толпе змеиным шепотком.
«Измена».
Отрок стиснул кулаки – ладони предательски вспотели, а ногам вдруг стало подозрительно легко.
Королева властным жестом оборвала взметнувшееся вороньём волнение. По-прежнему не поднимая потупленных очей, Айрин заговорила тихим и печальным голосом:
– Сегодня, в радостный день верности и чести, когда молодые подданные принесли мне священные обеты Гоминиума и приняли знак, Великим Князьям и Милосердной Жрице угодно было раскрыть подлость, угнездившуюся у самого подножия моего престола. Проявить чудовищную язву, поразившую Совет, и обнажить предательство, вероломство и низость. И я благодарю Великих Князей за своевременное озарение, а Жрицу – за милостивую возможность искоренить очаг скверны, вытравить заразу, предваряя страшные последствия…
Радимир ошеломленно заморгал. Чёрные разводы кружев, покрывавшие лицо – дивной прелести маску неизбывной грусти, – двоились и как будто оживали. В этот миг младший Адалин, не задумываясь, зарубил бы негодяя собственноручно, стоило ей – прекраснейшей из королев – лишь указать предателя и подлеца. Несомненно подлеца. Ведь кто ещё дерзнул бы обмануть доверие столь совершенного создания.
Айрин вела рассказ, будто выплетала жуткий, завораживавший подданных узор. И ярость клокотала в сердце Адалина обжигающей смолой. Дивноокая владычица долины, как волшебная королевна в балладах менестрелей, столкнулась с неземным коварством.
– …его ближайшие приспешники, долгое время по наущению его вредившие короне, порочащие Трон и Долину, будут взяты под стражу немедленно и казнены…
Имена ошалевший Радимир знал, помнил лица или родовые знаки. И отроку казалось, будто, произнесённые, они с шипением оседают внутри слоем негашёной извести.
Зеран Милэдон, Даэриг Дормэрсет, Ирмэт Вардау, Андэйл Фарбет, Гристоф Блодвэн… страшный перечень всё не кончался.
А замыкали его несколько совсем юных подданных, пока ни в чём не обвинённых, но бдительно принятых «под присмотр» в связи с озвученными подозрениями. И среди них – удар, на миг выбивший дыхание из груди – самый младший Джебрик. Беспечный балагур, способный одним своим присутствием свести на нет любую ссору. Он часто заезжал в Стударм. Подсовывал Раду гостинцы, то от «стариков», то от брата. Улыбчивый Корнэль. Адалин до боли закусил и без того истерзанные губы.
– Изменник заключён под стражу. За былые заслуги перед королевством и в связи с оказанным правосудию вспомоществованием смертная казнь для него будет заменена пожизненной ссылкой в Северные Башни с лишением всех титулов и бенефиция. Домен предателя Каменной Розы перейдёт в собственность короны. Фамильный знак будет сожжён, а род предан забвению.
Вельможи, застывшие с окаменевшими лицами, безмолвствовали. Дамы, кажется, едва дышали, не смея поднимать голов.
Мелодичный голос королевы всё журчал многозначительным, взыскующим напевом, взывал к возмездию, хотя говорила дивноокая владычица Олвадарани о благодарности, о милосердии и любви. И, наконец, о празднике.
Повелительница Каменной Розы просила прощения – мыслимо ли это? – у юных подданных, чей светлый день столь вероломно омрачили. Гвардейцы в ответ грянули здравицу, зашумели, прославляя госпожу. А оглушённый Радимир продолжал стоять посреди загомонившей залы, пока рядом ни возникла мягким, вкрадчивым привидением заботливая Сэнатайн.
Глава 7. Кромка
В ночной тиши треск смолистых брёвен внезапно оттенил вкрадчивый и неприятный звук. Как будто копошились тысячи обеспокоенных жуков, перебиравших занозистыми лапками по панцирям бесчисленных собратьев.
Упырь выждал пару вздохов. Тварь у костра неспешно повернула чёрный зев колеблемого незримыми ветрами капюшона:
– Не лезь, Кромешник, – просвистело существо. Сухой клёкот, вибрировавший в пустоте шаперона, прокрадывался прямо в потроха, связывал их холодными узлами. – Он всё равно одной ногой за Кромкой.
– Что это? – прохрипел Зеран.
– Какой-то глупый дух, – с ледяной усмешкой отозвался Адалин, медленно вытягивая саблю. – Приблудился с Кромки.
– Я… я его вижу, – возмутился Милэдон.
Тварь засвиристела. Вислые края капюшона шевелились всё быстрее. Густая тьма сочилась в явь волосьями утопленниц.
Костёр взорвался ярь-медянкой, полоснул сосновые стволы прозрачным лазуритом. Данимир вскочил. Одновременно с ним взвилось в прыжке и тощее создание. А небо крутанулось посолонь.
Отставной командир Прихоти вовремя откатился в сторону из-под загребущих пальцев метнувшегося через огонь чудовища. Капюшон растаял лентами, обнажив вытянутую башку, осклизлую и белую, напоминавшую мясных червей, что пожирают падаль. Зеран полоснул тварь кинжалом снизу и отскочил, хотя не мог пошевелиться. Данимир ударом сбоку отбросил существо от тела командира, оставшегося в одеяле у позеленевшего костра. В искристом многоцветье чуждых небес горели уже знакомые зарницы. И воздух пах не хвоей и смолой, а терпким мёдом и колючим разнотравьем.
Упырь ударил саблей, рассёк опрелый бок кромешной твари. Та в ответ раззявила коричневые жвала, блестящие остриями пик.
Истошный, жуткий вой, исторгнутый созданием, уложил траву на дёрн и пошатнул деревья. С чёрных скал поднялись на крыло неузнанные страховидла. Милэдон выхватил головню из костра и наудачу ткнул в чудовище. Создание зашипело и плавно откачнулось вбок, ушло из-под удара. Данимир закрутил саблей, подступился к внезапно зыбкому врагу. Погань то теряла плотность, то вновь загустевала. И потихоньку подбиралась к бесчувственному телу Милэдона.
– Отдай его, – провыло существо.
– Иди в Заземье, – огрызнулся Адалин. Сабля вошла в седую плоть без сопротивления, как в гнилую воду. Плеснуло чернотой.
Коричневые жвала хватили воздух вхолостую.
Данимир отсёк безликий вырост на месте головы создания, нащупал на груди охранный периапт кудесника из Армандирна. Яр’Берир – странствующий чародей и рыцарь-змееборец, – поднаторел в истреблении чудовищ, а на досуге не брезговал поторговать диковинами из-под полы. Но периапт «драконье око» он Данимиру честно проиграл и очень о том сокрушался. Теперь же «око» послушно озарило притихшую окрестность вспышками небесного огня, спалив остатки твари и просветив обескураженного Милэдона, как шёлковую простыню.
Зеран обмер, уставился во все глаза на собственное тело, укутанное одеялом у всё ещё зелёного костра. Медленно перевёл взгляд на Упыря. Тот, брезгливо отирая саблю плащом, тяжело вздохнул.
– Что происходит? – выдал Милэдон, несмело приближаясь к собственным останкам.
– Кромка, – коротко ответил Адалин. – Ты… только что оставил бренный мир.
– А это что?
Упырь взглянул на призрачные ноги командира, в посмертии вернувшего былую стать. На голенях повисли несколько обсидианово блестевших, исходивших ржавым дымом пиявиц в полторы пяди каждая. Раздутые веретёнами тела пульсировали, раззявленные пасти жадно прогрызали плоть. По бледной коже Милэдона ядовитыми слезами тёк изжелта-серый гной.
– Хм, – Данимир потёр колючий, потихоньку зараставший подбородок. – Причина твоих бед с ногами. Полагаю, творение рук придворных палачей.
– Они жрут меня! – возмутился Зеран.
Упырь кивнул. Бывший командир завис над телом. Прозрачные сияющие нити ещё соединяли плоть и дух.
– Что ж, я теперь Кромешник, – подумал вслух Адалин и мрачно улыбнулся изумрудному сиянию чужих небес. – Ты не уйдёшь за грань.
Милэдон недоверчиво пожал плечами, попробовал стряхнуть пиявок сам. Данимир жестом велел ему остановиться. Обогнул костёр, шурша подошвами по зыбкому песку, что змеями скользил среди то исчезавшей, то возникавшей вновь осоки и белых, окатанных до слюдяного блеска маленьких камней.
– Беггервран из Драб Варьяна говорил, – начал Упырь негромко, опускаясь на корточки у полусгнивших ног, – что любой недуг можно излечить, отделив его зерно, договорившись с духом. Выходит, ведун был в чем-то прав. – Он поднял голову и вгляделся в полупрозрачное суровое лицо. – Зеран, будет очень больно. Я верну тебя обратно и сожгу «болезнь». Но…
Командир понятливо кивнул и стиснул пепельные губы.
Данимир вытащил из-за голенища нож, на пробу кольнул одну из разжиревших тварей остриём. Та на мгновение отлипла от ноги, неловко извернулась и жутко зашипела круглой, унизанной отравленными иглами зубов, зловонной пастью. Упырь лишь крепче стиснул «око» в шуйце: подобного он прежде не видал, но в Драб Варьяне присутствовал при «исцелении». И теперь надеялся, что правильно всё понял и запомнил.
Шаманы чаще «уговаривали» духов курениями, заговорами и трещоткой. А заблудившиеся в Кромке души выводили из лабиринта снов на свет костра. Но теперь, под малахитовыми небесами, среди слоистых кос ползущего со дна долины серого тумана, Данимир сильно сомневался, что ему поможет погремушка.
«Око» в ладони заскрипело первыми, пока лишь щекочущими плоть зарядами пленённых молний. Милэдон судорожно вздохнул… и канул в слепяще-белой вспышке небесного огня. Не ожидавший столь выразительного светопреставления Адалин отшатнулся и чудом сам не упал в костёр. Зелёные зарницы танцевали в небе. Седое иномирье всколыхнулось, туман отпрянул, а в отвесной черноте окрестных скал зажглись цветные жилы, засветились нанесённые неведомой рукой рисунки, знаки и черты…
Очнулся Данимир на краю прогалины у обожжённого соснового ствола. Ночная мгла приятно остудила кожу. Костёр, едва тлевший в полутора саженях, мрак не разгонял, а звезды схоронились за войлочно-густыми облаками. Но Упырю эта тьма, прозрачная, знакомая, родная, вовсе не мешала.
Зеран вытянулся на одеяле, бледный, заметно подпечённый, но живой.
– Выходит, ты смирился? – усмехнулась рядом уже привычная отрубленная голова.
– Надоело вас хоронить, – отозвался Адалин, с трудом приподнимаясь.
Поземыш, спрятавшийся от безликой твари на седле, шмыгнул к хозяину и вскарабкался под плащ. Дух одобрительно всхрапнул, измученные лошади укоризненно фыркали и тихо, тонко ржали.
– Трогательно, – Валтар рассмеялся. – Ты громко объявил о себе сейчас, Кромешник. Жди теперь ещё гостей. И… проведай тогда уж Голоземье.
***
Сумеречный лес затаился подстерегающей добычу рысью.
В скрипучих, голых по весне ветвях скользили пепельные тени. Свет луны – тот ещё предатель – обращал рощу в призрачное навье царство.
Выжлецы, губошлёп Элько и плешивый увалень Жигода, помалкивали и заполошно озирались. Рагва светил себе оранжевым огнём, летящим у плеча. Вадан только слушал, пытаясь уловить дыхание леса, напев, что ни с чем не спутать. Но сама земля тут будто бы погибла. Сгнила до срока.
– Упыриный мор, – сердито плюнул на сторону Элько.
Вальфэ давно понял, что тот боится тишины. И только улыбнулся в кисельном мраке гиблой рощи. Скрип веток под неосторожными шагами этих дуболомов, сопение и недовольное, уже почти испуганное бормотание тонули в липкой тишине. «Упыриный мор» делу не помог. Рагва что-то буркнул. Горазд помянул Яруна.
Псы Иргибы присмирели, поджали куцые хвосты и явно собирались драпать со всех лап при первой же оказии.
Урочище – вот слово, приходившее на ум в оглохшей ночи.
Давненько упыри не собирались такими стаями посреди равнины. Почитай, в самом сердце человеческого царства. Не на проклятых болотах и гиблых пустошах, а тут, среди мирных, не запачканных скверной людских дубрав и буковин к западу от Сердаграда. А Рагва всё не желал оповестить Сартан.
Под сапожищем Жольта оглушительно сломалась ветка, так что здоровяк покрепче перехватил буздыган, а Рагва, выцедив ругательства сквозь зубы, навесил ещё несколько огней. В колдовском свете Вадан быстро осознал ошибку. Хрустеть так ветки не умели. Отряд шёл по ковру из кое-как обглоданных костей, припорошённых бурой опадью и мхами. Свидетельство обильных нечестивых пиршеств Линтвара наконец-то убедило:
– Об этом стоит написать в столицу…
Вальфэ успел лишь хмыкнуть. Справа, по-бабьи тонко, возгласил Элько. Рагва широко отмахнулся колдовской волной, заодно с упырями опрокинув пару чахлых деревцев, дававших им укрытие. Твари, ломко выбираясь прямиком из-под земли, клацали железными зубами, таращились светящимися зенками и неистово рычали. Жигода выдал что-то вроде боевого клича. Горазд уже размахивал огромным топором. Но против полчища голодных навий им было бы не устоять. Вадан мельком глянул на Линтвара. Рыжий явно пришёл к схожим выводам. Метаемые силой мысли вязы наносили больший вред отравленному лесу, чем колченогим плотоядным мертвецам.
Вадан закрыл глаза, не желая видеть, как умертвия сожрут их небольшой отряд: «Ар Рэго, князь князей, отвори мне путь. Пошли на помощь…» – он не успел закончить. Врата распахнулись сами. Истончённая, отравленная грань охотно отворила иномирье.
Вот загорелся фиолетовым огнём топор могучего Горазда, а сизый дым увенчал рогами бритую макушку. Вот Элько ликующе возвысил голос и перначом расшиб умертвию башку, врубился, бешено вращая булавой, в клокочущую прорву. Добродушный Жольт оскалился, отбросил буздыган и принялся рвать упырей голыми руками. Линтвар скручивал само пространство, а в голове на миг оторопевшего имтильца полыхнуло чернотой, и низкий, страшный голос сказал короткое «Вай-ирэн арг» – «повелеваю убивать» на древнем языке.
Мрак затопил упырий лес. Вальфэ оцепенело наблюдал, как рубит, рвёт, сжигает и ломает полуистлевших чудищ, исходящих прахом и коростой, тот пришелец из-за Кромки, что занял его место. Как отрывает головы, проламывает грудные клетки, испепеляет чёрно-огненным прикосновением зловонные сердца. Как одержимый Линтвар в исступлении выкрикивает слова призыва. И княжеские слуги всё большим числом просачиваются в явь.
– Во славу Ар Рэго! – вопль вырвался из его глотки, но принадлежал он другому и ошпарил жидким оловом гортань.
Наверно, Линтвар знал.
Ллакхар из древней и влиятельной семьи, из первородных колдунов, что сошли с утёсов, не мог не заподозрить одержимость, не мог не ощущать последствий в собственной душе. Вадан раз за разом запускал им в головы слуг Ар Рэго, того, за почитание которого по законам Миридика полагалась смерть; кого не смели вслух прославлять даже в Шаа-Дане; чьи святилища и Дымные круги разрушили и осквернили по велению Сартана, а жрецов распяли на столбах вдоль побережья от Ставмэна до западных отрогов; чьё имя предали забвению столетия назад.
Ему, проклятому колдунами богу, обязаны победами и «хлопцы», и Линтвар.
Самообладание вернулось к Вадану лишь днём, когда чудовищная сила утолила ратный голод, а присутствие под сводом черепа сменилось умиротворением и тихой благодатью.
Лес догорал. Кромка затворилась. Рагва с Гораздом и Элько вломились на хутор углежогов, выловили трёх перепуганных, снулых парней и девку. Таких в народе кличут остроклыки. Свободные вампиры, что обыкновенно живут в Коммуне за Туманным Кряжем. Жольт с Жигодой добивали упырей. Линтвар велел привязать добычу к жердям забора.
– Зачем вы создавали еретников? – наддав сапогом в лицо сутулому чернявому мальчишке, на вид едва разменявшему шестнадцать вёсен, спросил со злостью рыжий.
Вампир выплюнул осколки зубов, вполне обыкновенных, разве что чуть крупноватых, испачкал гладкий подбородок грязно-бурым. Запавшие глаза горели, но не ненавистью или безумием, а чистой лихорадкой. Его белокурый соплеменник что-то зашипел, бессмысленно тряся башкой. Грязные и болезненно-худые, все четверо не походили на создателей армии оживших мертвецов.
– То не мы! – прохрипела девушка. – Еретники пришли… с северо-востока. Мы прятались от них. С седмицу ничего не ели и не пили!
Элько тоже пнул в лицо, только упырицу. Девчонка даже не смогла толком увернуться, вскрикнула и захлебнулась.
Вадан подошёл к Линтвару:
– Она не врёт.
Рыжий угрюмо сдвинул брови, критически осмотрел разворошённый хутор, следы бессмысленных, тупых атак нежити и тощих отроков, привязанных к забору. Элько методично бил девчонку. Привлечённый криками Жигода с ухмылочкой остановился рядом посмотреть.